Эпоха Камелота

Эпиграф

Возьми меня.
Брось меня.
Сакральная надпись на клинке Эскалибура.

Глава 1. Океан
Атлантика дышала ровно и лениво. Солнце стояло высоко, заливая побережье Ньюпорта щедрым полуденным золотом. Его лучи дробились в прохладной бирюзовой воде миллиардами ослепительных искр, а в воздухе ощущался приятный солоноватый вкус океана.
Белоснежная двадцативосьмиметровая яхта «HoneyFitz» плавно покачивалась на волнах, словно спящий лебедь. Здесь, вдали от раскаленного асфальта Вашингтона и его душных, прокуренных кабинетов, посреди бескрайнего синего простора, само время, казалось, замедлило свой бег.
Джон сидел на корме в плетеном кресле. Его глаза скрывали фирменные солнцезащитные очки Ray-BanWayfarer, а на губах блуждала легкая, слегка уставшая улыбка. В руке он держал запотевшую бутылку прохладного пива Heineken — тонкая струйка конденсата стекала по стеклу на его ладонь. Рядом с ним, в таком же кресле, с такой же бамбуковой удочкой в руках, расположился генерал Уильям Бланшар. Одет он был по-гражданскому, в легкую светлую рубашку без знаков различия, и со стороны они выглядели просто двумя старыми друзьями, решившими провести день за рыбалкой.
— Потрясающая гонка, — нарушил тишину Джон, сделав глоток из бутылки. — Австралийцы на своей «Гретель» в этот раз заставили наших парней попотеть. В какой-то момент на втором круге мне показалось, что Кубок Америки впервые за сотню лет уплывет из Ньюпорта.
Бланшар усмехнулся, поправляя леску.
— О да, господин президент. Давненько я не видел такой яростной борьбы на воде. Австралийский шкипер творил чудеса тактики, но наша «Weatherly» все-таки вырвала победу. Когда они обошли их на финальном галсе — это было чистое зрелище. Весь флот сопровождения ревел от восторга.
— Ради таких моментов стоит жить, — Кеннеди улыбнулся, глядя на воду. — Настоящий дух соревнований, азарт и чистый ветер.
— Да.
Джон поудобнее перехватил бамбуковое удилище, не снимая очков и всматриваясь в горизонт, где небо сливалось с водой в дрожащем мареве.
— Знаешь, Билл, — тихо заговорил он. — Больше всего на свете я люблю пребывание в этой стихии. Здесь, на воде, есть какая-то первобытная правда. Эта связь с природой… подальше от шума, от бесконечной политической суеты, от газетчиков и Пентагона. Она подпитывает меня, как корни подпитывают дерево. Я кожей чувствую, как воды океана, подобно сокам земли возвращают мне силы. Для меня это самое настоящее место силы.
Бланшар слегка повернул голову и понимающе кивнул.
— Я очень хорошо вас понимаю, — отозвался он; его голос звучал мягко, непривычно для военного.
— Я и сам большой любитель рыбалки. Каждую свободную неделю я стараюсь уезжать в родную Оклахому, на озеро Хефнер. Там, на рассвете, когда над водой поднимается туман и поют птицы, мир кажется абсолютно чистым. И все проблемы там выглядят… ничтожными. Вода действительно питает наши корни и возвращает к жизни.
С носовой части палубы донеслись звонкие, переливчатые крики детей — маленькая Кэролайн и Джон-младший о чем-то весело смеялись, слушая Жаклин. Их смех, чистый и серебристый, разносился над водой, но не нарушал покоя, а удивительным образом вплетался в него. Казалось, сама природа поет вместе с ними: ветер вторил их радости, волны задавали ритм, а солнечные блики танцевали в такт этому беззаботному веселью. Это был голос будущего, ради которого стоило жить.
Джон на мгновение прислушался к этому смеху, и улыбка сошла с его лица. Он задумчиво покрутил в пальцах бутылку пива.
— Знаешь, Билл… Я смотрел на этих яхсменов на регате. На то, как безупречно слаженно они работают. Каждый маневр, каждый поворот паруса выверен до миллиметра. Идеальный механизм, где ошибка одного человека означает мгновенное поражение. И я невольно подумал о твоем ведомстве.
Кеннеди повернул голову к генералу, его тон стал деловым.
— Как продвигается твоя инспекция Стратегическогоавиакомандования и баз ВВС? По бумагам у Объединенного комитета начальников штабов всегда всё идеально. Но ты — генеральный инспектор, ты видишь изнанку. Если завтра нам придется запустить наш собственный «идеальный механизм» на полную мощность… вооруженные силы действительно готовы на сто процентов? Нет ли сбоев в координации?
Бланшар на секунду замялся, подбирая слова. Напряжение, скрытое под гражданской одеждой, выдало в нем кадрового офицера.
— Господин президент, как генеральный инспектор я могу гарантировать: пилоты SAC не спят. Бомбардировщики B-52 находятся в режиме круглосуточного дежурства на взлетно-посадочных полосах, а протоколы связи с пусковыми шахтами проверены лично мной. Механизм смазан и готов к работе. Но… если вы спрашиваете о внутреннем состоянии системы, то напряжение среди высшего командования нарастает.
Джон снял очки и посмотрел на Бланшара прямым, непривычно тяжелым взглядом. Контекст рабочей инспекции мгновенно растворился, обнажив главный, мучивший его вопрос.
— Билл, я хочу спросить тебя не как президент у подчиненного. Я спрашиваю тебя как брата по оружию. Мы оба прошли через войну. Мы знаем, как пахнет смерть. Лемей уверяет меня, что один точечный удар решит всё. Что они даже не пикнут. Что ты думаешь?
Лицо Уильяма Бланшара мгновенно переменилось. Спокойствие рыбака исчезло, уступив место суровой, свинцовой серьезности. Он закрепил удочку в держателе и повернулся к Кеннеди всем корпусом. Именно в этот момент на палубе бесшумной тенью появился стюард с серебряным подносом. Кеннеди, не сводя глаз с генерала, едва заметно поднял руку в останавливающем жесте.
— Спасибо, Льюис. Оставь нас и, пожалуйста, попроси ребят пока не беспокоить.
— Слушаюсь, господин президент, — стюард поклонился, бесшумно поставил поднос на столик и мгновенно исчез в недрах яхты.
Бланшар дождался, пока шаги стихнут, и заговорил — впервые без официоза, тихо и твердо:
— Господин президент, я скажу вам то, чего Лемей никогда не произнесет на заседаниях Объединенного комитета. Я лично видел, что такое ядерный удар. Я не просто читал отчеты, я подписывал боевой приказ для Хиросимы. Я отправлял парней на «Эноле Гей» и я видел фотографии того, что осталось от города. Это не просто оружие большой мощности. Это стихийное бедствие, которое стирает саму жизнь. Если мы нанесем этот удар, мы безвозвратно потеряем всю эту красоту мира. Вот этот океан, это солнце, эту жизнь, которая нас питает. Нас просто не станет. Да, я знаю Хиросиму. Но то, к чему нас подталкивают сейчас — это будет Хиросима для всего человечества.
Бланшар чуть подался вперед, его голос упал до сурового шепота:
— Моему начальнику, Лемею, легко говорить. Если всё пойдет прахом, он всегда скажет: «Я военный, я исполнял приказ». Весь груз этой ответственности ляжет на ваши плечи.
Кеннеди долго молчал, глядя на свои руки. За бортом тихо плескалась вода, и снова, словно издалека, донесся переливчатый детский смех.
— Я понимаю, Билл, — тихо произнес Джон. — Люди думают, что генералы только и мечтают повоевать. Но правда в том, что военные меньше всего хотят войны. Никто лучше нас не знает всех её подлинных ужасов.
Наступила тишина, оба мужчины смотрели куда-то вдаль.
— Вся эта ситуация с Хрущевым, — Бланшар нарушил затянувшуюся паузу, задумчиво глядя на сияющую гладь океана, — она похожа на покер. Кажется, что все просто блефуют, повышают ставки и ждут, кто первый моргнет. Ни одна из сторон до конца не верит, что может случиться непоправимое.
— Да, — горько усмехнулся Кеннеди, снова надевая очки и глядя в бесконечную синеву. — Никто не верит, что весь этот мир может исчезнуть в один момент. Знаешь, это как со смертью. Никто из людей не верит, что может в один прекрасный день умереть.
— Верно, — тихо согласился Бланшар. — Никто не верит, что может умереть. Но при этом пока еще никто не смог обмануть смерть.
Над палубой снова повисла тяжелая, звенящая пауза. Было слышно только, как волны бьются о борт «HoneyFitz». Жаклин что-то весело объясняла детям, а ветер подхватывал обрывки их радостного щебета.
Генерал Бланшар глубоко вздохнул, огляделся по сторонам, проверяя, действительно ли они одни, и посмотрел Кеннеди прямо в глаза. В его взгляде читалась решимость человека, который делает шаг в пропасть.
— Господин президент, — твердо сказал генерал. — Я бы хотел кое-что рассказать вам. Но дайте мне обещание, что никто и никогда не узнает о том, что я вам это рассказал.
Кеннеди замер, уловив перемену в тоне Бланшара. Он медленно опустил бутылку на столик.
— Хорошо, Билл.
— Я давал клятву не разглашать эту информацию под страхом трибунала. Но я убежден: вы, как президент, должны об этом знать.
Джон Кеннеди подался вперед, его лицо превратилось в застывшую маску. Весь шум океана, крики чаек и смех детей словно отступили куда-то далеко, оставив лишь напряженную тишину между двумя мужчинами.
— Я слушаю тебя, Уильям. Говори.

