Взгляд Незнакомки V

Взгляд Незнакомки V

Глава 5. Тишина

Я знал этот город. Я знал этих женщин. Я знал все их уловки, все улыбки, все «случайные» встречи. Я был уверен, что меня уже ничем не удивить. Я вёл счёт, как бухгалтер, записывал имена, даты, оценки по десятибалльной шкале. Я был коллекционером, который думал, что видел всё. А потом я увидел её. И все мои записи стали пылью.

Я сидел на кровати, сжимая в руках её платье — чёрное, дешёвое, но на ней оно было платьем королевы. Я вдыхал запах, который уже почти выветрился, но всё ещё держался за ткань, как последний гость, который не хочет уходить. Я чувствовал себя глупцом, который потерял нечто, чего даже не успел назвать своим. Я взял дневник, открыл на последней странице, где было 348 имён, и понял: все они — просто черновики. Одна ночь с ней перечеркнула всё. Я закрыл дневник. И больше никогда его не открывал.

Я не знал, сколько я просидел так — возможно, час, возможно, день. Время потеряло смысл. Я смотрел в стену, и мне казалось, что я вижу её глаза, её улыбку, её руки, которые обнимали меня. Я слышал её голос, её шёпот, её смех. Я чувствовал её дыхание на своей шее. Она была повсюду — и нигде одновременно.

Я вышел из квартиры. Я не знал, куда я иду. Ноги сами несли меня, как несли уже несколько дней. Я прошёл мимо кафе, где мы сидели, мимо улицы, где она шла босиком, мимо места, где я впервые увидел её. Город был тем же, но он стал чужим. Он больше не говорил со мной. Он молчал, как и я.

Я остановился у входа в фавелу. Она была передо мной — огромная, шумная, живая. Тысячи домов, переплетённых узкими улочками, лестницами, проводами. Я знал: она где-то там. И я начал искать.

Первая фавела — Росинья. Она взбиралась на склон, как огромное животное, покрытое чешуёй из жести и бетона. Узкие улочки, извивающиеся между домами, были похожи на вены, по которым текла горячая кровь жизни. Воздух был густым, пропитанным запахом жареного мяса, влажного белья и выхлопных газов. Голоса смешивались с музыкой, лай собак перекрывал крики детей, и всё это поднималось вверх, к небу, которое казалось слишком низким для такого количества страстей. Я шёл по этой вене, и каждый шаг отдавался в груди глухим стуком. Я спрашивал о ней — у старух, которые сидели у дверей, как древние изваяния; у детей, которые играли в футбол на пыльных площадках; у торговцев, которые выкрикивали свои товары, не умолкая ни на секунду. Я описывал её: каштановые волосы, изумрудные глаза, татуировка птицы на лодыжке, серебряная звёздочка на шее. Они качали головами, пожимали плечами, отводили взгляды. Розана. Они не знали такой. Или не хотели говорить.

Вторая — Видигал. Здесь я узнавал каждый угол, потому что здесь мы встретились. Я поднимался по той же тропе, где она стояла у дороги, где я отогнал машину. Теперь это место казалось мне чужим — как сцена, на которой я был зрителем, а не актёром. Дома лепились друг к другу, как соты, и в каждом окне я искал её лицо. Но везде были только чужие лица, чужие голоса, чужая жизнь. Запах жареного банана смешивался с запахом канализации, и этот контраст был так же резок, как контраст между той ночью и этим утром. Я спрашивал, и мне отвечали: не знаем, не видели, уходи.

Третья — Шапеу-Мангавейра. Она была старше других, с более широкими улицами и более обветшалыми домами. Здесь время останавливалось. Каждая трещина на стене хранила историю, каждый балкон помнил чей-то смех. Я шёл по этим улицам, и мне казалось, что я иду по следам, которые ведут в никуда. Я чувствовал, как усталость наливает свинцом мои ноги, но я не мог остановиться. Я должен был найти её. Я должен был хотя бы попытаться.

Четвёртая — Кантагалу. Она была похожа на лабиринт, где каждый поворот вёл в тупик. Стены домов были покрыты граффити, яркими и агрессивными, как крики о помощи. Я смотрел на них, и мне казалось, что они говорят со мной, но я не понимал их языка. Я сел на камень, посмотрел вниз на город, на океан. И понял: я никогда не найду её. Она не хочет, чтобы я нашёл её.

