Мир отражений во льду

Глава 1. Тепло домашнего очага
Снаружи выл хиус — ледяной ветер, пришедший с Великого Мыса. Он швырял в кожаные стены яранги пригоршни замёрзшей крупы, царапался, словно голодный пещерный медведь, но прорваться внутрь не мог. Толстые шкуры моржей и оленей, сшитые жильными нитями, надёжно держали границу между живым теплом и суровой тундрой.
В самом центре яранги, на очаге из плоских речных камней, трещал костёр. Жители тундры берегли дрова, поэтому в огонь шла карликовая ива и сухой олений помёт — он давал густой, тяжелый жар. Над огнём, на железном крюке, висел закопчённый котёл. Вода в нём давно закипела, и теперь бульон тихо булькал, источая густой, одуряющий запах варева. В кипятке танцевали, набухая и размягчаясь, куски тюленьего жира, оленьего мяса и дикого лука, запасённого с лета.
Внуки — десятилетний Лянча и его маленькая сестра Тына — сидели на расстеленных медвежьих шкурах, поджав под себя ноги. На них были надеты тяжёлые кухлянки — двойные меховые рубахи из пыжика, подпоясанные плетёными ремешками. Маленькая Тына то и дело дергала носом: от костра и котла божественно пахло едой. Туда, на самое дно, мать только что бросила несколько мозговых костей — самое ценное лакомство, которое сейчас отдавало бульону весь свой сладкий сок.
Мать детей, вытирая пот со лба рукавом, суетилась у чана с талой водой. Её лицо, украшенное тонкими линиями древнего татуажа на щеках — тремя полосами, оберегающими от слепоты, — казалось бронзовым в отсветах пламени. На груди у неё покачивался костяной амулет: маленькая лопаточка, вырезанная из оленьего рога в форме безликой человеческой фигурки, испещрённая крошечным геометрическим орнаментом.
— Мама, скоро? — Лянча не выдержал и поскрёб пальцем по меху на штанине. — Живот поёт песню голодного волка.
— Огонь не любит спешки, Лянча, — мягко сказала она. — Огонь делает мясо мягким, а мужчину — терпеливым. Ждите. Скоро и мясо в котле дойдёт, и отец вернётся с охоты.
У противоположной стены яранги, прислонившись спиной к деревянному шесту каркаса, сидел дед Амкав. Ему было около шестидесяти пяти лет: волосы подёрнуты сивой сединой, вокруг глаз залегли глубокие морщины, похожие на трещины в вечной мерзлоте. Дед неторопливо работал костяным шилом, чиня старые снеговые очки из моржового клыка.
Лянча переглянулся с сестрой, подполз поближе к деду и тронул его за край мехового рукава.
— Дедушка Амкав… пока мясо варится, расскажи нам историю.
Дед отложил шило. Его карие, повидавшие многое глаза отразили языки пламени. Он посмотрел на костёр, затем на тёмный свод яранги, за которым бесновался буран, и тихо вздохнул.
— Какую историю вам рассказать? — хитро прищурился дед, хотя прекрасно знал, о чём просили внуки.
— Ну, ту самую, — хором прозвучал ответ.
— Ту самую? — улыбаясь, переспросил Амкав.
— Да, да, да! — с восторгом закричали дети.
Старик замолк, собираясь с мыслями. Отблески пламени пробежали по его смуглому лбу. Он поднял руку, призывая внуков к вниманию, и заговорил низким, вибрирующим голосом, каким обычно говорят о вещах, лежащих за гранью обычной памяти:
— Что ж… Слушайте.

Глава 2. Нежданная добыча
Дед Амкав только открыл рот, как полог яранги резко откинулся.
Внутрь ворвался клуб морозного пара — такой плотный, что на миг показалось, будто в ярангу зашло само облако. Из этого облака шагнул отец — Атка-Эттли, широкоплечий, в плотной кухлянке, покрытой инеем. Следом за ним, тяжело дыша и пряча лица от хиуса, ввалились ещё двое мужчин из племени.
— Помогите, — коротко бросил Атка-Эттли.
И тогда Лянча увидел. Вместе с каюрами отец бережно волок на себе человека, чьи ноги совсем не держали землю. На незнакомце была обледеневшая брезентовая штормовка — жёсткая, чужая, совсем не защищавшая от полярного урагана так, как добрый мех. Лицо мужчины было очень бледным, почти белым, как вываренная кость, и сильно прихвачено морозом: на щеках проступали бледно-сизые пятна. Из-под рваной шапки выбились пряди рыжих, намертво слипшихся от инея волос.
— Ой, совсем как лисица, — удивлённо сказала Тына. Она никогда не видела людей с таким цветом волос.
Затем внесли ещё одного человека. Это был низенький, коренастый, со смуглым скуластым лицом и узкими глазами молодой человек на вид не более двадцати пяти лет. На нём была надета кухлянка.
— Что случилось? — встревоженно спросил дед Амкав.
— Случайно нашли их в тундре неподалёку, в низовьях реки Ичувеем, — сказал Атка-Эттли.
— Еле живой, — выдохнул Атка-Эттли, перехватывая парня поудобнее.
Мать бросилась помогать. Все дружно перетащили незнакомцев на медвежью шкуру — туда, где теплее, ближе к огню, но не слишком близко: обмороженное тело нельзя греть резко.
— Принесите снег, — скомандовала она. — Жир. Сухие тряпки.
Лянча побежал за снегом, а Тына подала жир. Мать бережно растирала побелевшие пальцы незнакомца, тонкими слоями нанося жир поверх отогреваемых мест.
Дед Амкав, поморщившись, встал. Он вообще редко теперь вставал без особой необходимости — травма, полученная пару зим назад на охоте, не позволяла ему уже ходить далеко. Что поделаешь: мудрость не даётся даром.
Опираясь на отполированную руками трость, он подошёл и посмотрел на незнакомцев. Потом перевёл взгляд на внуков, которые замерли, раскрыв рты.
— Это геологи, — сказал дед Амкав, и в словах этих слышались жалость и грусть. Казалось, он посмотрел на парня как на глупого птенца, который только что выпал из гнезда.
— Нужна ;орэ-му;гын (оленья кровь), им предстоит серьёзная битва с духами Кэле, — сказала хранительница очага.
Атка-Эттли с товарищами вышел из яранги и в скором времени принёс всё необходимое. Мужчины встали вокруг парня, и хозяйка попыталась влить ему в рот эту густую, ещё тёплую клейкую жидкость. Парень в какой-то момент немного пришёл в себя, сделал несколько глотков и, как сквозь туман, стал различать стоящих вокруг людей с длинными шестами в руках и с чатами через плечо. А дальше он опять потерял сознание и погрузился в глубокий сон. Первый же мужчина, несмотря на то, что казался более крепким и могучим, был совсем плох и признаков жизни практически не подавал.
Дед Амкав взял в руки бубен, сел, закрыл глаза и, раскачиваясь всем телом, начал петь. Из его груди вырвался глубокий, утробный хрип — старик запел родовую песню-оберег. Это не были слова: это было грозное, звериное рычание на выдохе, сменяющееся резким, свистящим вдохом, призванное напугать Кэле и заявить, что у этой яранги есть хозяин.
«Хэй-хэй, т-т-то…» — рокотал старик, вбивая звуки прямо в грудь замерзающего, буквально вытягивая его душу обратно из ледяного небытия.
Накатывающий ритм бубна заполнил всю ярангу. А парню казалось, что он отдаляется всё дальше и дальше, и звуки затихали.

Глава 3. Великие Холода и Время Тьмы
Через двое суток «лисица» погиб, а молодой человек пришёл в сознание. Первое, что он услышал, — это слова деда Амкава, который рассказывал своим внукам очередную сказку. Голос старика доносился будто издалека, но постепенно становился всё явственнее, как и тепло костра.
— Это было давным-давно. Даже старики стариков не помнят, когда это было. Это было на самом краю времени.
В те дни, говорят, Солнце не всходило над землёй. Не день, не два, а много зим подряд. Небо было чёрным, как внутренность закрытого гроба.
Тьма была не просто снаружи. Она заползала в яранги. Она гасила жирники. Она вползала в души людей. Люди сидели в своих жилищах, прижавшись друг к другу, и слушали, как снаружи ходит что-то огромное. Это был не ветер — ветер пел бы или выл. А это существо молчало. Оно просто ходило вокруг, и каждый шаг его был как удар сердца земли. Бум… Бум… Бум…
Тына прижалась к брату. Лянча обнял её за плечи, но сам слушал, раскрыв рот.
Старики говорили: это Кэле — Великий Дух Мороза и Тьмы — вышел из своей пещеры на краю мира и теперь бродит по земле, ища, кого бы пожрать. Он был так огромен, что звёзды прилипали к его шубе и гасли. От его дыхания море покрывалось льдом до самого дна. От его взгляда олени падали замертво, не успев сделать шага.
— А как же люди? — спросила Тына.
— Холод был такой, что слова замерзали в воздухе. Люди перестали говорить. Не потому, что не хотели, — они не могли. Только откроешь рот, скажешь слово — а оно тут же превращается в льдинку и со звоном падает на землю. Говорят, в те времена вся тундра была усыпана такими ледяными словами. Словами страха. Словами молитв. Словами прощания.
— Еды не было, — продолжал дед. — Олени ушли на юг, к границе тайги, где деревья прячут ягель от глухого льда. Моржи и нерпы уплыли туда, где море не сковано сплошным панцирем, а полыньи замерзли. Люди варили и грызли подошвы торбасов, резали ремни упряжи. Жевали вываренную кожу со старых нарт. Земляной мох люди не едят — от него только пухнет живот, — поэтому варили внутренности убитых песцов и грызли кости. Слабые засыпали первыми в холодных ярангах. Сильные ещё держались, но их глаза тускнели.
Шаманы без устали били в бубны, согревая их над каплями жира, чтобы кожа не лопалась от стужи. Их души улетали в Верхний мир, пробивая небо сквозь Унпэнгэр — Приколотую звезду. Там, у Творца, они умоляли вернуть оленей и открыть продухи для нерп.
— Мир замерз так же, как и наши гости? — спросила Тына.
— Да, мир замерз так же, как наши гости, и казалось, что уже нет спасения и все погибнут.
