Сказка о даче

В самой середке СНТ, где тропинки, словно ленточки, сплетаются да к реке бегут, стоял дом — не пышный, не высокий, а такой, будто из самой земли вырос да корнями в неё врос. Не велик был приусадебный участок вокруг него, да зато ладно устроен: каждая пядь земли тут своё дело знала, ни одна травинка зря не росла.
Огорожен участок был плетнём невысоким, из гибких прутьев сплетённым. Кое;где плетень чуть покосился, да не от слабости — от долгих лет да ветров, что его гладили да проверяли на крепость. А в щели меж прутьями пучки полыни да можжевельника вплетены были — не для красы, а по старому обычаю: чтоб лихо в дом не заглядывало, чтоб беда стороной обходила.
Сам дом — сруб из брёвен тёмных, смолистых, дождями и солнцем закалённых. Пазы меж брёвнами мхом да паклей проконопачены: ни один злой сквозняк не проскользнёт, ни один холодный шёпот зимы в избу не проберётся. Крыша круто вверх вздымалась, будто богатырские плечи расправила, чтоб любую тяжесть стряхнуть. Солома на ней лежала толстым слоем, а местами и дёрн сверху лёг — словно сама земля дому тёплый плащ накинула. На коньке крыши резной конёк застыл — простенький, деревянный, а глядит строго, будто часовой: не идёт ли беда, не крадётся ли лихо?
Окна в доме были невелики да посажены низко — не для того, чтоб на дальние дали любоваться, а чтоб тепло беречь да уют хранить. Наличники резьбой нехитрой украшены: зубчики да волны, круги, будто солнышки застывшие, — словно хозяин хотел хоть по капельке света в дом удержать, чтоб и в тёмные дни светло было. Краска на наличниках — охристая да синяя — кое;где облупилась, да узор всё равно читался, будто старинное слово, что время стереть не сумело.
Крыльцо чуть накренилось, да держалось крепко: ступени до тёмного блеска вытерты были — столько ног по ним прошло: и с вязанками дров поднимались, и по утренней росе сбегали, и к рассвету торопились, и в сумерках возвращались, когда тени по углам прятаться начинали. Сбоку от крыльца колодец с журавлём стоял: длинная рука его в небо тянулась, будто до звёзд достать хотела, а ведро тихо висело, терпеливо ждало часа, чтоб в холодную глубину нырнуть.
На участке, меж домом да плетнём, грядки виднелись: подсолнухи тяжёлые, к земле склонившиеся, будто устали солнышко на плечах держать. Между грядками тропинка узкая вилась — столько раз по ней ходили, что земля твёрдой стала, как камень, и сорнякам ходу не давала. У самого крыльца лавка старая стояла, от дождей потемневшая: на ней посидеть можно было в тихий час, послушать, как ветер в соломе шепчет, да почувствовать, как деревня ровно дышит.
А вокруг, куда ни глянь, жизнь дачная раскинулась: избы соседские, огороды, тропинки, что к реке да в лес убегают.
Стоит Владимир Анатольевич перед калиткой, дачей своей любуется, руль лисапеда своего поглаживает.  Почему лисапеда?  А как ещё на дачу в наше время попадать прикажете, количество бензина ночью с огнем не сыщешь по бензозаправкам, а днем и того хуже?  А по квоте десять литров в день на автомобиль положено, а этого и на полдороги до дачи не хватит. Вот и приходится на лисапеда ездить.  Нет, вы не подумайте, Владимир Анатольевич не прямо от дома на своем железном коне приехал, сначала с ним на чугунке трясся, а уже от полустанка на друге двухколесном. Отворил Володя большие ворота, кои для автомобиля приспособлены были, да завел лисапед в гараж прямо к ним пристроенный. А что?  Тоже ведь транспорт, а значит должен на нужном месте стоять.
Прошел он в саму горницу. Верите, как только переступил порог дачного домика — будто в иной мир шагнул.
В прихожей пахнет сухой ромашкой и тёплым деревом: на крючках висят плетёные корзинки да старенький холщовый плащ, а под ними — пара стоптанных башмаков, что знают каждую тропинку в округе. Пол — из широких досок, потемневших от времени, и каждая половица отзывается тихим скрипом, словно шепчет давние сказки.
Проходишь дальше — и попадаешь в горницу, светлую, будто пронизанную солнечными лучами. В углу стоит камин, белый как снежная гора, с узорной изразцовой каймой; кажется, будто в этих узорах спрятаны целые истории про жаркие дни и морозные ночи. У окна — широкий стол, накрытый скатертью с вышивкой: по краям бегут синие васильки, будто сбежали с ближайшего луга.
У стены приютился шкаф, и из щели выглядывает краешек вышитого полотенца — будто зовёт заглянуть и отыскать в недрах что-то чудесное. Рядом — кровать, укрытая лоскутным одеялом, пёстрым, как осенний лес: тут и багряные, и золотистые, и медовые лоскутки, сшитые заботливыми руками.
На полках вдоль стен книги старые, которым в квартире делать нечего, стеклянные банки с сушёными травами, пучки зверобоя и мяты, связки лука и чеснока, что висят, словно волшебные обереги, да всякая разная ерунда опять же из квартиры привезенная и называемая одним словом: пылесборники.
Осмотрелся Владимир свет Анатольевич да вытащил из приготовленной заблаговременно стопки лучину, да поджог ее родную.  Почему лучину?  Да потому что свет нынче дорог, а керосина для лампы, как и бензина недостать.  Можно было бы камин зажечь, но дрова тратить на осветление светелки не хотелось.  Их же потом покупать и пилить нужно, а бензопила давно уже пот понятным причинам лежала мертвым грузом в сарае, а обычной пилой пилить дрова сильно умаешься, так что лучиной освещать дом было сподручнее.
Давно Владимир Анатольевич не был на даче.  Ой давно.  Трава на участке уже голову стада поднимать, грозя поглотить все что усилиями человеческими сделано было. А это значило, что нужно первым делом не шашлык жарить было, а покосить траву. Пошел хозяин дачи в сарай, стоит там, приспособления для косьбы подбирает.  А тут и бензокосилка стоит, и тример электрический, но и то, и то сейчас дорого и дефицитно. И что теперь делать?  Не косить нельзя. Посмотрел он на все свое хозяйство, взял руки обычную косу и пошел косить траву.
Стоит он среди высокой травы, футболка дырявая старая, на дачу сосланная на плечах белеет, а в руках — коса лихая, острая. Размахнётся работник — и коса поёт, рассекая воздух звонким свистом, словно птица крыльями взмахнула. Лезвие скользит по траве легко, будто не по стеблям идёт, а по шёлку. Трава ложится ровными волнами, будто море уснуло под рукой умельца: клонится, шелестит и падает, укладываясь в аккуратные ряды.
Солнце над дачей играет, лучи в стальной кромке косы отражаются, искрами рассыпаются. А Владимир Анатольевич знай себе работает: спина прямая, руки сильные, ни спешки, ни суеты — всё ладно да складно выходит. И кажется, будто сама земля ему помогает: трава поддаётся, ветерок прохладу приносит, а птицы над полем поют, будто славу ему слагают. Косит он, песенку напевает, а сам на дачу свою смотрит. Раньше он сюда на машине приезжал, свет обычный электрический включал, косилкой траву косил. А сейчас?  Вот и выходит, вроде про телевизор про новые технологии говорят, а в реальности. . ..