Письма из морга. Письмо 1

Главное правило мне никто не проговаривал вслух — я вывела его сама: к этому надо привыкнуть, иначе не выдержишь. Если каждый на столе станет для тебя своим, если над каждым убиваться, - сердце сдаст раньше, чем кончится первый год, — износится и порвётся, как перегруженная мышца.

Но «привыкнуть» — слово неточное. Привыкают к запаху, к подъёму в четыре утра, к виду вскрытой грудной клетки. А к этому не привыкаешь — тут каждое утро пересиливаешь себя. Прежде чем взять скальпель, я через силу выключаю в себе жалость к тому, кто лежит передо мной, и весь день держу её выключенной.

Что именно я в себе глушу? Наверное, то, что делает человека человеком. Сопереживание. Оно вшито в нас раньше всякого решения: рядом кого-то полоснули ножом — а у тебя дёрнулась своя рука; при тебе человека выворачивает наизнанку — и тебя мутит следом; кто-то морщится от боли — и ты морщишься за компанию. Это не доброта и не воспитание, это - раньше воспитания. Сопереживание — не мягкость и не украшение. На нём всё держится: отними его — и не станет ни людей вместе, ни отдельного человека внутри них.

И вот это я в себе каждое утро глушу — сознательно. Потому что здесь, у стола, жалость не помогает, а мешает. Стоит мне влезть в шкуру того, кто лежит передо мной, — и я перестану видеть, отчего он умер; увижу только, что он умер, и не смогу работать: буду стоять и плакать над чужим отцом или чужим ребёнком. А родным нужна не моя жалость — им нужна причина смерти, и часто я единственная, кто может её назвать. Выходит так: чтобы отдать им правду о близком, я должна перестать сочувствовать этому человеку.

Вот чего снаружи не понимают. Думают: чёрствая, разучилась жалеть. Всё наоборот. Жалеть я умею, во мне это работает, как у всех, — весь труд в том, чтобы каждый раз через силу подавливать это сопереживание. Чёрствый — это тот, у кого способность жалеть отмерла и включить уже нечего. А у меня она цела; я просто целыми днями держу её выключенной.

Восемь часов в сутки я хожу с выключенными чувствами — и на эти восемь часов я не вполне нормальный человек. Зато вечером, когда снимаю халат и снова разрешаю себе чувствовать, живые доходят до меня резче и ближе, чем до остальных: муж, дочь, соседка в лифте — я чувствую их так, будто вижу впервые. Может, оттого мы после смены так и льнём к живым — обнять, услышать голос, потрогать тёплое, убедиться, что рядом кто-то дышит - чтобы перепроверить - а сама-то я ещё жива?

Письмо 2 - http://proza.ru/2026/07/08/909