— А наш гость погибнет? — с тревогой спросила Тына.
Дед Амкав замолчал, но вдруг неожиданно заговорил молодой человек:
— Я начинаю оттаивать, и мне кажется, благодаря вам я буду жить.
Дети переглянулись. Тына взвизгнула от восторга и удивления, а Лянча наклонился к матери:
— Мама, он говорит по-нашему? Он нас понимает? — шёпотом спросила Тына, во все глаза разглядывая незнакомца.
Парень вздрогнул, медленно повернул голову к девочке и слабо, одними уголками губ, улыбнулся. Голос был хриплым, тихим, но говорил он очень старательно:
— Понимаю… Немного понимаю. — Он сделал паузу, собираясь с силами. — Извините, не представился. Меня зовут Даутов Рахмет, я геолог, начальник экспедиции.
Дед Амкав уважительно наклонил голову:
— Однако, здравствуй, Даутов Рахмет. Я — Амкав. Принёс тебя к нам мой сын Атка-Эттли, это его жена Нутэнэут. А это внуки — Лянча и любопытная Тына.
Парень немного смутился от такого внимания и тихо добавил:
— Можете меня называть просто Рахмет.
— Откуда ты знаешь наш язык, просто Рахмет? — тут же спросила Тына, подползая ближе к меховому пологу.
— Я учился далеко на юге, в Алма-Ате, на горного инженера… — Рахмет сделал паузу, собираясь с силами. — Но когда приехал работать на Северо-Восток, в Дальстрой, каюры сразу сказали: без чукотского слова в тундре пропадёшь. Вот и учу потихоньку.
При слове «Дальстрой» дед Амкав одобрительно крякнул и кивнул, раскуривая трубку:
— Правильные каюры тебе попались, Рахмет. Хорошие слова тебе дали.
— Извините… — Рахмет обвёл взглядом полумрак яранги, не находя товарища, и в его глазах мелькнула острая тревога. — Как там мой товарищ? Жив ли он?
— Ты посмотри на него! — усмехнулся дед Амкав, оборачиваясь к Тыне. — Сам чуть к предкам не ушёл, еле дышит, а сразу про товарища спрашивает.
Старик одобрительно хмыкнул и снова перевёл взгляд на растерянного геолога. Голос его стал тише и мягче:
— Хороший ты человек, правильный… Твой товарищ… Его душа улетела в Верхний мир и не вернулась. Он просто крепко заснул и покинул нас.
Глаза молодого человека заблестели, он замолчал. Повисла пауза, а затем он сказал:
— Спасибо, что спасали нас. Приютили совершенно незнакомых, чужих людей…
Тына весело рассмеялась его словам и сказала:
— А как могло быть иначе?
Нутэнэут заулыбалась, и даже растерянный, ослабевший Рахмет впервые тепло улыбнулся в ответ.
— Извините, я прервал ваш рассказ, — смущаясь, проговорил гость, стараясь сгладить неловкий момент.
— Да, дедушка, расскажи нашему оттаивающему гостю, как оттаивал мир! — с восторгом произнесла Тына.
— Итак, мир замёрз так же, как наш гость, и казалось, что уже нет спасения и все погибнут. Но нашёлся один старик. Самый старый из стариков, которого звали Эмнун — что значит «Тот, кто помнит начало». И он сказал так: «Кэле победит не тот, кто сильнее его. Сильнее Кэле никого нет. Кэле победит тот, кто отдаст ему самое дорогое, но сделает это добровольно, без страха, с открытыми глазами. Потому что Кэле питается страхом. Если страха нет — ему нечего есть».
И тогда все поняли, что надо делать. Но никто не решался сказать это вслух. Потому что самое дорогое для человека — это его жизнь.
Дед Амкав замолк, приложил к губам трубку, затянулся и выдохнул. Дым окутывал его лицо, как завеса времени.
— Старый Эмнун сам вышел из яранги навстречу Кэле. Вышел, распахнул кухлянку на груди и сказал: «Я не боюсь тебя. Бери меня, если хочешь. Но оставь тепло тем, кто остался». Затем вышла молодая мать с младенцем, за ней — молодой охотник, который ещё не успел убить своего первого кита. И каждый был готов отдать свою жизнь ради спасения близких.
Видя, что люди самоотверженно вышли во тьму без страха, ради спасения других, Кэле остановился. Он увидел пылающие сердца людей. И тогда Кэле — Великий Дух Тьмы — сделал шаг назад. Потом ещё один. Он начал уменьшаться. Он сжимался, сжимался, пока не превратился в маленький ледяной шарик, который закатился в трещину во льду.
И в тот же миг — говорят старики — на востоке появилась тонкая полоска света. Солнце, которое пряталось так долго, выглянуло одним глазом — и заплакало от радости. Его слёзы упали на землю и стали первыми ручьями. Тьма отступила. Холод начал уходить. Мир начал оттаивать.
Но не всё оттаяло. Говорят, что до сих пор на дальнем севере, в самых глубоких пещерах под вечной мерзлотой, спят маленькие семена той Тьмы. И если люди забудут, кто они, если потеряют мужество и готовность отдать себя ради других, эти семена проснутся. И Кэле вернётся.
Дед Амкав замолк и опять приложил трубку к губам.
— Интересная сказка, — произнёс Рахмет.
Дед Амкав пронзительно посмотрел на гостя, его лицо стало очень серьёзным.
— История про Великие Холода и Время Тьмы. Это не сказка, юноша. Это память. Самая старая память нашего народа.
Повисло напряжение, которое прервал гость:
— Извините меня, я не знал.
Лицо деда Амкава смягчилось, а хозяйка Нутэнэут вдруг сказала:
— Гость совсем слаб, ему надо сейчас поесть и набираться сил.

Глава 4. Боевое крещение
После сытного бульона за ночь молодой человек немного окреп, а уже утром охотно принялся за еду и начал беседу с дедом Амкавом.
— Дедушка Амкав, — осторожно спросил Рахмет, вслушиваясь в треск жирника. — Но откуда в ваших краях миф о Лосихе? Ведь здесь, на Ичувееме, лоси не водятся, только олени.
Старик медленно выпустил струю едкого дыма из трубки и пронзительно посмотрел на геолога:
— Это сейчас их здесь нет, парень. Наши старики помнят времена, когда мир был молодым, а лёд стоял стеной до самого неба. Тогда тундра была тайгой, и наши предки кочевали вместе с предками тех людей, что живут сейчас на южных реках. Мы были одним очагом, дышали одним дымом. В те времена Великая Лосиха была матерью всего живого. Она рождала из своего лона и первых людей, и первых оленей. Мой прадед говорил, что олень — это просто ребёнок Лосихи, который ушёл жить в холодные земли и сбросил тяжёлые лопаты с рогов. Память об этом осталась в наших самых старых песнях…
— Удивительно, — искренне сказал Рахмет, и в его глазах блеснул огонёк далёкого воспоминания. — Мой народ живёт очень далеко отсюда, в жарких степях Казахстана. Там нет вечного льда, но моя бабушка в детстве рассказывала мне похожую сказку. Она говорила, что Полярная звезда — это Темир казык, Железный кол, вбитый в небо. И вокруг него на привязи ходят небесные кони, а за ними вечно гонятся волки. А ещё у нас верят в Марал-ана — Великую Небесную Олениху, которая спасла наших предков от гибели и голода. Нам строго-настрого запрещали вредить оленям.
Дед Амкав молча выслушал инженера. Его изрезанное морщинами лицо тронула едва заметная, мудрая улыбка. Он одобрительно хмыкнул, постучав трубкой о край костяного жирника:
— Земля огромная, парень, а небо у нас над головой одно. Значит, твои предки тоже когда-то грелись у нашего общего костра, пока великие льды не разделили нас. Твой род ушёл на юг за солнцем, а наш остался стеречь этот край земли. Но память, как видишь, пахнет одинаково — хоть в степи, хоть в тундре.
Старик замолчал, всматриваясь в огонь, словно видел сквозь него те самые тысячи лет, что развели их народы по разным углам материка.
Наступила тишина, которую прерывали лишь потрескивание костра и шум работы хозяйки очага Нутэнэут и её маленькой помощницы Тыны. За ночь ветер утих, и рано утром отец с сыном ушли на охоту.
— Однако… ты лучше расскажи про себя, что случилось? — спросил Амкав.
— Как я уже говорил, меня зовут Даутов Рахмет Махмутович. Родился и жил я далеко на юге, в Казахстане, где в славном городе Алма-Ата закончил горно-металлургический институт. — Рахмет на секунду замолчал, подбирая понятные для старика слова. — Стал инженером. Моё дело — искать в земле полезные камни и металлы, которые очень нужны нашей стране. Так я и попал сюда, на Чукотку, в организацию под названием Дальстрой.
— Дальстрой… Однако, знаем, знаем, — уважительно покивал Амкав.
— На самом деле, с детства я мечтал побывать на Севере. Это трудно объяснить, но моё сердце всегда тянулось к этим краям. А стать геологом — это был мой шанс.
— Однако, — многозначительно сказал дед Амкав.
— Это был мой первый полевой сезон на Чукотке. Мы проводили поисковые работы в бассейне реки Ичувеем. По глупости я разбил свой базовый лагерь в пойме небольшой речушки. В весеннее половодье речушка внезапно превратилась в могучий горный поток.
— Однако, — покачивая головой, сказал дед Амкав.
— Наводнение застало нас врасплох, ночью. В течение часа люди мужественно вели неравную борьбу со стихией, бредя по грудь в бурлящей ледяной воде, спасали продукты и снаряжение. Вода быстро прибывала. Спасательные работы вести дальше было просто невозможно и опасно. Нужно было без промедления перебираться к подножию гор.
— Однако, — опять сказал дед Амкав, но каждый раз это слово в его устах звучало по-разному, и сейчас оно выражало сожаление.
— О помощи, пополнении продовольственных запасов, которых оставалось менее чем на месяц, нечего было и думать: мы полностью были отрезаны от внешнего мира, не располагали транспортом и средствами связи с Певеком и приморскими культбазами. Не известны нам были также и ваши районы кочевья и стойбища. Предстояло в безлюдных суровых тундровых условиях проработать четыре-пять месяцев, во что бы то ни стало выполнить задание по поискам олова и золота.