Пятая — Морру-ду-Азембле. Она была самой маленькой, самой тихой. Здесь не было музыки, не было криков. Только тишина, которая давила на уши. Я обошёл её всю, каждый закоулок, каждую лестницу. Я смотрел на лица женщин, которые, казалось, были похожи на неё, но они не были ею. В конце я сел на ступени старой церкви. Я смотрел на закат — оранжевый, золотой, как тот, в котором я впервые увидел её. Я закрыл глаза. И я знал: я никогда не найду её. И это было моей судьбой.

Вместо неё я встретил другую.

Она сидела на ступенях неподалёку — молодая девушка с длинными чёрными волосами и тёплыми глазами. Она смотрела на меня, и в её взгляде не было любопытства, было только понимание. Я подошёл к ней, и в моей руке была фотография — единственная, которую сделали в баре на полароид. Я показал её девушке.

Она взяла фото в руки и долго смотрела на него. Её глаза расширились — она узнала её. Я видел это по тому, как дрогнули её пальцы, как она закусила губу. Но когда она подняла глаза, она сказала:

— N;o conhe;o. (Не знаю.)

Она солгала. Я знал это. Но я не стал спрашивать больше. Я понял: она не хочет говорить. Или не может. Я взял фото обратно и сел рядом с ней. Мы сидели молча, глядя на закат.

— Voc; est; perdido? — спросила она. (Ты потерялся?)

— Потерял, — ответил я на английском. — Я потерял женщину.

— Ela morreu? (Она умерла?) — спросила она.

— Нет. Она жива. Я просто не могу найти её.

Девушка кивнула, как будто понимала.

— ;s vezes as pessoas n;o querem ser encontradas (Иногда люди не хотят, чтобы их находили).

— Я знаю, — сказал я. — Но я должен попытаться.

— Voc; a ama? (Ты её любишь?)

— Люблю. Не знаю за что. Не знаю почему. Просто люблю.

Она улыбнулась, и в её улыбке была та простота, которую можно найти только у тех, кто не боится говорить правду. Она взяла меня за руку — её пальцы были тёплыми, как у Розаны, но другими. Они не заставляли моё сердце биться быстрее. Они просто были. И в этом было утешение.

— Voc; n;o vai encontrar ela (Ты не найдёшь её), — сказала она. — Mas voc; vai aprender a viver com isso. (Но ты научишься жить с этим.)

— Я не хочу учиться, — сказал я. — Я хочу найти её.

— Voc; j; a encontrou, — сказала она. — Ela est; dentro de voc;. (Ты уже нашёл её. Она внутри тебя.)

Мы сидели молча. Я смотрел вниз на город, на огни, которые зажигались один за другим, и мне казалось, что каждый из них — это чья-то жизнь, кто-то любит, кто-то страдает, кто-то ищет. И я не был один. Я просто был один из них.

— O que voc; vai fazer agora? (Что ты будешь делать сейчас?) — спросила она.

— Я не знаю, — ответил я. — Может быть, поднимусь к Христу. Там видно весь город.

— O Cristo ; um bom lugar para pensar, — сказала она. — L; voc; pode ver tudo. (Христос — хорошее место для размышлений. Там можно увидеть всё.)

Она встала, отряхнула платье и посмотрела на меня.

— N;o se esque;a de que voc; n;o est; sozinho (Не забывай, что ты не один).

Она ушла. Я смотрел ей вслед, и мне казалось, что её слова остались со мной — как лёгкий ветер, который не уносит, но освежает...

Я поднялся к статуе Христа. Дорога вилась по склону горы Корковадо, и каждый поворот открывал новую панораму: сначала кварталы Копакабаны, затем Ипанема, затем весь этот гигантский город, раскинувшийся между горами и океаном. Воздух становился чище, прохладнее, и я чувствовал, как с каждым шагом я оставляю внизу не только город, но и часть своей боли. Я шёл медленно, потому что хотел запомнить этот путь — как запоминают последнюю страницу книги, которую не хочется закрывать.

