Неправильные люди. Часть 6

"Иногда память хранит человека совсем не таким, каким его увидели в последний раз.

Она возвращает улыбку, гитару, любимые стихи, долгие разговоры о книгах и одно простое слово, сказанное с нежностью.

Этот рассказ — о моем друге юности, которого все знали как Пьера с ушами.

Не о трагедии. О человеке.

Если после прочтения вам захочется вспомнить кого-то из своих друзей — значит, я написал его не зря."

Пьер с ушами

На самом деле его звали Петром. Но представлялся он именно так:

— Пьер.

Невольно возникала ассоциация с Пьером Безуховым из романа Толстого, но на такие сравнения он всегда отвечал с улыбкой:

— Нет, я Пьер с ушами!

Шутка была совершенно в его духе. Он обладал удивительным свойством — не относиться к себе слишком серьезно.

Познакомились мы в школе рабочей молодежи. Коллектив у нас сложился дружный, несмотря на разницу в возрасте. Кто-то пришел получать образование после армии, кто-то после работы, кто-то просто хотел наверстать упущенное.

Учителя относились к нам с большой теплотой. Часто уроки переходили в настоящие полемики, где каждый мог выразить свое мнение, не опасаясь быть осмеянным.

Именно это меня и привлекло в Пьере.

Не помню уже, о каком произведении шла речь на уроке литературы. Но хорошо запомнил, как он высказал мнение, отличавшееся от мнения большинства. Он защищал одного из персонажей произведения, которого другие осуждали.

В его словах не было желания показать свою образованность. Он просто пытался понять человека.

Наверное, именно тогда я и почувствовал к нему симпатию.

Внешне Пьер был хорошо сложен, крепкий, с южными чертами лица. Крупноватый нос, голубые глаза, добрый прищур. Чем-то напоминал то ли чеченца, то ли грузина.

Жил он недалеко от меня — в однокомнатной квартире общежития вместе с женой.

После учебы мы часто возвращались домой вместе. Дорога была неблизкой, но за разговорами о литературе и жизни проходила незаметно.

Пьер был очень начитанным человеком. Знал множество стихов разных поэтов. Мог неожиданно прочитать наизусть целое стихотворение Есенина, вспомнить строки Пушкина, Блока или Твардовского.

Он не просто цитировал стихи. Он словно жил в них.

Иногда мог долго рассуждать о характере героя, о поступках человека, о том, почему один автор видит жизнь так, а другой совсем иначе.

Книги для него были не просто страницами. Они были частью его жизни.

Всегда с приветливой улыбкой, готовый поддержать в трудную минуту.

Однажды я зашел к нему в гости. Он, как всегда, дружелюбно открыл дверь и сразу сказал:

— Славичек, сейчас читаю Хемингуэя. Не представляешь, как чертовски интересно пишет!

Он достал бутылку дешевого вина, которое тогда в народе называли бормотухой.

Я не удивился. У Хемингуэя герои действительно часто выпивали, и в юности это казалось почти частью литературного мира.

Был у Пьера и свой своеобразный ритуал. Пивные бутылки он открывал зубами. После этого пробка долго пережевывалась и выплевывалась на пол.

Мы смеялись над этой привычкой.

Казалось, это просто еще одна его странность. Он напоминал человека, который вместо обычной конфеты получил какую-то жесткую металлическую ириску.

Тогда мы не придавали этому никакого значения.

Иногда он заходил ко мне с бутылочкой вина. Мы устраивались на кухне втроем — Пьер, мой дедушка и я.

Бралась гитара.

Песен Пьер знал много. Особенно дедушка любил, когда он исполнял «Вот мчится тройка почтовая».

В его голосе было что-то особенное. Он не просто пел — он проживал каждую строчку.

Когда и как алкоголь начал входить в его жизнь, я не заметил.

Да и особых причин для этого, казалось, не было.

Просто постепенно бутылка перестала быть спутницей дружеских встреч и стала занимать все больше места в его судьбе.

Вскоре я начал работать на скорой помощи. Сутками пропадал на дежурствах, и наши встречи стали редкими.

Помню один вечер.

Я только прилег отдохнуть после работы. Раздался звонок в дверь.

На пороге стоял Пьер.

— Славичек! Поздравь! У меня сын родился!

Он был выпивший, но счастливый.

В его голосе звучала настоящая радость.

Кто мог тогда подумать, что именно с этого момента начнется его падение.

Прошло около полугода.

Снова звонок.

На пороге опять Пьер.

По его словам я понял, что со дня рождения сына он практически не прекращал пить.

Вскоре жена ушла, забрав ребенка и почти всю мебель.

Какое-то время ему разрешили жить в общежитии, но потом пришлось уйти и оттуда.

Наши встречи становились все реже.

Последний раз мы встретились возле пивной, которая находилась в нескольких сотнях метров от больницы, где я работал.

Сначала я его не узнал.

Передо мной стоял совсем другой человек.

Лицо пожелтело. Одежда была неопрятной. Ботинки разваливались.

Печень уже давала о себе знать.

Но глаза...

Глаза оставались прежними.

Голубыми, добрыми, с тем самым знакомым прищуром.

Мы поговорили немного.

Я спросил:

— Как сына назвали?

Он вдруг улыбнулся совсем по-другому — тихо, с какой-то удивительной нежностью.

— Сережа.

Это было всего одно слово. Но в нем неожиданно прозвучало столько любви, что на мгновение передо мной снова оказался тот самый Пьер — молодой, начитанный, с гитарой в руках, готовый до утра спорить о книгах и читать любимые стихи.

Я уже работал в психиатрической больнице и понимал, что ему нужна помощь.

— Пьер, давай я помогу. Устрою тебя на лечение. Попробуем начать сначала.

Он внимательно посмотрел на меня.

Потом улыбнулся.

— Спасибо, Славичек... Но не надо.

Он сказал это спокойно. Без раздражения и без обиды.

Я не стал его уговаривать.

Мы пожали друг другу руки.

Когда он уходил, я долго смотрел ему вслед.

И вдруг вспомнилось, как Пьер всегда читал Есенина. Доходил до строк:

«Сердце бьется все чаще и чаще,
И уж я говорю невпопад:
"Я такой же, как вы, пропащий,
Мне теперь не уйти назад..."»

Именно здесь он всегда начинал торопиться, словно боялся не успеть договорить. Тогда мне казалось, что это просто особая манера чтения. Теперь думаю иначе. Возможно, в этих строках он давно узнавал самого себя.

Больше мы никогда не встречались.

Прошли годы.

Наверное, Пьера уже нет среди нас.

Но в моей памяти он остался не возле пивной и не с бутылкой в руках.

Я помню его молодым.

С книгой Хемингуэя в руках.

С гитарой на кухне.

С улыбкой и вечным интересом к жизни.

Помню его споры о литературе, стихи и желание понять каждого человека.

С годами я почти забыл звук его голоса. Но стоит кому-нибудь вспомнить Пьера Безухова, как передо мной сразу возникает совсем другой Пьер.

Мой Пьер.

Пьер с ушами.

Добрый, умный, романтичный человек, которого мне однажды посчастливилось встретить на дороге своей жизни.

И хочется верить, что где-то за пределами нашей суетной жизни он снова сидит с гитарой, перебирает струны, читает любимого Есенина и, чуть улыбаясь своим добрым прищуром, говорит:

— Славичек... Ты только послушай...