Глава 2. Послание
Тишина на корме сгустилась. Ветер, еще минуту назад лениво трепавший тент, словно затаил дыхание вместе с чайками. Солнце сместилось к западу, и его свет из золотого стал тяжелым, медовым, заставляя тени на палубе неестественно вытянуться. Океан больше не казался безмятежным убежищем — теперь он выглядел бездонной, равнодушной пропастью, омывающей тонкую скорлупу яхты.
Бланшар не отводил взгляда от президента. В его глазах, только что излучавших уверенность, застыла мрачная, свинцовая решимость человека, который перешел Рубикон. Он медленно, почти механически вытер тыльной стороной ладони выступившую на лбу испарину.
— Господин президент, — генерал заговорил, и каждое его слово падало, как камень в глубокий колодец. — Я точно знаю: если ставки продолжат повышаться, никто не моргнет. Абсолютно никто. Контроль над ситуацией — это иллюзия. Все это неизбежно приведет к ядерной войне.
Кеннеди слушал, чуть склонив голову. Он не перебивал, лишь пальцы его правой руки, лежащей на подлокотнике, медленно сжались в кулак.
— И все они погибнут от ядерных ударов? — тихо спросил он.
— Нет, — Бланшар покачал головой резко, почти яростно. — От ударов погибнут лишь миллионы. Это будет самым милосердным исходом. Самое страшное начнется после.
Он замолчал, прислушиваясь к далекому смеху детей. Его голос, когда он продолжил, стал глухим, как исповедь.
— Сценарий, который просчитал не наш Генштаб, а тот, о ком я расскажу дальше, рисует ад. Из-за спровоцированной экологической катастрофы большая часть выжившего человечества будет мучительно умирать. Их судьба окажется настолько чудовищной, что… — генерал запнулся, подбирая слова, — живые будут завидовать мертвым.
Кеннеди резко втянул воздух. Эта фраза, произнесенная на фоне сияющей водной глади, резанула по сердцу сильнее, чем любой доклад в SituationRoom. Он потянулся было к забытой бутылке пива, но убрал руку.
— Живые будут завидовать мертвым, — медленно, словно пробуя на вкус чужую боль, повторил он. — Значит, это конец? Человечество просто погибнет?
— Нет. Технически — нет, — в голосе Бланшара прорезалась странная смесь горечи и надежды. — Останутся единицы. Они не будут похожи на нас. Они потеряют всё, что мы имеем сейчас. Но именно они станут семенем, основой новой цивилизации.
Кеннеди снял очки и устало потер переносицу. Сейчас, без солнцезащитного стекла, он выглядел гораздо старше своих лет.
— И что же, по-твоему, спровоцирует этот кошмар? — спросил он. — Неужели банальная жадность или чья-то тактическая ошибка?
— Догматизм, — отрубил Бланшар.
— Догматизм? — президент нахмурился.
— Да. Упрямая, слепая вера в собственную исключительную правоту. Он неизбежно ведет к войне, потому что делит мир на «своих» и «чужих», исключает любые компромиссы и превращает геополитическую борьбу в священное противостояние с «абсолютным злом». Все уверены, что Бог и правда, на их стороне.
— Получается, никто не дрогнет, — подвел итог Кеннеди, и в его голосе послышался холодок понимания. — Каждый будет стоять до конца. Потому что уверен: правда на его стороне.
— Именно так.
Повисла тяжелая пауза. Где-то на носу раздался звук падения мячика для пинг-понга, звонкий стук пластика о тиковую палубу и взрыв детского хохота. Океан продолжал качать яхту, будто баюкая на своей исполинской ладони ничего не подозревающих пассажиров.
Кеннеди подался вперед, его взгляд стал цепким, требовательным.
— Но откуда такая уверенность, Билл? — спросил он, выделяя каждое слово. — Ты сказал: «я точно знаю». Это не аналитика. Это не данные разведки. Что за тайна, которую ты скрываешь даже от своих?
— Господин президент, — Бланшар глубоко вздохнул, словно перед прыжком в ледяную воду. — Сейчас я скажу то, что покажется вам чистым безумием. Но я видел это собственными глазами.
Кеннеди молча кивнул, давая разрешение.
— Всё, что я вам сейчас описал — это чистая, документальная правда. Правда, которую мне поведал… скажем так, гость из будущего.
Кеннеди дернулся, как от пощечины. На его лице мелькнуло выражение крайнего изумления, граничащего с разочарованием.
— Гость из будущего? — медленно, почти по слогам переспросил он.
— Я понимаю, что это звучит как бред сумасшедшего или сюжет дешевого романа. Но это истинная правда, господин президент.
Кеннеди ничего не ответил. Он лишь пристально смотрел на седого генерала, ветерана Мировой войны, человека с безупречным послужным списком. Во взгляде президента читался немой приказ: «Продолжай, и если это шутка, она зашла слишком далеко».
— Все в определенных кругах знают, что произошло в Розуэлле, — заговорил Бланшар тише, словно стены яхты могли иметь уши. — И знают о моем официальном заявлении в прессе, что мы обнаружили летающий диск. Это была правда.
— Так, — Кеннеди подобрался, его глаза сузились.
— Вот в том самом диске и находился наш гость. Существо, которое всё это мне и рассказало.
— Но как... как он может быть из будущего? — перебил Кеннеди. — Каким образом существо из будущего разбилось в Нью-Мексико в 1947 году?
— Потому что он — не пришелец. Он — наш эволюционировавший потомок. Потомок тех самых выживших, — генерал кивнул в сторону горизонта, словно указывая на далекое будущее. — Он сказал, что путешествие во времени – это путешествие по космосу. Смещение пространственной дивергенции.
Президент медленно встал с кресла. Подошел к лееру, оперся на нагретое солнцем дерево и посмотрел вниз, на пенящуюся у борта воду. Ему нужно было движение, чтобы переварить услышанное. Спустя долгую минуту он повернулся.
— Ты отдаешь себе отчет, что это звучит как сюжет из фантастического фильма? — спросил он, но в его голосе больше не было скепсиса. Была растерянность.
— Я это прекрасно понимаю, — кивнул Бланшар. — Но если бы я не трогал его руки, если бы я не видел его глаза... Я бы никогда не поверил. И я бы никогда не стал вам это рассказывать, если бы пророчество гостя не начало сбываться.
— Хорошо, допустим, — Кеннеди вернулся к креслу, но садиться не стал, нависая над генералом. — Допустим, этот... путник... реален. Тогда какой ему интерес нас предупреждать? Если войны не будет, то и их, этих людей будущего, не будет. Разве это не парадокс?
— Господин президент, — Бланшар поднял на него усталые, красные от напряжения глаза, — к сожалению, пока жив догматизм, война неизбежна. Но у нас есть шанс отсрочить ее и попытаться всё исправить до того, как механизм будет запущен.
Генерал перевел дух.
— А насчет его интереса... Я не знаю точно, но он дал нам понять одну вещь. В будущем наши потомки переросли насилие. Они сделали выводы из наших кровавых ошибок и теперь живут по принципам милосердия и справедливости. Это не просто коммунизм или капитализм... это нечто иное. Он спустился к нам с небес не ради технологий. Он спустился из милосердия. Он знал, что погибнет. Но он знал и о нашем с вами разговоре. Поэтому он пожертвовал собой.
— Да... — Кеннеди опустился в кресло. Его плечи поникли. — В это действительно трудно поверить, даже стоя на краю пропасти.
— Я понимаю, — тихо отозвался генерал.
Повисла тишина, и были слышны лишь крики чаек доносящиеся откуда-то из далека.
— Что с ним стало? — глухо спросил Кеннеди. — С этим твоим «гостем»?
Лицо Бланшара окаменело. Желваки напряглись.
— Этим делом занялось вышестоящее начальство. Они немедленно опровергли мое заявление в газетах, выставив меня идиотом, спутавшим метеозонд с тарелкой. Допрос гостя они взяли под личный контроль. Я могу лишь предполагать, но... они пытались вытащить из него информацию по оружию и их технологиям. Быстрее, любой ценой.
Бланшар сделал паузу, и его голос дрогнул впервые за весь разговор.
— Через два дня он умер от пыток. Тело вскрыли, летающий диск разобрали. И всем было приказано молчать.
Кеннеди внимательно слушал. В его голове проносились лица из ЦРУ, Военно-воздушных сил, раздраженное лицо Гувера. «Гость из будущего», умерший под пытками в американском ангаре... Это было самое чудовищное подтверждение теории Бланшара.
— Получается, — медленно заговорил президент, — он сознательно шел на мучительную, страшную смерть среди дикарей, только чтобы передать нам послание?
— Да, — с горечью подтвердил Бланшар. — И знаете, что поразило меня больше всего? Он сказал: «Ты, я, он — есть часть одной и той же жизни, разделенные лишь иллюзией смерти».
Кеннеди резко вскинул голову. Эта фраза ударила его в самое сердце.
— Смерти нет? — переспросил он почти шепотом.
— Он сказал, смерть придумали люди. Её не существует в том виде, в каком мы привыкли думать, — повторил Бланшар.
Вокруг них снова воцарилась звенящая тишина. Небеса медленно загорались закатным пожаром. Кеннеди смотрел на океан, на волны, разбивающиеся о борт. И вдруг едва заметная улыбка тронула его губы. Это была не радостная улыбка, а улыбка просветления и принятия.
— Знаешь, Билл, — президент кивнул своим мыслям, — наверное, он прав. Волна разобьется о берег, пена исчезнет без следа, но океан... океан останется.
Генерал вдруг вспомнил, слова, которые на днях произнес Джон:
Все мы вышли из моря, а значит, соль есть в нашей крови, в нашем поту и в наших слезах. И когда мы возвращаемся к морю – неважно, плыть ли под парусом или просто смотреть на него — мы возвращаемся туда, откуда пришли.