— Однако, — произнёс дед Амкав, выражая уважение.
— Единственным источником средств существования была охота на гусей, медведей и одичавших оленей. В течение всего сезона полевых работ мы питались в основном дичью и заготавливали мясо впрок, на чёрный день. Но, несмотря на такие тяжёлые, полные лишений условия, мы выполнили задачи и смогли узнать, что в бассейне реки Ичувеем есть золото.
— Однако, — произнёс дед Амкав, выражая ещё большее уважение.
— Полевые работы затянулись. Наступила холодная и дождливая, со снегопадом осень сорокового года. Быстро приближалась суровая полярная зима. Дичи не стало — гуси улетели на юг, а медведи залегли в берлоги… Питания не хватало. Создалось тревожное положение… На помощь со стороны не было никаких надежд. Дальнейшее пребывание в плену суровой тундры без продуктов и топлива могло привести к роковым последствиям. Оставался единственный выход — попытаться, пока не поздно, добраться до ближайших населённых пунктов.
Началась подготовка к большому, почти двухсоткилометровому тяжёлому пешему переходу через обширную Южно-Чаунскую низменность на запад, к приморским чукотским стойбищам. В нарту-волокушу, сооружённую из уцелевших лыж и обломков палок и досок, были погружены пробы, скромный запас провианта (одна банка мясных консервов, четыре пачки галет, девять-десять килограммов сушёной медвежатины и оленины собственной заготовки) и самые необходимые в пути предметы.
Двадцать четвёртого сентября, впрягшись в нагруженную нарту, мы отправились из верховьев реки Ичувеем по направлению к Чаунской губе.
Дед Амкав внимательно слушал и уже никак не комментировал рассказ молодого геолога.
— Первые два-три дня, пока ещё были силы, двигались сравнительно быстро, но с каждым днём идти становилось всё труднее и труднее… Снег рыхлый. Лёд под снежным покровом ещё не окреп. Во многих местах проступала ледяная вода. Ноги мокли и немели от холода. Люди то и дело падали, выбивались из сил. Сказывалось сильное истощение. По существу, мы ничего не ели, а только поддерживали жизнь, получая по одной-две галеты и по горстке сухой мясной крошки в сутки. На восьмой день в тундре нас застала пурга… Продолжать путь означало верную гибель…
Разбушевавшаяся стихия в течение пяти дней держала в плену наш небольшой отряд голодных и беспомощных путешественников… В первый день «пургования» норма пищи была сокращена вдвое, а на второй день — перестали выдавать совсем. У нас осталось не более полутора-двух килограммов мяса, которое решили сохранить как неприкосновенный запас. С нами были три собаки. Одну мы решили зарезать и съесть, а двух приберечь на всякий случай. Кормили их обрывками шкур, ремней, запасной обувью. В ночь с шестого на седьмое октября мы внезапно лишились оставшихся в живых наших четвероногих друзей — видимо, не выдержав голодовки, собаки ушли в поисках пищи…
При этих словах Рахмет заулыбался.
— Умные собачки, — сказал дед Амкав и улыбнулся в ответ.
— Пурга прекратилась седьмого октября в полдень. Бросив нарту и взяв с собой только пробы и главные ценности, мы вновь отправились в путь. С неимоверными трудностями одиннадцатого октября достигли низовья реки Ичувеем. Здесь нам начали встречаться заросли чахлого кустарника. Впервые за все дни пути мы смогли наконец-то развести костёр, согрелись около него и немного обсушились. Каждому было выдано по горстке мясных крошек и по кружке кипячёной воды. Снега в низовьях реки было меньше. Идти стало легче, но зато приходилось часто преодолевать вброд незамёрзшие ещё рукава и протоки…
Результаты тяжёлых переходов, истощение и простуды вскоре дали о себе знать… Двенадцатого октября я заболел. Вначале рабочие вели меня под руки. К вечеру следующего дня я уже не мог идти…
— Однако, — произнёс дед Амкав.
— Четырнадцатого октября, собрав остатки сил и мобилизовав всю волю, я сделал запись в своём дневнике о бедственном положении отряда, об изнеможении людей, о своей болезни и о том, как поступить с материалами и пробами в случае нашей гибели… Старшему рабочему я передал схему нашего местонахождения. Тут же на местности соорудили опознавательный знак. Остался я и ещё один заболевший рабочий, остальным я велел направиться к предполагаемому жилью… Ночь с четырнадцатого на пятнадцатое октября я провёл в мучительном бреду, а утром не мог встать. Снова пришёл в сознание уже здесь, в яранге.
— Однако, ты луораветлан, — с уважением произнёс дед Амкав.
— Теперь я накрепко усвоил этот урок. С Севером не шутят. Он не терпит к себе панибратского отношения и жестоко наказывает за неосмотрительность и неосторожность.
— Однако, — одобрительно произнёс дед Амкав.

Глава 5. Мир Лосихи
Дед Амкав долго молчал после рассказа Даутова. Он сидел, скрестив ноги, и смотрел на огонь — не мигая, как смотрят на далёкую звезду в морозную ночь. Нутэнэут бесшумно убрала деревянные миски. Тына прикорнула на руках у матери.
— Однако, — сказал наконец дед Амкав. Голос его был не громким, но в яранге он прозвучал как удар бубна. — Однако, Рахмет. Ты прошёл там, где многие легли. Но я хочу спросить тебя об одном.
— Спрашивайте, — ответил Даутов.
— Та кухлянка, что была на тебе, когда тебя принесли… — дед кивнул на меховую одежду. — Не дальстроевская. Не казённая. Скажи, как она оказалась на тебе?
Молодой человек на миг замялся, будто не понимал, почему старик спрашивает о такой малости. Потом улыбнулся — тепло, чуть смущённо.
— Я сразу понял, ещё в первый месяц, что в вашей одежде человек может выжить, а в той, что выдают на базе, — замёрзнуть за сутки. Брезент держит ветер, но не тепло. А мех… — он провёл ладонью по лежавшей рядом рукавице, — мех дышит. Он как вторая кожа. Я увидел, как ходят каюры, и понял: надо учиться и брать пример с того, кто живёт здесь веками.
При первой же возможности обменял патроны на кухлянку. Этот каюр научил меня, как её носить, как подвязывать, чтобы ветер не задувал.
Дед Амкав кивнул. Медленно, весомо. Как судья, который выслушал последнее слово и вынес приговор.
— Хорошо. Правильно понял. Поэтому ты жив, а тот, второй, в штормовке… — он не договорил. И без слов было ясно.
— Я жив, — тихо сказал Даутов, — потому что вы не дали мне умереть. Ваши люди нашли меня. Ваша яранга согрела.
Даутов помолчал. Потом спросил, как будто давно хотел:
— Дедушка Амкав, а что такое мир Лосихи? Я слышал в вашей истории про «мир Лосихи».
Дед хмыкнул. Глаза его, узкие и тёмные, вдруг заискрились — не зло, а с той лукавой мудростью, какой улыбаются старики.
— Мир Лосихи? — переспросил он. — Однако, парень. Ты меня спрашиваешь? Ты же сам оттуда совсем недавно вернулся. В пору тебе рассказывать нам о том, как он устроен.
Дед Амкав рассмеялся и похлопал молодого человека по плечу. Рахмет смутился и отвёл глаза в сторону. Будучи на грани, в бреду ему действительно чудилось, что он бродил по какому-то светлому полю или лесу. Но он как материалист прекрасно понимал, что это были предсмертные галлюцинации.
— Я… не помню, — сказал он глухо.
— Однако, — сказал дед Амкав, и по его глазам было ясно, что он видит парня насквозь и всё знает. Знает, что Рахмет там был, знает, что его душа сейчас в смятении и ищет ответы на свои вопросы.
Дед Амкав оживился, и в его глазах снова загорелся тот особый огонёк, который бывает у сказителей, когда они приступают к самому сокровенному. Он подбросил в жирник кусочек тюленьего жира, и пламя вспыхнуло ярче, отбрасывая пляшущие тени на стены яранги.
— О-о-о, мир Лосихи… Это не просто место, брат. Это — дом, откуда мы приходим и куда возвращаемся. Многие спрашивают про него, но не всем я рассказываю. Потому что про мир Лосихи надо говорить не языком — сердцем. А у тебя сердце открытое, ты услышишь правильно.
Слушай же.
Мир Лосихи находится там, куда уходит Солнце после заката. Но это не просто «там, на небе». Это… как бы сказать… другой слой мира. Как у кухлянки есть верхний мех и нижний, подшёрсток, так и у мира есть слои. Мы живём в среднем слое. Над нами — верхний мир, где обитают самые сильные духи, создатели, такие как Кутх, и где живут души великих шаманов. А мир Лосихи — он особый. Он не совсем верхний и не совсем нижний. Он — как бы сбоку, в той стороне, где восходит солнце и куда улетают души предков.
Почему Лосиха? Потому что там правит Великая Лосиха — огромная, прекрасная, с золотыми рогами, которые светятся, как полярное сияние. Она не бог, не дух в нашем понимании. Она — мать всех матерей. Она — сама жизнь, которая принимает души обратно в своё лоно.
Говорят, мир Лосихи — это бескрайняя тундра. Но не такая, как наша. Там нет голодных зим, нет пурги, нет волков, которые режут оленят. Там всегда лето. Точнее, не лето — там всегда тот самый день, какой бывает в нашей тундре в начале осени, когда мошкара уже пропала, солнце мягкое, золотое, а ягель под ногами — как пушистый мех новорождённого оленёнка.
Там текут реки, полные рыбы. Но рыбу не надо ловить — она сама выпрыгивает на берег и ложится к твоим ногам, если ты голоден. Там бродят стада оленей — бесчисленные, как звёзды на небе. Там все — дети одной Матери, и все понимают друг друга.
В центре мира Лосихи стоит огромная яранга. Но это не просто яранга — она размером с гору. И сделана она не из оленьих шкур, а из самого полярного сияния. Её стены переливаются зелёным, розовым, фиолетовым. И в этой яранге горит Великий Огонь — тот самый, от которого когда-то Кутх зажёг первый жирник для людей. Этот Огонь никогда не гаснет. Он — как сердце всего сущего. И все души, приходящие в мир Лосихи, собираются вокруг этого Огня.