Статуя появилась передо мной внезапно — огромная, белая, с распростёртыми руками, как будто она обнимала всё, что было внизу. Она была сделана из камня, но казалась живой, дышащей. Ветер касался её лица, и мне казалось, что она смотрит на меня с той же тишиной, с какой я смотрел на город. Я подошёл к самому краю смотровой площадки и посмотрел вниз.

Город лежал передо мной, как огромная карта. Я мог видеть океан, пляжи, фавелы, горы, небоскрёбы. Я мог видеть весь путь, который я прошёл — от Ипанемы до фавел, от пляжа до этой вершины. Я стоял у ног Христа, и мне казалось, что он смотрит на меня с той же тишиной, с которой я смотрел на город.

— Я не знаю, почему я здесь, — сказал я в пустоту. — Я не знаю, зачем я ищу её. Я не знаю, что я буду делать, если найду её. Я просто хочу видеть её. Я хочу знать, что она жива, что она счастлива. Даже если не со мной.

Ветер ответил мне шёпотом, который я не мог разобрать. Но я знал: он слышит меня.

Я стоял так долго, пока солнце не начало клониться к закату. Тени стали длиннее, воздух прохладнее. Я смотрел на город, и впервые за все эти дни я почувствовал нечто иное, кроме боли. Я почувствовал смирение. Не поражение — смирение...

Вернулся на пляж Копакабана. Я прошёл вдоль всей береговой линии от Поста 1 до Поста 6. Волны накатывали с неизменным ритмом, который был старше любого из нас, и я чувствовал, как ветер касается моего лица, неся с собой запах соли и водорослей. Песок был тёплым, даже в этот вечерний час — он хранил тепло дня, как хранят тайну. Я шёл, и каждый шаг был шагом в прошлое или в будущее — я не знал. Я шёл, и мне казалось, что я оставляю позади ту ночь, которая была в моей жизни. Но она не отставала. Она была со мной — как тень, как дыхание, как биение сердца.

Копакабана в этот час была прекрасна своей обыденностью. Дети играли в футбол у самой воды, влюблённые сидели на парапете, старики играли в шахматы под навесами. Жизнь шла своим чередом, не замечая моей боли. И это было правильно. Я не должен был требовать, чтобы мир остановился из-за моей потери. Я должен был научиться идти с ним в ногу.

Я сел на песок напротив Сахарной Головы. Она была передо мной — огромная, тёмная, с золотыми отблесками заката. Она стояла в океане, как древний страж, который видел сотни лет и тысячи историй. Её склоны были изрезаны трещинами, в которых прятались тени, и я смотрел на неё, и мне казалось, что она — как наша любовь: твёрдая, одинокая, но невероятно красивая. Волны разбивались о её подножие, и этот звук был похож на вздох — бесконечный, терпеливый, принимающий.

Я смотрел на неё, и вдруг понял: я не буду её искать. Я позволю ей уйти. Потому что я люблю её. И если я продолжаю искать её, я не даю ей быть свободной. А если я действительно люблю её, я должен дать ей свободу. Даже если это значит, что я никогда не увижу её. Я должен отпустить её. Она не должна быть моей. Она должна быть самой собой.

Я открыл глаза и посмотрел вдаль, на океан, на Сахарную Голову. И мне показалось, что я слышу её голос:

— Tudo bem, russo. Estou bem. (Всё хорошо, русский. Я в порядке.)

— Я знаю, — прошептал я. — Я тоже буду в порядке.

Я знал, что это неправда. Я не буду в порядке. Я буду помнить её всегда, и это будет моим даром и моим проклятием. Но я также знал, что я смогу жить с этим. Я смогу дышать, ходить, улыбаться. И иногда, когда я буду смотреть на закат, я буду видеть её глаза. И этого будет достаточно.

Я сидел на песке, и волны накатывали и отступали. Океан был бесконечным, и я знал: она никогда не вернётся. Но я также знал: я никогда не перестану её любить. И в этом была моя свобода. И в этом было моё спасение.