Глава 3. Настоящий герой
Океан словно почернел.
Прошло всего несколько недель, и Атлантика, еще недавно лениво ласкавшая борт «HoneyFitz», теперь превратилась в арену смертельной игры. Сентябрь принес тревожные донесения, а октябрь взорвал мир леденящим душом кошмаром. Воды Карибского моря бороздили уже не яхты, а советские сухогрузы, набитые ядерными боеголовками.
Тот самый «покер», о котором говорил Бланшар, вступил в решающую стадию. Ставки взлетели до небес. Самолет-разведчик U-2, блеснув серебряным крылом в стратосферной синеве, отщелкал пленку, которая парализовала Вашингтон: под Гаваной, в кольце пальм и маскировочных сетей, зияли пусковые шахты.
В Овальном кабинете стало трудно дышать.
Тринадцать дней — с 16 по 27 октября — мир катился в пропасть. И вот наступила «Черная суббота». Новость о том, что над Кубой сбит американский самолет, а пилот майор Андерсон мертв, ударила в стены Белого дома, словно таран.
В Овальном кабинете разгорелся настоящий ад. Тяжелые шторы были плотно задернуты, но даже они не могли заглушить давления извне. Генералы Пентагона больше не сидели в креслах — они стояли, нависая над картами, стуча кулаками по полированному столу красного дерева. Голоса звенели от металла. Воздух был пропитан по;том, табачным дымом и почти осязаемым запахом праведного гнева. Они требовали немедленного, массированного авиаудара. Полномасштабного вторжения. В их глазах читался холодный математический расчет и священная уверенность в том, что они — спасители нации.
Кеннеди сидел в своем кресле-качалке, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники. Перед его внутренним взором стояло не лицо Хрущева и не дымящиеся руины американских городов. Он видел седого генерала на корме яхты. Он слышал его глухой, как исповедь, голос: «Живые будут завидовать мертвым». Он слышал далекий, звенящий смех Кэролайн.
Он знал то, чего не знали генералы. Его уверенность питалась не данными разведки, а кровью невинного существа, замученного в ангаре Нью-Мексико.
— Нет, — сказал он тихо.
Слово упало в гудящий воздух кабинета, и на мгновение всё замерло. Потом шквал возражений обрушился с новой силой. Но президент уже не слушал. Он выплыл из этого шума, словно из штормового моря.
Каким-то чудом Джон Кеннеди отказался нажать на спусковой крючок. Для кого-то в Пентагоне это решение выглядело как трусость и предательство национальных интересов. Но трудно упрекнуть в трусости человека, который мог легко отсидеться в теплом тылу во время Второй мировой войны. Того, кто по велению сердца ушел на передовую сражаться с фашизмом. Того, чей торпедный катер PT-109 был пробит японским эсминцем в ледяных водах Тихого океана. Того, кто, превозмогая страшную боль в спине, километрами плыл в кромешной тьме, таща за ремешок спасательного жилета обожженного товарища, спасая своих парней с тонущего корабля.
Теперь история повторялась. Масштаб стал планетарным. Как некогда в проливе Блэкетт, Джон Кеннеди снова спасал своих парней, только теперь его «кораблем» было всё человечество, стремительно идущее ко дну в безумии ядерного армагеддона.
Проявив стальную волю, он пошел наперекор генералам. Под покровом ночи и плотного тумана секретности он отправил своего брата Роберта на решающую встречу. Там, в душной тишине кабинета советского посла Добрынина, решалась судьба человечества. Анатолий Федорович, подобно былинному богатырю Добрыне Никитич, тоже совершил подвиг, убедив Кремль остановить немыслимое. Американский президент и советский дипломат, стояли по разные стороны баррикад, но оба заглянули в бездну и отшатнулись от нее.
Возможно, жертва гостя из будущего была не напрасна. Возможно, не случайно Никита Сергеевич Хрущев всего через год, в 1963-м, пресекая яростные подстрекательства воинственного Китая, произнес в своей эмоциональной манере, стукнув ботинком по трибуне или просто глядя в глаза оппонентам, те самые слова: «Выжившие позавидуют мертвым». Откуда они пришли ему в голову? Может быть, эхо предупреждения, прозвучавшего когда-то давно в пустыне Нью-Мексико, каким-то неведомым путем достигло и его ушей? Или это была просто логика человека, заглянувшего за горизонт ядерного пожара?
Как бы то ни было, компромисс, зыбкий и тайный, был найден. Личное решение Джона, принятое вопреки давлению всего мира, подарило человечеству еще один шанс. Ещё один вздох.
Ноябрь пришел в Америку с чувством огромного, всеобщего облегчения. Напряжение спадало, как сходит тяжелый, больной отек, уступая место тихим радостям и предвкушению праздников.
В Белом доме полным ходом шла подготовка к важному семейному событию. Из-за разницы всего в два дня Жаклин устраивала для Кэролайн и Джона-младшего один общий большой праздник — JointBirthdayParty.
И вот 27 ноября резиденция президента преобразилась до неузнаваемости. Суровые коридоры и залы, еще недавно слышавшие звон военных телефонов, превратились в сказку. Всё было украшено пастельными воздушными шарами — нежно-голубыми и розовыми, — которые колыхались под потолком, словно невесомые облака. На столах высились пряничные домики с марципановыми ставнями и леденцами на сахарном снегу. Для маленьких гостей испекли два одинаковых, но отдельных праздничных торта, увенчанных фамильным гербом Кеннеди.
Пригласили около двух десятков маленьких друзей семьи, и детский смех, тот самый смех, что когда-то звучал на палубе «HoneyFitz», снова наполнил старинные стены.
Кэролайн, серьезная и важная, как настоящая леди, в пышном платьице, исполняла роль хозяйки. А Джону-младшему исполнилось два года. В тот день был сделан снимок, который через много лет облетит весь мир: маленький Джон, одетый в крохотное белое пальто, прячет лицо в ладонях, играя в прятки за дверью. Фотограф запечатлел этот трогательный момент — ребёнок словно пытается укрыться от всего хаоса внешнего мира, еще не понимая, что именно ради этого момента его отец, настоящий герой, совершил невероятный подвиг ради всего человечества.