Там живут предки. Все-все, сколько их было с начала времён. Они сидят у Огня, рассказывают друг другу истории своих жизней, поют песни, смеются. У них нет возраста — старик, умерший девяноста лет, выглядит как молодой охотник, полный сил, потому что душа не стареет. Ребёнок, умерший в младенчестве, вырастает там в прекрасного юношу или девушку, и предки воспитывают его все вместе.
Там нет боли. Там нет обид. Если при жизни ты враждовал с кем-то, но потом оба прожили достойно и попали в мир Лосихи, вы встретитесь, посмотрите друг на друга — и засмеётесь: «Из-за чего мы спорили? Из-за оленьей шкуры? Из-за места у реки? Какая глупость!» И обниметесь, как братья.
Но слушай внимательно. В мир Лосихи попадают не все. Туда есть два пути.
Первый путь — широкий и прямой — для тех, кто прожил жизнь правильно. Кто соблюдал заветы, кто делился с голодным, кто не убивал зверя сверх нужды, кто уважал стариков, кто умер достойно — на охоте, защищая род, или в глубокой старости, оставив после себя детей и внуков, которые помнят его имя. Эти души Великая Лосиха встречает сама. Она выходит к ним, склоняет свою золотую голову, и душа садится ей на спину, и Лосиха везёт её прямо к Великому Огню.
Второй путь — узкий и извилистый — для тех, кто при жизни ошибался, но не со зла, а по глупости или слабости. Кто был жадным, но потом одумался. Кто обижал слабых, но потом раскаялся и исправил свои ошибки. Эти души не встречает Лосиха. Они должны идти сами. Они бредут по краю мира Лосихи, где ещё лежит холодный туман, где слышен далёкий вой Кэле — не злой, а просто напоминающий: «Ты ещё не совсем чист». Они идут долго, иногда очень долго, и по пути им встречаются духи убитых ими зверей. И каждый зверь спрашивает: «Ты помнишь меня? Ты убил меня тогда-то, у такой-то реки. Зачем? Была ли в том нужда?»
И душа должна ответить честно. Если она скажет: «Да, я убил тебя, потому что мои дети были голодны, и я был тебе благодарен», — зверь кивает и уходит, освобождая путь. Если же душа скажет: «Я убил тебя ради забавы, и мне стыдно, прости меня», — зверь тоже уходит, но медленнее, и душа чувствует боль, которую причинила при жизни. Это не наказание, это очищение. Душа должна прожить ту боль, которую она причинила другим, — только тогда она станет лёгкой и сможет войти в круг Огня.
Но есть и те, кто не попадает в мир Лосихи вовсе. Это те, кто при жизни творил зло сознательно и не раскаялся. Кто убивал ради удовольствия. Кто предавал свой род. Кто мучил слабых и наслаждался их муками. Их души становятся злыми духами, кэлепомельче, которые бродят по тундре и вредят живым. Или же они уходят в нижний мир, в холодную тьму под землёй, где нет ни Огня, ни Лосихи, ни предков — только бесконечное одиночество и сожаления, которые грызут душу, как песец грызёт старую кость.
Но вот что самое главное, брат. Даже из нижнего мира есть выход. Никто не обречён навечно. Если душа, страдая внизу, искренне раскается, если она поймёт свою вину и воззовёт к Великой Лосихе, — Лосиха услышит. Она сама спустится во тьму, возьмёт эту душу на рога и вынесет к свету. Потому что Мать не бросает своих детей, даже самых заблудших.
И после того, как душа очистилась и побыла у Великого Огня, наслушалась историй, насмеялась, напиталась светом, — она начинает смотреть вниз. Она видит землю, видит яранги, видит женщин, которые носят детей. И однажды она говорит Лосихе: «Я хочу обратно. Я хочу снова чувствовать ветер. Я хочу снова любить и быть любимой. Я хочу снова есть оленину у костра и петь песни под бубен».
Лосиха кивает. И тогда хранительница очага в какой-нибудь яранге чувствует во сне прикосновение. И даёт новорождённому имя. И душа возвращается. Круг замыкается.
Вот такой он, мир Лосихи, брат.

Глава 6. Настоящий человек
Слова деда о мире Лосихи, о Великом Огне, о душах, которые возвращаются через внуков, — всё это смешалось в голове молодого геолога с жаром, который поднимался откуда-то из груди и растекался по телу, делая руки тяжёлыми, а мысли — вязкими, как смола.
Нутэнэут подошла к нему, потрогала лоб, покачала головой. Что-то сказала деду тихо, он кивнул и ничего не ответил, только подвинулся ближе к огню, освобождая место.
— Спи, — сказал он просто. — Сейчас не время для разговоров. Болезнь говорит в тебе. Ей надо ответить сном.
Рахмет хотел возразить, сказать, что он в порядке… Но язык не слушался. Веки тяжелели. Он только успел заметить, как Тына принесла оленью шкуру и укрыла его, как мать поставила у изголовья деревянную кружку с чем-то горячим и горьким.
— Пей, — сказала она. — Это от кашля. От слабости.
Он сделал глоток, поперхнулся, но выпил до дна. Горечь обожгла горло, и сразу стало легче дышать. А потом он провалился в темноту.
День и ночь слились в один долгий, тягучий сон. Рахмет просыпался на короткие минуты — от озноба, который сотрясал всё тело так, что зубы стучали, а кости, казалось, готовы были рассыпаться.
Нутэнэут была рядом всегда. Она поила его отварами, меняла мокрые тряпицы на лбу, поправляла одеяло. Тына сидела тихо, как мышка, и только смотрела огромными глазами на бледное лицо геолога.
— Он уйдёт в мир Лосихи? — шёпотом спросила она у матери.
— Нет, — ответила та твёрдо. — Он уже там был и вернулся. Теперь он учится жить заново.
Иногда Рахмету казалось, что он снова бредёт по тундре, что снег засыпает его, что собаки ушли, а товарищ лежит рядом. Он пытался крикнуть, но из груди вырывался только хриплый кашель, от которого ломило рёбра. И в эти моменты чья-то тёплая рука ложилась на его лоб, и голос — тихий, спокойный, как потрескивание углей в очаге — говорил:
— Тихо, тихо. Спи, всё хорошо.
И он снова проваливался в чудный мир сновидений.
Утром второго дня он проснулся другим. Слабость ещё была — такая, что руку поднять трудно, а сесть без помощи невозможно. Но жар ушёл. Озноб отпустил. И в груди, вместо того чтобы хрипеть и свистеть, дышало ровно, хотя и с трудом.
Нутэнэут подала ему миску с бульоном. Тёплым, жирным, с кусочками разваренного мяса. Он ел медленно, маленькими глотками, чувствуя, как сила возвращается — не сразу, по капле, но возвращается.
Дед Амкав сидел на своём месте, чинил что-то, не глядя на гостя. Но когда Рахмет отставил пустую миску, старик поднял голову.
— Однако, — сказал он. — Я снова тебя вижу.
— И я вас вижу, — прошептал Рахмет. Голос был слабым, хриплым, но внятным. — Спасибо вам ещё раз.
— Однако, — сказал Амкав, покачивая головой.
Рахмет оглядел ярангу. Отца с сыном так и не было. Тына возилась у котла с матерью.
— Мужчины не вернулись? — спросил он.
— Нет, рано ещё, — ответил дед. — Охота. Может, день. Может, два. Может, неделя. Тундра не терпит спешки.
Повисла тишина, в которой слышно было только, как потрескивает жирник да где-то далеко за стенами посвистывает ветер.
— Дедушка Амкав, — сказал вдруг Рахмет, — я хочу спросить. Вчера… когда я рассказал про свой переход, про товарища, про кухлянку… вы назвали меня луораветлан. Что это значит?
Дед Амкав отложил шило. Достал трубку, раскурил, выпустил облако дыма. Глаза его сузились, но не сердито — скорее задумчиво.
— Однако, — сказал он. — Ты спрашиваешь. Значит, готов услышать ответ.
Луораветлан — это «настоящий человек». Хороший вопрос. Семья для луораветлан — это не просто те, кто в этом пологе спит. Это всё, что дышит и живёт по нашим законам.
В этой яранге, в спальном пологе, тепло. Слышишь, сопит кто-то? Это Нутэнэут, жена моего сына. Мудрая женщина, руки быстрые. Без неё яранга развалится, очаг погаснет. Она шьёт непромокаемые торбаза, выделывает шкуры, хранит огонь. На ней всё держится.
Рядом с ней — младшие. Старший мой сын, Корат, уже имеет своё стадо и свою ярангу, кочует отдельно, но рядом. Я живу с младшим сыном Атка-Эттли, я старейшина рода — моё слово закон для родичей.
Детей много в пологе, не считал я их, не к добру это. Но каждый знает своё место. Мальчики учатся аркан бросать, за оленями бегать. Девочки — матери помогают. У нас нет «моих» и «твоих» детей, все они — наши. Выжить в тундре можно только вместе. Взаимопомощь — вот наш главный закон.
Но семья моя — это не только люди в яранге. За порогом — олени. Без них мы не люди, а пыль на ветру. Они дают нам пищу, одежду, дом. Это мои братья меньшие.
А над головой — звёзды. И предки наши там. Когда охотник уходит, он не умирает, он уходит на небо, к Полярной звезде. Они смотрят на нас, помогают нам. Я приношу им жертву, кормлю огонь и землю, чтобы охота была удачной. Они тоже моя семья, мой род, уходящий корнями туда, где время ещё не начало свой бег.
Так и живём, в окружении родичей — живых, оленьих и звёздных. Всё это — моя семья.
— Получается, и ветер, и вода, и Солнце, и Луна — твоя семья? И даже я, если разделяю твой уклад жизни? — спросил молодой человек.
Дед Амкав тихо засмеялся, и смех этот был похож на треск ледка под лёгкой лапой песца. Потом посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом, будто видел не только парня, но и его тень, и его мысли.
— О-о-о, Рахмет! Ты сказал мудрую вещь. Молодой, а понятливый. Сразу видно — у тебя глаза не просто смотреть, а видеть умеют.