Я поднялся. Отряхнул песок с брюк. Я взял её платье — оно всё ещё было в моей сумке — и на мгновение прижал его к лицу. Запах был почти неуловимым, но он всё ещё был. Я знал, что я сохраню его всегда. И однажды, когда я буду старым, я открою его и вспомню ту ночь. И это будет самым драгоценным воспоминанием, которое у меня есть.

Я шёл по набережной, вдоль океана, обратно в свою квартиру. Город жил своей жизнью — шумной, яркой, безграничной. Я был его частью, но я не был в нём. Я был в себе. В своей любви. В своей памяти. И это было единственное место, где я действительно мог быть.

Где-то там, в фавеле Видигал, среди шума и запахов, среди жизни, которая никогда не останавливается, живёт женщина, которую я никогда не увижу. Она не знает моего имени. Она не знает, что я помню каждую секунду той ночи. Но я знаю, что она существует. И этого достаточно.

Я остановился у парапета набережной, где когда-то стоял и смотрел вниз, думая о ней. В руках я держал её платье — чёрное, простое, которое она оставила в моей квартире. Я смотрел на него, и в моей душе было что-то большее, чем боль. Было спокойствие. Было принятие.

Я посмотрел на свои руки. Они пустовали. Я разжал их, позволяя платью упасть в воду. Оно качнулось на поверхности — тёмное пятно на золотой воде заката. Волна подхватила его и понесла в океан. Я смотрел на это, и всё, что осталось от моей ночи с ней, исчезало в море, как и она сама.

Я смотрел на закат. И я улыбнулся. Впервые за долгое время — легко, как будто внутри меня что-то отпустило. Я не знал, что будет завтра. Я не знал, увижу ли я её снова. Но я знал, что я никогда не забуду её. И этого было достаточно. Она была моей любовью. И я отпускал её в океан, в небо, в вечность.

Я закрыл глаза и прошептал слова, которые пришли из глубины:

Elle a des yeux qui brulent la nuit,
Et des cheveux que le vent denoue,
Elle est partie comme une pluie,
Et je cherche son visage partout.

J'ai compte les femmes comme des pierres,
Mais elle n'etait pas une parmi les nombres,
Elle etait l'ombre et la lumiere,
Elle etait la vie et la mort dans l'ombre.

Je l'ai laissee partir avec la maree,
Et je sais qu'elle vit quelque part,
Dans une favela, sous les etoiles,
Avec ses yeux couleur de hasard.

Et je reste ici, seul et libre,
Avec sa memoire comme seul ami,
Car elle est la femme que j'ai choisie,
Et je l'aime au-del; de la vie.[1]

— Прощай, Розана, — сказал я тихо. — Спасибо тебе за эту ночь.

И я пошёл домой. В своё будущее, которое больше не было пустым. В ту жизнь, которую я должен был прожить. С её памятью внутри меня.

Я шёл вдоль набережной, и каждый шаг уносил меня дальше от той ночи. Но она не становилась дальше. Она жила во мне — в биении сердца, во вкусе шампанского на губах, в запахе клубники, смешанной с солью. Я знал: я никогда не перестану её искать. Даже когда перестану искать — я буду знать, что она есть. Где-то там, в фавеле, среди шума и цвета, среди жизни, которая не останавливается ни на секунду, живёт женщина, которая стала моим личным бессмертием. Она не знает моего имени. Но я знаю: она чувствует, что где-то есть мужчина, который любит её больше жизни. И это — единственное, что имеет значение.

Примечания:

[1] перевод с французского:

У неё глаза горят ночью,
ветер распускает волосы,
она ушла, как дождь,
и я ищу её лицо везде —
в лужах, в витринах, в пустых стаканах,
но это не поиск, это привычка.

Я считал женщин, как камни,
но она не была числом,
она была тенью и светом,
жизнью и смертью в одной упаковке,
и это не метафора, это просто
ощущение, которое не продаётся.

Я отпустил её с приливом,
и знаю, что она живёт где-то
в фавеле, под звёздами,
с глазами цвета случая —
и это не романтика, а просто
география, которая не имеет значения.

А я остаюсь здесь — один и свободный,
с её памятью, как единственный друг,
потому что она та, кого я выбрал,
и я люблю её за пределом жизни,
но это не подвиг, это просто
способ не сойти с ума от тишины.