Глава 4. JointBirthdayParty
Залы Белого дома утопали в пастельных облаках. Нежно-голубые и розовые воздушные шары лениво покачивались под высокими лепными потолками, задевая хрустальные подвески люстр и словно вытесняя из углов резиденции остатки тяжелого, прокуренного воздуха недавних военных совещаний. Пахло имбирными пряниками, сладкой марципановой глазурью и теплой ванилью — кондитерская Белого дома превзошла себя, соорудив на длинных, накрытых белоснежными скатертями столах целую сказочную деревню: крошечные пряничные домики с леденцовыми ставнями, сахарные ели и марципановых зверушек. На главном фуршетном столе, в окружении серебряных подсвечников, высились два одинаковых торта, увенчанных фамильным гербом Кеннеди — золотым орлом на лазурном поле.
Детский смех — чистый, серебристый, точно такой же, как в тот полуденный час на палубе «HoneyFitz» — перекатывался по натертому до блеска паркету Восточной комнаты. Кэролайн, по-королевски поправляя пышное кружевное платьице, со всей строгостью пятилетней хозяйки следила за маленькими гостями, указывая им, где лежат подарки, а где — сладости. А двухлетний Джон-младший в своем крохотном белом пальто, которое ему надели по случаю торжества, с восторженным визгом прятался за тяжелой бархатной портьерой, закрывая лицо пухлыми ладошками и выглядывая сквозь пальцы — не нашел ли его кто-нибудь из взрослых.
Именно в этот момент фотограф нажал на спуск. Вспышка на мгновение выбелила комнату, и маленький Джон зажмурился, а его ладошки сильнее прижались к лицу.
Джон Кеннеди стоял чуть в стороне от праздничной суеты, опершись плечом на дверной косяк. На его губах блуждала мягкая, почти мечтательная улыбка, но в глазах — уставших, глубоко запавших после тринадцати дней ада, который позже назовут Карибским кризисом, — все еще отражалась свинцовая бездна «Черной субботы». Он сильно похудел за эти недели. Костюм сидел на нем чуть свободнее, чем обычно, а под глазами залегли тени, которые не могла скрыть даже праздничная атмосфера. Он только что вернулся со сложнейшего раунда согласований по демонтажу советских ракет — титаническая работа продолжалась каждый день, без выходных, без передышек. Для того чтобы мир был спасен, недостаточно было одного волевого решения — теперь нужно было выстроить хрупкий, многослойный механизм, который не дал бы этому решению развалиться. Поэтому даже на этот чудесный семейный праздник Джон заглянул лишь на минутку — выкроил полчаса между двумя совещаниями, чтобы увидеть, как его дети смеются.
— Прекрасный праздник, господин президент.
Голос раздался совсем рядом — негромкий, с характерной военной сдержанностью. Джон повернул голову.
Рядом с ним стоял генерал Уильям Бланшар. На этот раз он был не в гражданской рубашке, а в безупречно отглаженном парадном мундире Военно-воздушных сил. На груди его поблескивали орденские планки — серебро и эмаль, — и каждая из них что-то говорила тому, кто умел читать этот язык. В руках генерал держал небольшой, но явно увесистый сверток, обернутый в плотную крафтовую бумагу и перевязанный простой шелковой лентой — без подарочной мишуры, без открытки. Что-то в том, как бережно он прижимал сверток к груди, говорило: эта вещь стоит дороже любых украшений.
— Рад видеть тебя, Билл, — Джон выпрямилсяи протянул генералу руку.
Их ладони встретились. Рукопожатие вышло долгим и крепким — гораздо более долгим, чем требовал протокол. В нем было то, чего не выразить словами на официальном приеме.
— Пришел поздравить сорванцов? — спросил Кеннеди, и в его голосе мелькнула тень прежней, до-октябрьской легкости.
— Да. И подарить вашей семье одну очень дорогую мне вещь, — ответил Бланшар.
Он перевел взгляд куда-то за плечо президента. Джон обернулся и увидел Жаклин — она как раз направлялась к ним, грациозно лавируя между маленькими гостями. Первая леди выглядела утомленной — эти тринадцать дней состарили всех, — но бесконечно элегантной. На ней было платье цвета слоновой кости, а знаменитая улыбка, которую так любили фотографы, светилась тихим, почти осязаемым облегчением после долгих недель страха и неизвестности.
— Генерал Бланшар, какая радость, — произнесла Жаклин, подходя и ласково касаясь руки мужа — жест, который для посторонних выглядел как простая нежность.
— Это меньшее, что я мог сделать, миссис Кеннеди, — Бланшар слегка наклонил голову, и в этом поклоне было больше почтения, чем в иных парадных приветствиях. — Я принес подарок. От моей семьи — вашей. Это очень важная книга. Можно сказать, наша семейная реликвия.
Джон приподнял бровь, и в его прищуре мелькнула та самая прежняя мальчишеская искорка — та, что когда-то, в другой жизни, вспыхивала на корме «HoneyFitz» в минуты разговоров о парусных гонках и рыбалке.
— Она важнее рыбалки, Билл? — спросил он с легкой улыбкой, но взгляд его стал очень пронзительным.
Казалось, что лицо генерала не изменилось, однако улыбка исчезла, словно ее и не было. Взгляд, устремленный на президента, мгновенно налился свинцовой серьезностью — той самой, которую Жаклин уже где-то видела, но не могла вспомнить где.
— Да, господин президент, — тихо, но твердо ответил Бланшар. — Важнее, чем рыбалка.
На секунду между ними повисло молчание — густое, почти осязаемое, как воздух перед грозой. Жаклин замерла. В этих двух взглядах — мужа и генерала — она уловила странную, леденящую душу серьезность, смысл которой ускользал от нее, но от которой по спине побежал холодок. Так бывает, когда входишь в комнату за секунду до того, как в ней произнесли что-то важное — и воздух еще хранит отзвук этих слов, но сами слова уже растворились.
Джон молча кивнул. Улыбка сошла с его лица — мягко, как солнце уходит за облака. Он бережно, почти ритуально взял сверток из рук генерала, на мгновение задержал его в своих ладонях, словно взвешивая — не физический вес, а ту незримую тяжесть, которую несла в себе эта книга, — и переложил на ладони Жаклин.
— Спасибо тебе, Билл, за подарок, — тихо сказал Кеннеди. Он помолчал, и в его голосе, когда он продолжил, зазвучало что-то глубоко личное, почти интимное. — Спасибо тебе за всё.
Он похлопал генерала по плечу — коротко, по-братски, — и на мгновение задержал ладонь на его погоне.
— Спасибо, генерал Бланшар, — мягко добавила Жаклин, прижимая сверток к груди. — Мы обязательно прочитаем вашу книгу. Обещаю.
Бланшар посмотрел на нее долгим взглядом — впервые за весь разговор прямо, не через президента. В его глазах читалось что-то похожее на надежду и печаль одновременно.
— Я очень на это рассчитываю, миссис Кеннеди, — произнес он. — И очень надеюсь, что вашей семье она станет так же дорога, как и нашей.