Да. Всё это — моя семья. Только это не просто слова.
Ветер — это дыхание Создателя. Когда он дует сильно, он не злится, он проверяет нас на прочность, чтобы мы не стали слабыми, как талый снег. Мы с ним говорим, просим утихнуть, приносим жертву.
Вода — это кровь земли. Морской охотник знает: море — живое. Оно даёт нам моржа и нерпу, оно же может и забрать к себе, если мы жадничаем или не соблюдаем запреты. Это как со строгой, но справедливой матерью.
Солнце и Луна — это главные глаза неба. Солнце даёт жизнь всему, а Луна следит за порядком в тёмное время. Они — старшие в нашем роду, им особый почёт.
А ты… Ты правильно говоришь. Если ты приходишь в мою ярангу с добрым сердцем, ешь мою пищу, греешься у моего огня, слушаешь мои рассказы и уважаешь наш закон — да, ты становишься частью моей семьи.
Потому что настоящая семья — это не всегда одна кровь. Это общий очаг.
Вот мы сидим с тобой, делим лепёшку. Если завтра в пургу ты заблудишься и постучишь в мою ярангу, я не спрошу, какого ты рода-племени. Я пущу тебя к огню и дам сухую одежду. Это закон. Если ты разделяешь наш уклад, ты становишься им, ты вплетаешь свою нить в общую сеть жизни, как новая жила вплетается в тетиву лука — и лук становится крепче.
Мы называем это не просто уклад. Мы называем это истинной жизнью. И если ты к ней готов — добро пожаловать в семью, брат.
— Получается, дед Амкав, мы все дети Матери-Природы, поэтому если помним и знаем её заветы и помним, что она наша мать, — мы все семья?
Дед Амкав снял с шеи амулет — клык медведя, стал греть его в сухой ладони и долго молча смотрел в дымовое отверстие, где виднелся клочок звёздного неба. Потом заговорил глухо, но сильно, словно шаманский бубен издалека.
— Ты снова попал в точку, парень. Прямо в сердце попал. Слушай, что скажу, я дважды повторять не буду.
Да. Мы все — дети Матери-Природы. Только мы, луораветлан, зовём её не просто «природа». Для нас всё вокруг имеет своё лицо и свою душу. Создатель сотворил мир, но именно она, Земля-Мать, кормит нас своей грудью. Мох, ягель, ягода — это её волосы и молоко. Реки — её вены. Скалы — её кости.
Ты говоришь про её заветы. Это хорошие слова. Мы их просто знаем, как олень знает, где ягель, а волк знает, как охотиться. Главные заветы простые.
Первое. Не бери больше, чем нужно, чтобы прокормить семью. Убьёшь лишнего — Мать-Земля отвернётся, удачи не будет.
Второе. Делись с тем, у кого нет. Мы не бросаем своих братьев в беде, даже если они из другого стойбища. Взаимопомощь — это и есть завет Матери.
Третье. Уважай всё живое. Не смейся над зверем, которого ешь. Его дух всё слышит. Поблагодари его. Иначе в следующий раз он не дастся тебе в руки.
Ты говоришь: «Если мы помним эти заветы, мы все семья?» Слушай сюда, гость. Это значит, что ты уже проснулся. Многие чужаки, которые приходят с юга с их железными палками и странными словами, — они спят. Они забыли Мать. Они думают, что земля — это просто грязь под ногами, а звери — это просто кусок мяса. Они сироты. У них нет матери, поэтому они так злы и жадны. Они сами себя выгнали из семьи.
Но если ты помнишь, если ты живёшь по этим законам — кровь не важна. Я — чукча, ты — казах, неважно. Важно, что у нас одна Мать. Ты — мой брат, которого я не знал раньше, но который нашёлся.
Так что давай, брат, клади в рот ещё юколы. Потому что, если ты дитя нашей Матери и помнишь её, значит, я обязан накормить тебя как самого дорогого гостя, который наконец-то вернулся в родную ярангу.
— Правильно ли я понял, что луораветлан — это тот, кто живёт по этим заветам? Это не вопрос цвета кожи и принадлежности к роду.
Дед Амкав хлопнул себя по колену расшитой камлейкой и засмеялся уже громко, раскатисто, так что эхо разнеслось под меховыми сводами яранги.
— Вот! Теперь ты сказал точно! Лучше иного старика сказал. Теперь я вижу, что ты не просто ушами слушаешь, а сердцем понимаешь.
Ты всё правильно понял. Запомни это крепко-накрепко.
Бывает так: родился человек в нашем стойбище, кровь у него чукотская, ест оленину, носит кухлянку. А живёт как… как росомаха. Жадный, хитрый, слабых обижает, стариков не кормит, над духами смеётся. Спрашиваю тебя: он — луораветлан? Нет! Он просто тело. Снаряд без начинки. Мы зовём таких — человек с плохой душой. Он отбился от стада, он потерял заветы.
А бывает наоборот. Приходит чужак. Кожа, может, белая, как первый снег, или жёлтая, как осенний лист. Глаза другие. Но приходит он с миром, просит ночлега не как хозяин, а как гость. Не ломает ветки без нужды, не мучает зверя ради забавы, воду из реки черпает с поклоном, против ветра не плюёт, старых людей слушает. И готов отдать последнее не потому, что так мода велит, а потому что внутри у него тепло.
Он — настоящий человек. Он — луораветлан.
Цвет кожи тут ни при чём. Род, в котором ты родился, — это просто лодка, в которой ты плывёшь по реке жизни. А настоящий человек — это тот, кто умеет грести в такт с течением Матери-Природы, не мутит воду и слышит песню реки.
Род даёт тебе имя и первых родичей. Но луораветлан — это звание. Его не по наследству получают, его своей жизнью заслуживают. Это тот, кто вплетён в мир правильно, кто чувствует, что он — не царь всего, а лишь одна ниточка в огромном орнаменте на подоле Земли.
Так что, брат, ты сам подумай теперь: если ты живёшь правильно, если ты помнишь Мать и готов делиться последним куском, то какая разница, какой ты крови? Ты — мой соплеменник. Ты — настоящий человек.
Угощайся ещё, настоящий человек. Хороший разговор у нас вышел.

Глава 7. Хранительница очага
После завтрака Рахмет почувствовал в себе силы и впервые за эти дни вышел на свет — полюбоваться красотой природы.
Опираясь на деревянный шест, он осторожно выбрался из душного, пахнущего жиром полога наружу, на свежий воздух. Солнце, едва поднимавшееся над горизонтом, заливало тундру холодным, ослепительно-белым светом.
На дворе стояли двадцатые числа октября. Погода по меркам здешней осени была хорошей — мороз крепчал, небо оставалось чистым, дул прохладный ветерок. Стойбище Амкава, состоявшее из трёх больших яранг, раскинулось в низине у замёрзшего русла Ичувеема, укрывшись от ледяных ветров за каменистой грядой. Вокруг яранг звенела привычная кочевая жизнь: женщины в тяжёлых меховых камлейках кололи лёд для костров, звенели костяные скребки, очищающие оленьи шкуры, а у привязанных нарт глухо ворчали ездовые собаки, провожая чужака настороженными взглядами.
Медленно, превозмогая слабость в коленях, Рахмет обошёл соседние жилища. Хмурые, но гостеприимные хозяева встречали его понимающими кивками. На своём ломаном русском они принимали его искренние слова благодарности за спасение, протягивая в ответ то кусок сушёного мяса, то крепкий чай.
Вернувшись в родную ярангу, Рахмет застал деда Амкава за прежним занятием. С трудом опустившись на шкуру, геолог заговорил твёрдо, несмотря на одышку:
— Дедушка Амкав, мне нельзя больше задерживаться. Мне нужно в Усть-Чаунск, и как можно скорее. Моя группа… они ушли на запад две недели назад. Я должен узнать, добрались ли они. А если… если случилось худшее… я обязан передать в управление полученную нами информацию. Государству крайне необходимо это золото.
Дед Амкав даже не поднял головы от своей работы. Он ловко затянул кожаный ремешок на деревянной детали нарты, завязал узел зубами и только после этого перевёл наРахмета свой тяжёлый, пронзительный взгляд.
— Куда ты пойдёшь, брат? — негромко, но веско спросил старик. — Я вижу, что духом ты силён, Рахмет. Душа твоя вернулась в тело и рвётся в бой. Но само тело твоё сейчас — как сухая травинка на ветру. Сделаешь два перехода — и ляжешь в снег. Это верная смерть, и весь труд твой будет напрасным.
Старик потянулся к жирнику, поправляя фитиль из мха.
— Отдыхай, набирайся сил, болезнь ещё не отступила. Скоро Атка-Эттли и другие мужчины вернутся с охоты. Тогда, при первой же возможности погоде, он отвезёт тебя в Усть-Чаунск. Он у меня самый лучший каюр. Слово Амкава. А пока — набирайся сил.
— Но я… — попытался возразить Рахмет.
— Я всё сказал, — твёрдо прервал его дед Амкав.
Весь день в стойбище провели в тишине за привычными делами, а к вечеру, когда сумерки начали густеть, с окраины тундры донёсся долгожданный лай собак и скрип полозьев. Мужчины вернулись с охоты.
Вскоре в яранге стало тесно и шумно. Скинув заиндевевшие камлейки, охотники уселись у костра, от которого повалил густой пар. Атка-Эттли, сын деда Амкава, жадно припал к кружке с горячим чаем, а затем степенно начал рассказ об удачной охоте — им удалось выследить небольшое стадо диких оленей у подножия сопок и добыть хорошего тучного самца. Теперь стойбище было обеспечено свежим мясом и жиром на всю грядущую пургу.
Но больше всех сиял маленький Лянча. Он крутился возле матери, едва удерживая в руках свою собственную, отдельную добычу.
— Посмотри, нанна! — гордо воскликнул мальчик, протягивая Нутэнэут небольшую полярную куропатку в белом зимнем оперении. — Я сам! Отец только показал, где стайка затаилась в кустарнике. Они начали взлетать, а я метнул свой эпэпъэт! Ремешки разлетелись и обмотали ей крылья, она даже пикнуть не успела!