Глава 5. Исповедь белого рыцаря
Вечер опустился на Вашингтон промозглой ноябрьской мглой. В Белом доме наконец воцарилась та особенная, звенящая тишина, которая приходит только после долгого детского смеха — словно сами стены, еще хранившие эхо праздничной суеты, отдыхали от шума. Дети, утомленные играми и сладостями, давно уснули в своих комнатах под присмотром няни.
Джон снова ушел — очередное совещание, очередной раунд секретных переговоров. Он поцеловал ее в лоб, пробормотал «я скоро» — она знала, что это неправда, — и исчез за тяжелой дверью.
Жаклин осталась одна.
Она сидела в кресле у камина в личной гостиной, подобрав под себя ноги и укутавшись в мягкий плед. В камине тихо потрескивали дрова, отбрасывая на стены теплые, пляшущие тени. За высокими окнами голые ветви деревьев покачивались под порывами ветра, но здесь, внутри, было уютно и почти покойно — настолько, насколько вообще могло быть покойно в доме, который две недели назад был центром управления миром, стоявшим на грани ядерной войны.
На коленях у нее лежал тот самый сверток — плотная крафтовая бумага, простая шелковая лента. Подарок генерала Бланшара.
Весь день, пока гремел детский смех и звенели бокалы, она помнила о нем. Помнила странную, почти ритуальную серьезность, с которой генерал передал сверток ее мужу. Помнила, как Джон — ее Джон, только что спасший планету от ядерного огня, — стоял с этой книгой в руках и смотрел на Бланшара так, словно между ними происходил безмолвный разговор, смысл которого был скрыт от всех остальных. Помнила фразу, оброненную генералом: «Важнее, чем рыбалка» — и то, как лицо мужа изменилось, услышав ее.
Теперь она хотела понять.
Жаклин аккуратно, стараясь не повредить, развязала ленту и развернула бумагу. В руках у нее оказалась старая книга в глухом темно-коричневом кожаном переплете. Никаких тиснений на обложке. Никаких эмблем издательств. Никаких золотых букв. Только кожа, потертая временем и чьими-то бережными прикосновениями — возможно, многих поколений одной семьи. От книги пахло стариной: сухим пергаментом, воском, едва уловимым ладаном.
Она открыла титульный лист. На пожелтевшей, но удивительно хорошо сохранившейся бумаге от руки, странным каллиграфическим почерком — неестественно ровным, почти машинным в своей точности, но при этом несомненно живым — было выведено:
«Исповедь белого рыцаря».
Ни имени автора. Ни даты. Ни посвящения.
Жаклин перевернула страницу. В камине треснуло полено, выбросив сноп золотых искр. Она начала читать.
________________________________________
Послание потомкам
Я пишу эти строки в келье монастыря. За окном — серое море, такое же серое, как мой волос. Мой жизненный путь подходит к концу, и приходит время возвращаться домой. Перед этим путешествием я хочу освободить свою душу от тяжкого бремени совершенных мною ошибок. Но не только ради очищения я пишу эту исповедь — во мне еще теплится надежда, что мой опыт убережет вас от тех ошибок, которые я совершил в своей жизни.
________________________________________
Белый рыцарь
Я родился в Галлии и был сыном короля Бана из Бенвика и королевы Элейны. Мой отец был верным союзником молодого короля Артура, и за эту верность король Клаудас, когда я еще был совсем юнцом, осадил и сжег наш замок.
Я видел, как горит мой дом. Видел, как языки пламени пожирают знамена моего отца. Видел, как рушатся стены, под которыми я играл ребенком. Я видел, как умирает отец — он сражался до последнего, и меч его сломался, но не дух. Я видел, как падает мать, закрывая меня собой. И я, охваченный праведным гневом, отчаянно кинулся в бой...
А потом наступила тьма.
Глубокая, беззвучная, милосердная тьма. Она накрыла меня, словно волна, и унесла боль, и крики, и пламя — всё разом.
Видимо, родители ценой собственной жизни в тот день уберегли меня от смерти. Раненного, меня вынесли из горящего замка и спрятали у друидов, в чаще леса. Эти мудрые старцы исцелили не только мое тело, но и мою самую тяжкую душевную рану, пропитанную ядом мщения. В тот момент, находясь на грани двух миров, благодаря друидам, мне открылся путь к самой Владычице Озера. Она была прекрасна, она была сама всепрощающая любовь, я плакал перед ней и эти слезы растворяли яд моей души. Именно тогда я осознал, что выше всего стоит любовь и что прощение выше мщения, и я всем сердцем принял этот путь, и для меня кодекс абсолютной чести и защиты слабых стал главной путеводной нитью.
Владычица Озера сказала, что мое предназначение лежит в мире смертных, и вернула меня в мир людей, подарив волшебное кольцо, способное мгновенно рассеивать любые злые чары, иллюзии и обман. Не подумайте, что, очнувшись, я вдруг обнаружил на своей руке прекрасный перстень с драгоценными камнями. Нет, это кольцо так же незримо, как и священное озеро его хозяйки. Но тяжесть этого кольца я ощущаю даже сейчас, когда пишу эти строки.
Вот так я и стал белым рыцарем Владычицы священного Озера, известным в народе под именем Ланселот Озерный.
________________________________________
Жаклин отложила книгу. Джон так и не вернулся. Она легла спать с мыслью о том, что ее белый рыцарь тоже всем сердцем принял этот путь — путь абсолютной чести и защиты слабых.

Глава 6. Победный марш
Сердце Жаклин не обмануло. Ее белый рыцарь действительно выбрал путь милосердия и справедливости.
После мирного разрешения Карибского кризиса и снятия морской блокады Кубы политический вектор Джона Кеннеди изменился кардинально. В конце декабря случилось то, что газетчики окрестили Рождественским чудом: Кеннеди лично скоординировал операцию по выкупу у Фиделя Кастро выживших участников провальной высадки в заливе Свиней 1961 года. В обмен на пленных, Куба получила медикаменты и детское питание на сумму более пятидесяти миллионов долларов, собранных частными пожертвованиями. Тысяча сто тринадцать человек вернулись домой к своим семьям — и это было только начало.
Избавившись от непосредственной угрозы ядерной войны, президент сфокусировался на разрядке международной напряженности и борьбе за гражданские права внутри США. Ведомый глубинным пониманием своей исторической миссии, он начал последовательно разворачивать государственную машину от логики войны к логике мира, социальной справедливости и духовного освобождения.
Январь 1963 года стал объявлением войны экономическому застою и эгоизму финансовых элит. В своем послании «О положении страны» и последующем Налоговом пакете, Кеннеди предложил инициативу, которую многие в Вашингтоне сочли революционной — если не сказать безумной. Он предлагал кардинально снизить налоговое бремя для малого бизнеса, давая ему шанс на выживание. Одновременно президент намеревался жестко прижать крупные корпорации, ликвидируя их офшорные лазейки и урезая многомиллионные льготы нефтяным гигантам.
В феврале Кеннеди перенес импульс реформ на защиту слабых и угнетенных. Он поочередно направил в Конгресс законопроекты о поддержке бедной молодежи, о создании системы медицинской помощи престарелым — той самой Medicare, что станет его наследием, — и, наконец, историческое послание о гражданских правах. С трибуны Конгресса Кеннеди открыто провозгласил то, о чем многие предпочитали молчать: расовая сегрегация подрывает моральный авторитет Америки в мире. Он говорил — и в его голосе слышался отзвук того самого кодекса абсолютной чести, который когда-то принял для себя Белый Рыцарь Владычицы Озера.
Март принес первые жесткие провокации. Осознавая, каким уважением пользуется Кеннеди среди простого народа, правые «ястребы» и радикальные круги перешли к тактике дискредитации. Они атаковали его знаменитую книгу «Профили мужества», удостоенную Пулитцеровской премии, пытаясь выставить президента лицемером и лжецом. На геополитическом уровне радикалы нападали на советские суда у берегов Кубы, надеясь спровоцировать Москву и втянуть США в новую войну. Но Кеннеди действовал как воин на стыке двух миров: он приказал ФБР защищать корабли СССР и одновременно — через тайные каналы, о которых знали лишь единицы, — начал нащупывать мосты к миру с Фиделем Кастро. Своими поступками он доказывал всем, что его книга «Профили мужества» не просто слова на бумаге, а дорожная карта его жизни. Простые американцы воспаряли духом, ибо точно знали: их президент сражается за их права и свободы.
В апреле случился кризис в Бирмингеме, штат Алабама. Чернокожий священник Мартин Лютер Кинг — проповедник, выбравший путь мирного сопротивления Ганди, — был брошен в тюрьму. Кеннеди лично заступился за него, гарантировав безопасность этому мужественному человеку. Он прекрасно понимал, что потеряет голоса Юга, но продолжал идти тем путем, который избрал.
Он окончательно перекрыл финансирование кубинским радикалам и тайно поручил Пентагону разработать план полного вывода американских войск из Южного Вьетнама к 1965 году. Для военно-промышленного комплекса это означало одно: колоссальные убытки.
Май стал моментом наивысшего драматизма. Мир потрясли кадры «Детского крестового похода» в Бирмингеме. На следующий день, преодолевая яростное сопротивление южных губернаторов, он ввел в Алабаму регулярную армию — и расисты отступили. Он объявил о подготовке радикального Закона о гражданских правах.
Двадцать девятого мая 1963 года Джон Кеннеди находился на пике своего политического мужества. Ему исполнилось сорок шесть. В Белом доме сотрудники устроили для президента теплое, почти семейное поздравление: праздничный торт, приготовленный шеф-поваром Рене Вердоном, и шуточные подарки. Среди них была миниатюрная заводная кукла-качалка, которая играла тоненьким механическим голоском мелодию «HappyDaysAreHereAgain!» — «Счастливые дни снова здесь!».
Вечером свой день рождения он отмечал в узком кругу семьи и близких друзей на борту президентской яхты «Sequoia», а за окнами салона, увитыми гирляндами, плескалась темная вода Потомака.