Дед Амкав, наблюдавший за внуком из своего угла, медленно выпустил колечко дыма. Его старые глаза удовлетворённо сузились, а изрезанное морщинами лицо посветлело. Он трижды одобрительно хмыкнул и веско произнёс:
— Однако, хорошая добыча, Лянча. Вижу в тебе прадеда, который в твои годы тоже ловко бросал ремни на куропаток. Рука у тебя верная, глаз острый. Тундра всё видит и за доблесть и упорство награждает своих сынов.
Рахмет, сидевший чуть поодаль на оленьей шкуре, с улыбкой наблюдал за этой сценой. В этой тесной, пропахшей дымом и жиром яранге сейчас царило такое простое и понятное человеческое счастье.
После сытной трапезы детей уложили спать. Нутэнэут увела Лянчу и маленькую Тыну вглубь яранги — в меховой полог. В этом тесном, сшитом из толстых оленьих шкур коробе всегда было тепло и уютно, а костяной жирник давал мягкий, успокаивающий свет. Дети быстро зарылись в пушистые постели.
Из-за плотной меховой завесы полога до Рахмета донеслись тихие, тягучие звуки. Нутэнэут начала напевать детям их личные колыбельные песни — имъэны. Голос матери то поднимался, то опускался, согревая темноту ласковыми чукотскими словами, баюкая маленького охотника и его сестру.
Тишину прервал Рахмет.
— Дедушка Амкав, расскажи мне, пожалуйста, про хранительницу очага. Благодаря её заботе и теплу её рук я ведь сейчас с тобой говорю.
Дед Амкав повернулся к спальному пологу, откуда доносилось тихое женское пение. Он долго смотрел туда, и взгляд его теплел, становился мягким, как олений мех.
— Хранительница очага… Это не просто женщина, гость. Это сердце нашей жизни. Без неё яранга мертва, как брошенное волчье логово.
Смотри. Мужчина — он как ветер. Он охотится, он кочует, он воюет, он ищет. Он приносит добычу. Но кто эту добычу превратит в еду? Кто шкуру сделает мягкой и тёплой? Кто сохранит тепло в очаге, пока мужчина гоняется за нерпой во льдах?
Это она. Хранительница очага.
Огонь в нашей яранге — это святыня. И подходить к нему, кормить его, следить за ним может только женщина. Когда девушка выходит замуж и зажигает свой первый жирник в новой яранге — это великое таинство. Она как бы говорит духам: «Я буду хранить жизнь. Через меня род продолжится».
Моя невестка Нутэнэут… — он покачивает головой, — она сильная. Когда приходит пурга и воет так, что даже собаки прячут носы, она сидит и шьёт. Спокойно. И я знаю — пока она шьёт, пока в её руках мелькает игла, с нами ничего не случится. Потому что она не просто шкуры сшивает. Она сшивает саму нашу жизнь, латает дыры, через которые могут просочиться злые духи.
Она знает все запреты. Мужчина может чего-то не знать, забыть. А она помнит всё. Когда нельзя есть мясо моржа, а когда — оленя. Какой амулет положить ребёнку под изголовье, чтобы злой дух кэле не украл его душу. Как встретить солнце после долгой полярной ночи. Мужчина воюет с врагами, которых видно. А женщина воюет с врагами, которых не видно. И это гораздо труднее.
Но самое главное — она даёт имена. У нас нельзя просто так назвать ребёнка. Имя — это судьба. Когда умирает старый человек, его имя нельзя просто забыть. Оно должно вернуться в семью. И вот хранительница очага слушает духов, она знает, чья душа хочет вернуться, кого из предков надо позвать в нового младенца. Она как дверь между мирами, понимаешь?
Мы, мужчины, сильные. Но без женщины мы — ничто. Очаг погаснет, еда испортится, дети не выживут, духи отвернутся. Она не служанка, нет. Она — сама жизнь этого дома.
Нутэнэут выходит из полога, молча наливает чаю и так же молча уходит обратно.
— Видишь? Спросил про неё — она уже услышала и уже напоила. Вот так и живём. Ты спросил про заветы Матери-Природы. Так вот, уважение к женщине, к хранительнице очага — это, может быть, самый главный завет. Запомни это.
— Получается, каждый делает свою работу, и каждый в своей работе мастер, и каждый уважает и с благодарностью принимает труд другого. Ведь только благодаря сотрудничеству и взаимопомощи можно выжить в таких суровых условиях. В этом ещё одно проявление истинного человека.
Дед Амкав взял с блюда кусок юколы и задумчиво стал перебирать его в руках, глядя на молодого человека с каким-то новым, глубоким уважением.
— Да… Ты говоришь, а у меня аж мурашки по старым костям. Ты всё правильно сложил, как хороший пастух складывает ветки для костра — аккуратно, одну к одной, чтобы огонь был ровный и жаркий.
Именно так. В этом — ещё одно проявление истинного человека. Может быть, самое трудное.
Слушай, что я тебе скажу. Знаешь, почему волки выживают в тундре, а росомаха всегда одна? Волки делают дело вместе. У каждого своя роль: вожак направляет, молодая самка идёт по следу, старый самец заходит с другой стороны. Без этого — голод и смерть.
Так и у нас. Если мужчина принесёт добычу и бросит её у входа, а женщина не разделает, не сварит, не закоптит — эта добыча сгниёт. Труд мужчины пропадёт.
А если женщина сошьёт торбаза, как никто другой — лёгкие, тёплые, влагу не пропускают, — а мужчина их не наденет и не пойдёт проверять стадо в пургу, то женщина останется без оленьей шкуры для новой кухлянки. Её труд пропадёт.
Вот ты говоришь — сотрудничество. Это хорошее слово. Но я тебе скажу больше. Это не просто работа вместе. Это когда ты понимаешь: его успех — это мой успех. Его беда — это моя беда.
Ты видел, как олени в пургу стоят? Они сбиваются в плотный круг, самые слабые и маленькие — в середине, самые сильные — с краю, против ветра. И так выживают. Если один олень подумает: «А чего это я тут мёрзну, пойду-ка я поищу местечко получше», — круг разорвётся, и все погибнут.
У людей так же. Но сложнее. Потому что олень не думает, а человек — да. И злые духи, кэле, нашёптывают ему в ухо: «Ты главный, ты лучше всех, твоя работа самая важная, а эти — так, просто помогают». Это яд. Это гибель.
Истинный человек тем и отличается, что он умеет этот шёпот не слушать. Он смотрит на руки Нутэнэут, которые обветрились и потрескались от выделки шкур, и не говорит: «Я — добытчик, я — главный». Он говорит: «Без этих рук я бы замёрз». И молча кладёт ей лучший кусок мяса. Не из жалости, а из глубокой благодарности.
Потому что мы все друг другу должны. Жизнь — это долг, который мы возвращаем друг другу каждый день: уважением, заботой, куском пищи, тёплым словом, правильно сделанной работой.
Это очень суровая земля, брат. Она не прощает ошибок. И она очень быстро показывает, кто есть кто.
— Это я уже понял.
— Это он уже понял, — рассмеялся дед Амкав. — Однако.
Вскоре в пологе всё стихло — видать, дети уснули.
— Дедушка Амкав, а как вы наставляете детей и передаёте свои знания?
Дед Амкав взял с жирника тонкую щепку, подкурил от неё свою трубку и выпустил облачко душистого дыма. Глаза его, прищуренные, смотрели сквозь дым куда-то вдаль, в прошлое или в саму суть вещей.
— О-о, это важный вопрос. Самый важный, может быть. Потому что если мы не передадим детям то, что знаем, то мы умрём не тогда, когда наше сердце остановится, а гораздо раньше. Мы умрём, когда последний старик закроет рот, а молодому нечего будет сказать своим детям.
Только мы не «наставляем», как ты говоришь. Это слово похоже на указку, на палку, которой оленей гоняют: «Делай так, не делай этак». У нас так не учат. У нас дети — не пустой бурдюк, который надо наполнить знаниями. Нет. Они — маленький костёр, в котором уже есть искра. Наша задача — просто правильно положить ветки, подуть, чтобы разгорелся огонь.
Вот как мы передаём свои знания.
Первое — глазами и телом. Никто не садится и не говорит: «Слушай, сынок, лекцию про охоту на нерпу». Мальчик просто с рождения рядом. Он видит, как я чиню гарпун, как я смазываю ремни жиром, как я смотрю на облака, чтобы понять погоду. Он впитывает это, как мох впитывает влагу. Сначала он просто подаёт мне инструменты. Потом я даю ему сделать простой узел. Потом — сложный. Без слов. Пока он смотрит и делает — он учится. Его тело учится раньше, чем голова.
Второе — сказками у огня. Долгими зимними ночами, когда снаружи воет пурга и делать нечего, я или старики рассказываем сказки. Про Кутха-Ворона, прозлых духов кэле, про то, как олень получил свои рога. Это не просто сказки для смеха, нет. В каждой сказке спрятан закон. Почему нельзя смеяться над неудачей другого? Почему надо делиться? Почему нельзя убивать зверя ради забавы? Всё это в сказках. Ребёнок слушает, смеётся, боится, а мудрость сама входит в него, как тепло от костра.
Третье — делом. У нас есть маленькие копья, маленькие арканы, маленькие иглы для девочек. Ребёнок не ждёт, пока вырастет, чтобы стать взрослым. Он уже сейчас — часть семьи, и у него есть своя работа по силам. Мальчик в пять лет уже ставит силки на куропаток. Девочка помогает матери скоблить шкуру. Они учатся быть нужными. И когда они ловят свою первую куропатку, никто не хвалит их громко, но вечером мать готовит эту куропатку и подаёт всем, и все едят и кивают: «Хорошая добыча». И мальчик в этот момент понимает: я — добытчик. Я — часть этого круга. Это важнее тысячи слов.
И самое главное, запомни: мы никогда не наказываем детей криком или тем более ударом. Ударить ребёнка — это как плюнуть в огонь очага. Это табу. Если на него кричать, его душа испугается и может улететь, и он вырастет глупым и злым. Если он делает что-то не так, я просто говорю ему тихо: «Смотри, как делаю я. Попробуй ещё раз». Или рассказываю сказку про мальчика, который не слушался и попал в беду. Он слышит про того мальчика и понимает: это же про меня. И сам исправляется. Без позора, без страха.