Глава 7. Минуты счастья
Праздник закончился. Гирлянды на борту «Sequoia» еще мерцали, всё затихло, и только темные воды Потомака тихо плескались о борт яхты, словно баюкая ее на своей широкой ладони. Дети — Кэролайн и маленький Джон, — утомленные играми, сладостями и взрослым вниманием, давно уснули в каюте под присмотром няни.
На палубе остались только двое.
Джон стоял у леера, глядя на далекие огни Вашингтона. Он снял пиджак, ослабил узел галстука — в этот час он выглядел не президентом, а просто уставшим, счастливым мужчиной, которому только что исполнилось сорок шесть. Ветер с реки приносил запах воды, водорослей и чего-то летнего, цветочного, едва уловимого.
Жаклин подошла к нему сзади, обняла за плечи и прижалась щекой к его спине.
— О чем ты думаешь? — спросила она тихо.
— О том, что мне сорок шесть, — ответил он, не оборачиваясь, но накрывая ее ладонь своей. — И о том, что я впервые за долгое время чувствую: всё может получиться. Мир, о котором мы говорили с тобой в Хайаннис-Порте, — он ближе, чем когда-либо.
Она улыбнулась и развернула его к себе.
— У меня для тебя подарок, — она взяла его руки в свои и на мгновение замолчала. Вода плескалась о борт. Где-то вдалеке прокричала ночная птица. — Джон, у нас будет ребенок.
Он замер. В неоновом свете гирлянд его лицо на секунду стало совсем юным — таким, каким она впервые увидела его много лет назад. Потом он выдохнул — долго, прерывисто — и прижал ее к себе.
— Господи, Джеки... — прошептал он ей в волосы. — Господи...
Они стояли так долго, и темная вода Потомака несла свои волны куда-то вдаль — в открытый океан, в ту самую Атлантику, на которой когда-то начался этот путь.
________________________________________
Позже, когда Джон уснул, Жаклин сидела в кресле у иллюминатора. В каюте было тихо, только слышалось мерное дыхание мужа и плеск воды за бортом. Она перебирала открытки — поздравления от друзей, коллег, сенаторов, — и вдруг ее пальцы остановились.
Простая открытка, без гербов, без золотого тиснения. Всего несколько строк, написанных твердым военным почерком:
«С днем рождения, господин президент. Пусть Белый Свет всегда будет вашей путеводной звездой. Пусть он хранит вас и вашу семью. Искренне ваш, Уильям Бланшар».
Она перечитала подпись. Blanchard. Потом посмотрела на книгу в глухом кожаном переплете, которая лежала на столике рядом — она почему-то возила ее с собой, хотя за повседневной суетой так ни разу не открыла со времен праздника детей.
На обложке красовалась надпись: «Исповедь белого рыцаря».
Blanchard. Blancheur.Белый. БелыйРыцарь.
Жаклин владела французским в совершенстве — годы в Париже, Сорбонна, работа в «Vogue». Она знала этимологию этого слова. Она прекрасно знала, что значит слово «blancheur». И тут она поняла, что генерал не шутил, когда сказал, что это их фамильная ценность. Ведь генерал Уильям Бланшар являлся прямым потомком Белого Рыцаря.
Жаклин посмотрела на спящего мужа. На его уставшее, осунувшееся лицо. Она потянулась к книге, открыла ее и погрузилась в чтение.
________________________________________
Пробуждающая сила любви
Вернувшись в мир смертных, я стал прилежно постигать мудрость наших предков и усердно осваивать военное искусство. Благодаря упорному труду, подобно высшим друидам, я заслужил право носить белые одежды, олицетворяющие священную истину любви и прямую связь с миром Владычицы Озера.
В традиции наших предков белый цвет означает, что его носитель стоит вне племенных и земных законов, ибо он получил знание от самих богов и теперь несет людям его свет — Имбас.
Суть же этого знания заключается в том, что, оказавшись у берегов Священного Озера, я вспомнил, кто я есть. Я вспомнил, что я сын не только короля Бана и королевы Элейны, а что я сын Владычицы Озера и что мы все ее дети, а значит — братья и сестры по духу.
К восемнадцати годам я уже возглавлял отряд Белых Рыцарей, главной целью которых было примирить враждующих королей. Люди видели по нашим делам, что у нас нет корыстных мотивов. Люди видели, что мы милосердны и бескорыстны, при этом люди видели, что мы сильны и отважны.
Но главная наша сила заключалась в пробуждающей силе любви. Видя наше твердое намерение идти по пути милосердия, защищать слабых и обездоленных — видя всё это, память предков откликалась в их сердцах. Память о тех временах, когда до прихода захватчиков народы жили по справедливости, в согласии и мире. Память о том, что они все есть дети великой матери Владычицы Озера. Память о том, что мы все равны.
Мои дорогие потомки, я завещаю вам помнить об этой великой пробуждающей силе любви. Завещаю вам нести в своих душах Белый Свет и помнить, что мы все есть дети великой матери Владычицы Озера.
________________________________________
Мой путь
«Твой путь лежит за море, к Великому Дракону Британии». Таковы были слова верховного друида Белой земли, которую теперь называют Альбион. Для наших предков этот остров, окруженный туманами и морем, был священной обителью и колыбелью сакральной мудрости.
Я высадился на этих берегах не с мечом завоевателя, но с открытым сердцем ученика. И здесь, ведомый Владычицей, я встретил того, кто стал моим братом по духу — мудреца, которого люди звали Мерлином. Он был тем, кто соединял в себе знание лесов и камней, друидическую память и новую, еще неясную надежду. Мы оба смотрели на короля Артура, словно садовники на драгоценный росток. Мы верили, что он положит конец хаосу и станет тем королем, который объединит нашу многострадальную землю.
В те дни нас легко было очаровать. Помню, как мы с Мерлином стояли под сводами нового храма, вдыхая запах ладана и воска, и слушали проповеди пришлых священников. Они говорили о любви, о прощении, о едином Боге, который есть Любовь. Их речи были так похожи на то, чему учила меня Владычица Озера! Мы с Мерлином переглядывались, и в его глазах я читал ту же мысль: «Мы говорим об одном и том же».
Но как же мы заблуждались.
________________________________________
Жаклин закрыла книгу и погрузилась в приятный сон, ощущая, как в глубине ее души зарождается Белый Свет.

Глава 8. Горькие плоды истинной любви
В конце мая тысяча девятьсот шестьдесят третьего года мне исполнилось сорок шесть. Я вошёл в лето, которому суждено было стать вершиной моего президентства — и моментом самого страшного личного удара.
Июнь начался триумфально. Десятого числа я стоял в Американском университете и читал речь о мире. Я говорил без привычных штампов. Я сказал, что хватит демонизировать советских людей. «Мы все дышим одним воздухом, — произнёс я с кафедры. — Мы все смертны». Хрущёв был так поражён, что приказал напечатать речь в советских газетах целиком, без единой купюры. На следующий день, одиннадцатого, мы сломали барьер в Алабаме: федеральные маршалы вышли против губернатора Уоллеса и открыли двери Университета для чернокожих студентов. Вечером я вышел к нации и назвал сегрегацию моральным кризисом. Я объявил, что мы вносим в Конгресс Закон о гражданских правах. А в конце июня я стоял перед полумиллионной толпой у Берлинской стены и сказал: «Я — берлинец». Мир аплодировал.
В июле произошло невозможное. Двадцать пятого числа в Москве был подписан Договор о запрещении ядерных испытаний. Генералы скрежетали зубами. Военно-промышленный комплекс ненавидел меня за то, что я смог добиться в Сенате его ратификации.
Седьмого августа случилась трагедия. Наш сын Патрик Бувье Кеннеди очень торопился прийти в нашу жизнь — роды начались на пять недель раньше срока. Он был не готов к суровой реальности мира, и через тридцать девять часов он перестал дышать. Его сердце остановилось.
Да, я рыдал над ним — и мне не стыдно за эти слёзы. Я держал в руках его маленький гробик и повторял одно и то же: «Он был таким красивым».
Но моя боль — ничто по сравнению с тем, что чувствовала Жаклин. Наверное, лишь в минуты таких суровых испытаний мы можем познать горькие плоды истинной любви.