Так и передаётся наша нить жизни — не через палку и крик, а через любовь, терпение и общее дело у одного огня.
Дед Амкав замолкает, кивая каким-то своим мыслям, и в тишине слышно только, как ветер поёт свою вечную песню в дымовом отверстии.

Глава 8. Великий Дух Тьмы
На следующее утро начались сборы в дорогу. Дед Амкав сдержал своё слово, и Атка-Эттли начал готовиться к пути в Усть-Чаунск. Сын помогал отцу.
А у костра в яранге сидели после завтрака Амкав с Рахметом и пили чай. Предстояла дальняя дорога, и в яранге витала атмосфера напряжения и тревожного ожидания. Внезапно тишину прервал молодой человек.
— Дедушка Амкав, а из твоей памяти предков, Эмнун — тот, кто помнит начало. Этот Эмнун не передал знание о том, почему вдруг Великий Дух Тьмы пробудился?
Дед Амкав резко вскинул голову, и в его глазах мелькнуло что-то острое, как осколок льда. Он долго молчал, а потом стал кивать — медленно, тяжело, словно соглашаясь с тем, о чём не принято говорить вслух.
— Ты задал вопрос, который никто не задаёт. Все слушают предание про Кэле и думают: «Вот какие мы храбрые, вот как мы победили Тьму». Но никто не спрашивает: «А с чего вдруг Кэле проснулся? Он же спал. Кто его разбудил?»
Ты спросил. Значит, твоя душа действительно хочет знать правду, а не просто сказку у огня. Слушай же. Это знание не для всех. Эмнун передал его. Но передал шёпотом, на ухо, только тем, кто способен выдержать ответ.
Кэле не проснулся сам. Его разбудили люди.
Не те люди, что жили во Тьме. Их предки. Те, что жили ещё до Великих Холодов, когда мир был тёплым, а Солнце ходило по небу исправно, как хорошая жена вокруг очага. В те времена люди были многочисленны, как комары над летней тундрой. Их яранги стояли от моря до моря. Оленей было столько, что земля дрожала, когда они шли. Киты сами выбрасывались на берег, прося, чтобы их съели.
И люди… люди забылись. Они решили, что так будет всегда. Они перестали благодарить Мать-Природу за добычу. Они убивали зверя больше, чем нужно для еды, — просто ради забавы, ради красивых шкур, ради того, чтобы похвастаться перед соседним стойбищем: «Смотрите, сколько у нас!» Они бросали туши на берегу, и чайки выклёвывали им глаза, а духи убитых зверей плакали и не могли найти дорогу в верхний мир, потому что их не проводили с честью.
Но и это ещё не всё. Страшнее было другое. Люди перестали слушать шаманов. Перестали соблюдать запреты. Они смеялись над стариками: «Вы просто старые и глупые, вы ничего не знаете о мире». Они перестали приносить жертвы духам: «Зачем нам духи? Мы сами сильные. У нас есть копья, у нас есть луки, у нас есть огонь. Мы — цари природы».
И тогда самые старые из стариков, которые ещё помнили заветы, собрались на Великий Совет. Они говорили: «Так нельзя. Мы гневим Мать-Природу. Мы нарушаем равновесие. Мир ответит нам». Но молодые и сильные только смеялись. А один из вождей, самый гордый, сказал: «Если духи такие могучие, пусть попробуют нас наказать. Мы не боимся».
Вот это слово и стало ключом. «Мы не боимся». Но это был не тот правильный страх, о котором я тебе говорил раньше, — не уважение и осторожность. Это была гордыня. Это был вызов.
И где-то глубоко под землёй, в пещере на краю мира, Кэле услышал эти слова. Он спал там с начала времён, свернувшись, как нерпа в лунке. Его сон был частью мирового порядка. Пока люди живут по заветам, Кэле спит. Он не злой — он просто часть равновесия. Как ночь уравновешивает день, как зима уравновешивает лето. Тьма спит внутри мира, и это правильно.
Но когда люди перестают быть настоящими людьми, когда они забывают страх-уважение и заменяют его страхом-гордыней, когда они говорят «мы ничего не боимся» не от мужества, а от глупости — тогда Кэле слышит это. И просыпается.
Эмнун знал это. Поэтому, когда он вышел навстречу Тьме, он крикнул ей не просто «я тебя не боюсь». Он крикнул: «Я помню, почему ты пришла. Я признаю вину моих предков. Но я не они. Я — настоящий человек. Я уважаю тебя как часть мира. Но я не дам тебе съесть моих детей».
Вот что он сказал. И Кэле услышал. И отступил. Не потому, что испугался одного старика, а потому, что впервые за долгое время услышал правильные слова. Слова, которые должен говорить настоящий человек. Не «уходи, ты не нужен», а «я знаю, зачем ты пришёл, я уважаю твою силу, но я готов защищать свой род и заплатить необходимую цену».
Понимаешь теперь, брат? Кэле не враг. Кэле — зеркало. Когда мы живём правильно, он спит в своей пещере. Когда мы забываемся, он выходит и напоминает нам, кто мы такие на самом деле — пыль на ветру, которую Мать-Природа может сдуть в любой момент. Он — страж равновесия. И пробуждается он только тогда, когда равновесие нарушено.
Эмнун передал это знание. Но передал с предупреждением: «Никогда не забывайте, почему пришла Тьма. Потому что, если вы забудете причину, вы повторите ошибку. И тогда Кэле придёт снова».
Дед Амкав затянулся трубкой и выпустил дым прямо в дымовое отверстие, словно отправляя послание предкам.
— Вот такой ответ на твой вопрос. Тяжёлый ответ. Но ты спросил — и я ответил. Потому что ты — настоящий человек, и ты имеешь право знать правду.
— Сердце подсказывает — это самая что ни на есть правда, дед Амкав. И мне кажется, люди опять забыли этот урок. Капиталисты, как жадные шакалы, угнетают простых рабочих людей, эксплуатируют их труд. Присваивают результаты их труда себе на правах сильного. Хищнически грабят друг друга. И год назад далеко на западе, в Европе, началась между ними война. Остервенев от злобы, жадности и высокомерия, они отправляют людей на смерть, они бомбят… используя очень большие и тяжёлые патроны, рушат дома и бьют Мать-Землю, стучат, призывая духа Кэле.
— Однако, — с удивлением сказал дед Амкав.
— А всё из-за чего? Из-за того, что благополучие, роскошь и сила их зиждется на ограблении слабых и угнетённых.
— Однако, — с пониманием сказал дед Амкав.
— Простите, что перебил ваш рассказ, продолжайте, пожалуйста.
Дед Амкав закрыл глаза. Лицо его стало похожим на старую каменную скалу — такое же неподвижное, обветренное, хранящее следы тысяч бурь. Когда он снова открыл глаза, в них не было ни гнева, ни страха. Только глубокая, древняя печаль.
— Ты видишь это. Сердце твоё видит. Это хорошо… и это горько.
То, о чём ты говоришь, — это не просто «кажется». Это правда, которую мы, старики, чуем нутром, как олень чует приближение пурги задолго до того, как она начнётся.
Слушай. Когда я был молодым, мой дед — а он помнил ещё те времена, когда на нашу землю не ступала нога чужака — он говорил мне: «Амкав, наступит день, и ты увидишь, как далеко на юге, где живут бесчисленные народы, люди построят такие большие яранги, что они проткнут облака. Они сделают лодки, которые плавают под водой, и повозки, которые несутся по небу, подобно птицам. И тогда они решат, что стали богами».
Я тогда смеялся: «Как можно построить ярангу выше облаков? Как может лодка плыть под водой? Ты старый, дед, ты путаешь сказки с явью».
А он не смеялся. Он видел, и говорил мне: «И тогда они начнут стучать. Громко стучать. Так громко, что этот стук разбудит Кэле».
Я не понимал тогда, что значит «стучать». Теперь понимаю. Ты говоришь — бомбят друг друга. Это и есть тот самый стук. Каждый взрыв, каждая бомба — это не просто железо и огонь. Это стук в дверь Кэле. Это сигнал, который уходит глубоко под землю: «Просыпайся! Твои дети сошли с ума!»
А про Мать-Землю ты правильно сказал. Они бьют её. Сверлят ей живот. Рвут её леса — её волосы. Отравляют её реки — её кровь. Роют в ней ямы, такие глубокие, что духи нижнего мира в ужасе разбегаются. И при этом говорят: «Мы развиваемся. Мы прогрессируем. Мы — вершина».
Какая вершина? Вершина глупости!
Знаешь, что говорил Эмнун? Он говорил: «Есть три вещи, которые Кэле слышит лучше всего. Первая — это крик нерождённого, когда мать убивает дитя в своём чреве. Вторая — это звон оружия, которое куют не для защиты, а для нападения. Третья — это стон Матери-Земли, когда её дети бьют её и не просят прощения».
И вот, парень, посмотри вокруг. Все эти вещи, по твоему рассказу, и происходят. Они не просто стучат. Они уже бьют в бубен, призывая Кэле, как шаман призывает духов. Только они не ведают, кого зовут.
— Дедушка Амкав, расскажи ещё про людей, которые пробудили Кэле. Что с ними случилось? Почему они стали такими?
Дед Амкав поднял голову, и взгляд его стал острым, как осколок льда. Он долго смотрел на молодого человека, потом медленно кивнул, словно соглашаясь с тем, что парень готов услышать то, о чём он не рассказывает даже своим.
— Ты спрашиваешь про тех, кто пробудил Кэле. Про тех, чей мир стал похож на отражение во льду. Ну раз ты спросил, значит, ты готов услышать то, что Эмнун передал только самым доверенным.
Слушай же.
Когда люди перестали быть настоящими людьми, когда они забыли заветы Матери-Природы и возгордились, они не просто разбудили Кэле. Они открыли двери для других духов. Для тех, кого мы называем Тэнантом — «те, кто нашёптывает». Это не сам Кэле. Кэле велик и могуч, он действует открыто. А Тэнантом — они мелкие, вьются как мошкара, и они проникают туда, куда Кэле не может войти, — прямо в человеческую душу.
Как это произошло? Эмнун говорил так.
Когда человек говорит: «Я — царь природы, я никого не боюсь, я сам себе хозяин», — он не просто произносит слова. Он как бы открывает дверь внутри себя. Понимаешь? У каждой души есть дверь, которая должна быть закрыта для злых духов. Но эта дверь открывается только изнутри. Никакой дух не может взломать её силой. Только сам человек может открыть её — своей гордыней, своей жадностью, своей жестокостью.
И вот когда таких открытых дверей стало много — целые стойбища, целые народы, — Тэнантом хлынули в мир, как вода в пробоину в лодке. Они проникали в души людей. Не во все, нет. В те, что были открыты. В души гордых, жадных, жестоких. И там, внутри, они начинали свою работу.
А работа у них такая — искажать зрение души.
Представь себе, брат, что ты смотришь на мир через кусок льда. Лёд прозрачный, но неровный. Где-то он увеличивает, где-то уменьшает, где-то переворачивает. Вот так и душа, в которую проник Тэнантом, начинает видеть мир. Всё становится искажённым, как отражение в кривом льду.
Что они видят?
Они видят других людей — но не как братьев и сестёр, а как врагов или как добычу. Они смотрят на человека и думают не «как ему помочь», а «как его использовать и ограбить». Они смотрят на чужую ярангу и думают не «пусть там будет тепло», а «как бы её отнять».
Они видят зверей — но не как детей Матери-Природы, а как горы мяса, которые можно резать без счёта и благодарности.
Они видят землю — но не как живое тело Матери, а как просто грязь, из которой можно брать что угодно и куда можно сбрасывать что угодно.
Они видят огонь — но не как священный дар Кутха, а как просто инструмент, которым можно жечь что угодно.
И самое страшное, говорит Эмнун: они не знают, что их зрение искажено. Они думают, что видят правильно. Они думают, что весь мир такой, как они его видят. А тех, кто видит иначе, они считают глупцами и дикарями.
И вот тут начинается самое страшное. Потому что человек с искажённым зрением начинает переделывать мир под своё искажённое видение. Он создаёт оружие, которое убивает не одного оленя или одного кита, а целые стойбища, — потому что не видит в других живые души.
Вот такой он, мир отражений во льду, где всё перевёрнуто. Ведь у злых духов всё наоборот.
В мире настоящих людей человек смотрит на другого и видит брата. В мире отражений — видит врага.
В мире настоящих людей охота — это священный разговор со зверем. В мире отражений — это бойня.
В мире настоящих людей богатство — это когда у тебя есть немного, но и этим ты готов поделиться с братом. В мире отражений — когда у тебя полно вещей, а ты думаешь, у кого бы ещё что-нибудь отнять.
В мире настоящих людей время течёт, как река, — от предков к потомкам, по кругу. В мире отражений время — это стрела, и все бегут, сами не зная куда, будто несутся в пропасть.
И знаешь, что самое страшное? Говорит Эмнун, что Тэнантом не просто искажают зрение. Они ещё… как бы сказать… они отрезают душу от памяти. Человек в таком состоянии забывает, что когда-то было иначе. Он теряет связь с предками. Он не слышит их голоса. Он смотрит на звёзды и не видит там никого — просто холодные огни. И тогда он становится совсем одиноким. И это одиночество — даже не в яранге, а внутри него — и есть настоящий кошмар.
Вот что случилось с теми, кто пробудил Кэле. Они не просто накликали холод и тьму снаружи. Они впустили холод и тьму внутрь себя. И Кэле пришёл не столько чтобы наказать их, сколько чтобы остановить и прекратить их безумие.

Глава 9. Возвращение к звёздам
Вскоре послышался приближающийся лай собак, и через некоторое время в ярангу вошёл, запыхавшись, раскрасневшийся Лянча.
— Всё готово. Можно ехать, — сказал он.
Все встали, но тут Рахмет вдруг сказал:
— Давайте присядем на дорожку.
Все сели около молодого человека — и дед Амкав, и Лянча, и Тына, и даже хранительница очага Нутэнэут.
— Получается, Кэле не злодей, Кэле — суровый учитель. Как только мы извлекаем нужный урок, он отступает в надежде, что мы его запомним.
Дед Амкав отставил чашку в сторону и несколько мгновений сидел в полной тишине, а потом поднял глаза на молодого человека. Было видно, что в его глазах больше не было печали — только свет.
— Вот теперь, брат, ты сказал то, ради чего стоило прожить эту долгую жизнь и сидеть у этого огня. Ты увидел самую суть.
Да. Именно так.
Кэле — не злодей. Злодей — это тот, кто желает зла ради зла. Кэле не желает зла. Он исполняет закон. Он — как пурга. Разве пурга злая? Она убивает, да. Замораживает, заметает, сбивает с пути. Но она не злая. Она — пурга. Такова её природа. И если ты глуп и вышел в тундру без тёплой кухлянки, без запаса еды, не проверив небо, — пурга тебя убьёт. Но она же и научит выживать тех, кто остался. Пурга — суровый учитель.
Так и Кэле.
Он приходит не потому, что ненавидит. Он приходит, потому что мы позвали. Как эхо в горах. Крикнешь «я тебя не боюсь» с гордыней — эхо ответит громом, от которого сойдут лавины. Крикнешь «я тебя уважаю» со смирением — эхо ответит тихим шёпотом и успокоится.
Ты правильно сказал: как только мы извлекаем урок, он отступает. Не навсегда. Он ждёт. Он надеется, что мы запомнили. Потому что, веришь ли, Кэле не хочет возвращаться. Ему хорошо спится в его пещере. Ему не нужно выходить и морозить мир. Но он — страж. Он — последняя защита равновесия. И если мы забываем урок, он вынужден прийти снова. Не потому, что хочет. А потому, что таков его долг.
Знаешь, чему нас учит эта мудрость? Тому, что в мире нет чистого зла и чистого добра, как у вас, южных людей, принято думать. У вас есть белое и чёрное, рай и ад, Бог и дьявол. А у нас всё сложнее — и проще одновременно.
Олень — добрый? Он даёт нам пищу и одежду. Но если стадо оленей пройдёт по ягельному пастбищу и сожрёт всё под корень, не оставив ничего на следующий год, — разве это добро?
Волк — злой? Он режет оленей. Но он же убивает слабых и больных, делая стадо сильнее. Разве это зло?
Так и Кэле. Он — часть целого. Как ночь, без которой мы не ценили бы день. Как голод, без которого мы не знали бы вкуса сытости. Как страх, без которого мы не познали бы мужества.
Кутх — это создатель, он подарил нам мир, огонь, копьё. А Кэле — это хранитель. Он следит, чтобы мы не испортили подарок. Кутх дал нам в руки гарпун. Кэле следит, чтобы мы не направили этот гарпун друг на друга без нужды. Кутх зажёг в наших очагах огонь. Кэле следит, чтобы мы не спалили этим огнём всю тундру.
Вот так и живём. Между даром и уроком. Между Кутхом и Кэле. И мудрость настоящего человека — понимать, что оба они нужны. Обоих надо уважать. И ни того, ни другого не гневить.
— Спасибо тебе, дед Амкав, за твою мудрость, за то, что душу мою вернул, за то, что помог вспомнить. Спасибо и тебе, хранительница очага Нутэнэут, — благодаря твоим добрым рукам моё тело оттаяло и обрело силы. Спасибо и тебе, Лянча, за вкусную птицу. И тебе, Тына, за то, что переживала обо мне и помогла оттаять.
— Дедушка Амкав, а ведь он оттаял! Оттаял и теперь видит всё как есть! — улыбаясь и радуясь, сказала Тына.
— Однако… он оттаял, — подтвердил, улыбаясь, дед Амкав.
Все встали, и вдруг хозяйка сказала:
— Подожди, вот тебе от нас подарок.
Нутэнэут принесла совершенно новую, великолепную чукотскую одежду.
— Бери, брат, ты теперь один из нас, — произнёс дед Амкав.
— Однако ты оттаял, и, как сказал Эмнун: «Когда придёт Тьма, спасутся не те, кто сильнее, и не те, у кого больше оружия. Спасутся те, кто помнит. Потому что в каждом, кто помнит заветы, горит маленький огонёк, который Кэле не может погасить».
— Возьми и от меня ещё этот дорогой подарок. С виду это просто кусочек оленьего рога. Но он тёплый. Он помнит тепло моей руки и тепло оленя, который носил этот рог. Когда тебе будет трудно, когда ты забудешь, кто ты есть на самом деле, сожми его в ладони и вспомни наш разговор. Вспомни про Мать-Природу. Про хранительницу очага. Про то, что настоящий человек — это не кровь, а то, как ты живёшь.
— Я обещаю помнить, дедушка Амкав. Я обещаю помнить.

Эпилог
Спустя всего полгода после того, как нарта Атка-Эттли доставила спасённого геолога в Усть-Чаунск, мир за порогом тундры окончательно содрогнулся. Летом сорок первого года Тьма, о которой предупреждал дед Амкав, пришла на советскую землю, грохоча миллионами снарядов — тем самым страшным стуком, который люди сами обрушили на Мать-Землю.
Но Кэле — суровый учитель равновесия — вновь встретил на своём пути тех, кого в ярангах Ичувеема называют настоящими людьми.
Миллионы таких же самоотверженных, крепких духом людей, как геолог Рахмет Даутов, встали в полный рост на фронте и в тылу. Инженеры, каюры, рабочие и солдаты — люди самых разных кровей и народов — без страха отдавали свои жизни ради того, чтобы согреть своим теплом будущее своих детей. Они заслонили собой мир от ледяного дыхания фашизма. И, видя эту непоколебимую стойкость, Кэле в очередной раз вынужден был сжаться и отступить обратно в свои глубокие подземные пещеры.
…Прошли десятилетия. Давно затих грохот той великой битвы, выросли новые поколения, построены города выше облаков, о которых когда-то пророчествовали старики. Но маленький кусочек оленьего рога, когда-то подаренный в заснеженной яранге, по-прежнему хранит память о вечных заветах тундры.
Остаётся лишь надеяться, что потомки сохранят эту священную память и не забудут, что значит быть Истинным Человеком. Ведь если люди снова забудут, то тогда суровый учитель Кэле вынужден будет вернуться.