Глава 9. Красный дракон
После смерти Патрика Жаклин замкнулась, отказывалась от публичных мероприятий и много времени стала проводить в одиночестве. В один из вечеров она вновь открыла подарок генерала и продолжила чтение.
Волк в овечьей шкуре
Победа над одиннадцатью мятежными королями должна была стать торжеством единства. Войско Артура, собранное со всей земли, сокрушило врагов. Я был в первых рядах, и мои белые одежды сияли, внушая надежду союзникам и ужас врагам. Но когда грохот битвы стих, я увидел то, от чего сила Владычицы во мне содрогнулась и словно потускнела.
Святые отцы, которые шли с обозом и благословляли нас на битву, вышли вперёд. Они указали на побеждённых королей не как на заблудших братьев, а как на сосуды древнего зла, которые нужно вскрыть. Начались пытки. С благословения церкви, именем распятого Бога милосердия, у побеждённых вырывали признания, где спрятаны «древние сокровища». Я видел, как огонь, который мы принесли для защиты, превратился в орудие палача. Овечья шкура набожности сползла со святых отцов, и под ней блеснули волчьи клыки. Я кинулся к Мерлину. Он был бледен как полотно. Позже летописец Блез, услужливый слуга новой власти, запишет это как «чудеса Мерлина», который нашёл древние клады. Но мы знали правду. В ту ночь мы оба содрогнулись от ужаса. На ум сейчас приходят лишь пророческие слова Великого Учителя: «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей шкуре, а внутри суть волки хищные. По плодам их узнаете их».
Однако в наших сердцах ещё теплилась надежда на Артура. Мерлин умолял меня не покидать его, он надеялся, что Артур не повторит путь своего отца, что он вспомнит, кто он есть на самом деле и что только он сможет объединить народы. Ведь так было предначертано.
Я стал верным соратником Артура. Таково было моё предназначение — своими делами воплощать в жизнь светлые идеи Камелота, которые в очередной раз пытался посеять старик.
Что сказать, всем сердцем я полюбил эту землю. А как могло быть иначе, ведь Белый Рыцарь вернулся в свою родную обитель на священный Белый остров. Для меня узкий пролив, отделяющий его от Галлии, был не разделительной линией, а всего лишь рекой, соединяющей один народ, детей одной Матери. Я полюбил эту землю, словно живую женщину, я, как и Мерлин, мечтал о том, что она станет свободна и будет счастлива.
Победа Артура нас пьянила, и в тот миг всем казалось, что всё возможно, что воцарится мир и наступит эпоха милосердия и справедливости, что Камелоту быть и стоять во веки веков.
Великий Рим
Победа над одиннадцатью королями вознесла Артура до небес. Он обрёл невиданную доселе силу и власть, и эта сила вскружила ему голову. Мы с Мерлином стали свидетелями рождения Великого Дракона — так, как это и было предначертано.
Но Великий Дракон не ощущал связи с Источником. Он не слышал голоса Владычицы Озера. Он чувствовал лишь собственное величие и всё глубже внимал отцам святой церкви, которые день за днём укрепляли в нём дух великого Рима.
О великий Рим! Ты — творение несчастных детей войны, чьи сердца никогда не знали тепла материнской любви. Оттого и стали вы жить по законам волчьей стаи.
Закон ваш суров и прост: правда всегда на стороне сильного. Посему закон — это то, что вы объявляете таковым. Ваш меч — его первый параграф. Слабый не имеет прав, и любой договор с ним — лишь жест милости со стороны победителя.
Вы утверждаете: что не принадлежит римлянину, то не имеет законного владельца. Для вас захват чужого — не кража, а приобретение бесхозного. На другие народы вы смотрите свысока, с презрением; вы записываете их вовраги и уверены, что с ними можно делать всё, что угодно. Потому и война для вас священна и всегда справедлива — ибо ведётся она не ради наживы, а ради восстановления порядка.
Порядок же ваш предельно ясен: секрет благополучия и процветания великого Рима зиждется на бесконечном ограблении других по праву силы. И тот, кто не чтит ваших богов и вашего императора, — тот разрушает государство и подлежит уничтожению.
Вы гордитесь тем, что вы хищники. Вы верите, что в ваших жилах течёт кровь самого Марса — кровавого бога войны. Вы поклоняетесь красному дракону и гордо носите его цвета на своих плечах в виде пурпурных плащей и знамён.
Вы утверждали и утверждаете: только силой можно установить порядок. Мир даруется лишь покорным. Надменные смиряются войной.

Глава 10. Битва за Уолл-стрит
Отель Homestead, Хот-Спрингс, Вирджиния. 10 октября 1963 года.
Зал для заседаний был обшит красным деревом. Тяжёлые портьеры не пропускали полуденное солнце, и свет давали только настольные лампы — каждая высвечивала лицо сидящего за длинным овальным столом. Кондиционер работал на полную мощность, но воздух всё равно казался вязким.
Их было пятнадцать. Пятнадцать человек, распоряжавшихся двумя третями американского капитала. Генри Клей Александр из MorganGuaranty сидел во главе стола — сухой, как хищная птица, в безупречном сером костюме, с золотой цепочкой карманных часов. Роджер Блаф из U.S. Steel расположился по правую руку от него — грузный, краснолицый, пальцы барабанили по столу. Альберт Гордон из Kidder, Peabody, Джозеф Блок из InlandSteel, УолтерВристон из Citibank — все они были здесь. Цвет американского бизнеса. Закрытый клуб Делового совета. Сегодня на заседании ждали особого гостя.
Президент вошёл без сопровождения. Только Дуглас Диллон, министр финансов, шёл за ним, выступая связующим звеном между этими двумя силами. Кеннеди был спокоен. Он обвёл глазами сидящих и опустился в кресло напротив Александра. Спина прямая. Руки на столе — открытые ладони, но пальцы слегка напряжены.
— Джентльмены, — сказал Александр, и его голос прозвучал сухо, как шелест банкнот. — Мы признательны вам всем за то, что вы нашли время прийти на наше заседание.
Кеннеди чуть заметно кивнул.
Первым заговорил Роджер Блаф.
— Господин президент, я буду прям. Деловое сообщество находится в состоянии, близком к кризису доверия. Ваша администрация систематически создаёт климат враждебности. Мы слышим из Белого дома обвинения в жадности, в эгоизме, в непатриотичности. Это не тот язык, на котором привыкли разговаривать люди, строящие эту страну.
Он сделал паузу, ожидая реакции. Кеннеди молчал.
— Сталелитейная отрасль, — продолжил Блаф, — пострадала от ваших решений сильнее других. Мы помним апрель прошлого года. Мы помним, как вы назвали наши действия «неоправданными и безответственными». Публично. С пресс-конференции.
— Ваши действия и были неоправданными, — твёрдо ответил Кеннеди. — Вы подняли цены на сталь на шесть долларов за тонну в нарушение всех договорённостей. Это ударило бы по экономике. Я это остановил. И, если потребуется, я сделаю это снова.
В зале пробежал шёпот. Блаф побагровел, но сдержался. Александр поднял руку.
— Оставим сталь, — сказал он. — Поговорим о деньгах.
Он выдержал паузу — долгую, умелую, как картёжник перед решающей ставкой.
— Указ номер одиннадцать тысяч сто десять. Четвёртое июня сего года. Господин президент, вы своим решением позволили Казначейству напрямую эмитировать серебряные сертификаты. Объём эмиссии — более четырёх миллиардов долларов. Это деньги, выпущенные вне Федеральной резервной системы. Вне установленного порядка.
Он посмотрел Кеннеди прямо в глаза.
— Федеральный резервный акт тысяча девятьсот тринадцатого года даёт исключительное право денежной эмиссии Федеральной резервной системе. Ваш указ — это обход закона. Это вторжение в компетенцию независимого института. И мы хотели бы узнать, — он обвёл взглядом сидящих за столом, — как нам следует это понимать.
Тишина стала абсолютной. Слышно было только, как гудит кондиционер.
Кеннеди не отвёл взгляда.
— Мои намерения, мистер Александр, предельно ясны. Соединённые Штаты нуждаются в устойчивой денежной системе. Когда частный консорциум банков контролирует всю денежную массу страны — это не стабильность. Это монополия. И вы знаете это лучше меня.
— Частный консорциум, — медленно повторил Александр. — Вы называете Федеральную резервную систему частным консорциумом?
— Я называю вещи своими именами.
Кто-то из сидящих резко закашлялся. Альберт Гордон покачал головой. Вристон что-то черкнул в блокноте.
— Господин президент, — вступил Гордон, — вы не боитесь, что ваши действия могут подорвать доверие рынков? Если инвесторы решат, что денежная политика США становится непредсказуемой, последствия будут катастрофическими. Вы хотите этого?
— Я хочу, — ответил Кеннеди, — чтобы американская экономика работала на американский народ. Я снизил налоги — и мы видим рекордный рост. Я подписал торговые соглашения — и экспорт растёт. Я предлагаю вам инвестировать в страну и создавать рабочие места.
Джозеф Блок ударил ладонью по столу.
— Это возмутительно — упрекать нас в том, что мы не инвестируем в нашу страну и не создаём рабочие места. Да кто же тогда это делает, если не мы?
Послышался одобрительный шум. Джозеф Блок продолжил:
— Перед общественностью вы ставите нас в положение врагов нации.
— Нет, — отрезал Кеннеди. — Я ставлю вас в положение граждан.
Блок переглянулся с Александром. Тот чуть заметно покачал головой. Гордон откинулся в кресле. Диллон, сидевший рядом с президентом, молчал, но лицо его было бледным. Он знал этих людей всю жизнь. Он знал, что сейчас происходит.
— Господин президент, — Александр заговорил снова, теперь мягче, почти отечески. — Мы все хотим одного: чтобы наша страна была сильной и процветающей. Поймите нас правильно, мы не боимся и готовы отдать последний цент на благо нашей родины. Но если ослабнет наша мощь, ослабнет наш военный потенциал, враги этим непременно воспользуются, и наша страна погибнет. Мы просим вас пересмотреть курс. Ради страны. Ради стабильности.
Он сделал паузу.
— И ради сохранения порядка.
Последняя фраза повисла в воздухе.
Кеннеди выдержал паузу. Потом встал. Все взгляды скрестились на нём.
— Джентльмены, — сказал он, и голос его был ровным, почти ледяным. — Я приехал сюда не для того, чтобы торговаться. Я приехал, чтобы сказать вам то, что считаю нужным. Экономика растёт. Безработица падает. Мы выходим из рецессии. Но если вы думаете, что я позволю монополии на деньги и дальше оставаться в руках нескольких банков без всякого контроля со стороны избранного правительства — вы ошибаетесь. Если вы думаете, что я позволю нефтяным корпорациям не платить налоги, пока простые американцы платят каждый цент, — вы ошибаетесь.
Он опёрся руками о стол и наклонился чуть вперёд.
— Я не отступлю. Ни по Указу. Ни по налогам. Ни по одному пункту. Благодарю за встречу.
Он развернулся и вышел. Диллон, помедлив секунду, последовал за ним. Дверь закрылась.
В зале остались пятнадцать человек. Тишина стояла такая, что слышно было, как Александр медленно складывает очки в футляр. Блаф смотрел на дверь, за которой исчез президент. Гордон барабанил пальцами по столу.
Александр обвёл взглядом коллег.
— Он не понимает, — сказал он как бы про себя, но вслух. — Просто избалованный мальчишка.
Никто не ответил. За окнами шумели деревья. Где-то вдалеке, за холмами, надвигалась гроза.

Глава 11. Победа красного дракона
Двадцать второго ноября Джон Фицджеральд Кеннеди был убит в Далласе. Кортеж. Машина, рванувшая к госпиталю. Врачи, которые уже ничего не смогли сделать. Через несколько часов вице-президент Линдон Джонсон принёс присягу на борту президентского самолёта. Рядом с ним стояла Жаклин Кеннеди в том самом платье, пропитанном кровью её супруга. Позже, когда её спросили, почему она не переоделась, Жаклин ответила: «Я хочу, чтобы они видели, что они сделали».
Первые указы новой администрации расставили всё по местам. Военные расходы снова пошли вверх. Налоговые лазейки для корпораций, которые Кеннеди пытался закрыть, открылись вновь. Указ номер одиннадцать тысяч сто десять тихо отменили, не вынося на публику. Серебряные сертификаты изъяли из обращения. Федеральная резервная система вернула себе монополию, которую никто больше не оспаривал. Финансисты сохранили и приумножили свою мощь на благо Великого Рима.
Курс вернулся на военные рельсы. Вьетнам разгорался. Любой, кто выходил на улицы с антивоенными плакатами, рисковал получить клеймо экстремиста. Агентство, созданное для борьбы с врагами государства, обратило взгляд внутрь страны. Проект, начатый как борьба с подрывными элементами, вскоре породил целую систему, где любой недовольный становился угрозой национальной безопасности. Пацифистов, отказников, студентов записывали в наркоманы и маргиналы. Мартин Лютер Кинг был убит, а выдающийся учёный, профессор из Гарварда Тимоти Лири, за свои призывы не идти на войну во Вьетнаме и бросать работу на корпорации получил от самого Ричарда Никсона официальный статус самого опасного человека в Америке.
Красный дракон победил.
Жаклин Кеннеди вернулась домой к детям. Той ночью, когда дом наконец затих, она села у окна, открыла подарок генерала и дочитала последние главы.
________________________________________
Битва драконов
С ужасом в душе наблюдал я за тем, как Великий Дракон Британии всё больше становился похож на своего отца — на Красного Дракона. Несмотря на победу, бог войны требовал новых жертв, и кровь продолжала литься рекой.
Мерлин стремительно терял влияние на Артура. Видя, что король всё глубже увязает в римской гордыне, мудрец в отчаянной попытке достучаться до его сердца обратился к Моргане. Через неё, сестру короля, он передал Артуру призыв: пройти древний обряд инициации и встретиться с Владычицей Озера. Артур согласился. И так же, как я когда-то в юности, при помощи друидов он пришёл к берегам священного озера.
Но Владычица не явила ему своего лика. Мерлин рассказывал мне об этом с глубокой скорбью. Артур стоял у кромки вод надменный, ослеплённый собственной славой, и туман не расступился перед ним. Вместо незримого кольца он получил Экскалибур — меч, обладавший, как и моё кольцо, удивительной силой, но совсем иной природы. И вместе с мечом пришёл выбор: оставить себе клинок или ножны.
Артур остался верен себе. Он выбрал меч. «Ножны — это прошлое, — сказал он дерзко. — Это путь слабых женщин, вроде моей сестры Морганы. Меч — вот путь истинных мужей. Им я завоюю весь мир».
С глубоким сожалением в сердце поведал мне эту историю Мерлин. «Пророчество сбывается, Ланселот, — сказал он тихо. — Красный дракон победил Белого дракона в душе нашего короля. Теперь это не выбор, это — судьба Британии».
Я был в отчаянии. Я не знал, что делать дальше. И тогда мудрый старец произнёс слова, которые я запомнил на всю жизнь — слова, которые сейчас, в этой келье, я завещаю вам, мои дорогие потомки: «Надо продолжать идти путём милосердия, даже зная, что гибель неизбежна».
________________________________________
Падение Камелота
Красный дракон победил в душе короля Артура. С благословения отцов святой церкви он заточил Мерлина в темницу. Тех рыцарей, что посмели усомниться в богоугодности этого дела, в скором времени отравили на пиру — и они заснули крепким, уже неземным сном. От их участи меня уберегло лишь то, что я никогда не принимал такие формы развлечений и на пирах не пил.
Моргана — чудесная Моргана, помнившая свои истоки, помнившая, что рождена была из моря, — бежала в ужасе, узнав, что её муж убит. Но Артур настиг её небольшой отряд. Всех — и мужчин, и женщин, и детей — он превратил в камни. Так хранительница ножен возвратила их Владычице священного Озера.
Красный дракон оставил в живых лишь меня — но не по причине милосердия, а из страха перед моей силой. В очередной раз я потерял дорогих и близких мне людей, и в очередной раз гнев праведной ярости вскипел в моём сердце. Я пытался продолжать нести свой Белый Свет. Пытался не судить Артура. Пытался личным примером пробудить в нём милосердие. Но для него я был лишь живым укором его совести, отчего он с каждым днём всё больше боялся и ненавидел меня.
И вот однажды чаша моего терпения переполнилась. Видя, как льётся кровь невинных, как погибает Белый Остров, который я возлюбил больше жизни, я решил раз и навсегда уничтожить Красного дракона.
Случилось сражение. Много славных воинов пало в нём. Мы победили; Артур бежал в свой замок. Вокруг слышались крики птиц и стоны раненых. Пелена ярости спадала с моих глаз, и мне хотелось одного: догнать Артура и превратить его в камень, подобно тому, как он поступил со своей сестрой. Но тут я подошёл к реке. Я склонился над водой, и отражение явило мне страшное: на меня смотрел не Белый Рыцарь. На меня, злорадствуя, смотрел Красный дракон.
Подарок Владычицы Озера уберёг меня от роковой ошибки. Я отступил. Впервые за долгое время я почувствовал облегчение. Я опустил меч и смиренно попросил прощения. Я просил прощения у Артура, которого не смог спасти. Я просил прощения у отцов святой церкви. Я просил прощения у Мерлина и Морганы. Я просил прощения у Владычицы священного Озера.
Король Артур тоже проявил милосердие и дал мне возможность вернуться в Галлию, а отцы святой церкви разрешили мне стать монахом. Я всем сердцем принял учение Христа, ибо оно есть тот самый Белый Свет любви и милосердия, что и учение Владычицы Озера. Совсем скоро я с ними увижусь, но на душе моей радость и свет — ибо, глядя в зеркало, я вижу, что на меня с любовью смотрит Белый дракон.
Дорогие мои потомки, я прошу вас: помните, кто вы есть, и несите Белый Свет, даже когда кажется, что Камелот разрушен и Красный дракон победил.

Эпилог
Жаклин сама позвонила Теодору Уайту. Она хотела, чтобы он приехал немедленно. Уайт примчался в Белый дом 29 ноября. Он ожидал, что вдова захочет продиктовать ему официальный некролог. Вместо этого она говорила — а он просто записывал.
Разговор длился больше трёх часов. Жаклин была в том состоянии, которое Уайт позже описал как «абсолютную ясность горя» — она не рыдала, она была собрана до предела и каждое слово весило тонну.
Жаклин сказала, что хочет, чтобы американцы запомнили президентство Джона не через законы, договоры и политические победы. Она хотела, чтобы они запомнили его через идею.
Она рассказала, что перед сном Джон часто слушал пластинку с бродвейским мюзиклом Алана Джея Лернера и Фредерика Лоу «Камелот». Джон особенно любил финальную сцену — когда Артур, уже смертельно раненый, понимает, что его королевство рухнет, но всё-таки передаёт мальчику-оруженосцу историю Круглого Стола. И в этот момент звучит песня — та самая. Жаклин процитировала Уайту последние строки:
Don't let it be forgot
That once there was a spot
For one brief shining moment
That was known as Camelot.
Она сказала: «Это была его любимая строка — на одно короткое сияющее мгновение. Вот чем он хотел быть. Вот чем он был. И вот чем он останется».

Колофон.
Теперь мой друг в твоих руках покоится  незримое волшебное кольцо. И лишь тебе решать, что будешь делать с ним. Возьмёшь его иль бросишь в море.