Художник и Надежда

      Художник и «Надежда»



      ГЛАВА 1


      — Опять сжигаешь? Запах масла на всю улицу, — спросил подошедший, которого от самой калитки сопровождал породистый овчар.
      — Раз на всю улицу, чего спрашиваешь? Король, свои! Отдыхай, — последовала команда собаке.
      — Здорово, Петрович.
      — И тебе не хворать, Никанор.

     Два старика сидели на короткой лавке, щурясь от весеннего солнца и не пряча лиц, получая удовольствие от тепла, из-за мысли, что ещё одна зима позади, а они тут в раю такого простого маленького их собственного мира.
     Этот мир: незатейливый дом с баней на берегу большого озера с выступающими на извилистый берег скальниками, отшлифованными водой и ветрами, растущими на них соснами и той далёкой сине-голубой волнистой полоской противоположного берега на горизонте.
     Весна набирала обороты. От наступающего тепла большие камни с каждым солнечным днём всё больше оголялись; иногда можно было видеть струйки пара; сосны давно сбросили тяжёлый снег с ветвей и вбирали в себя первое ощутимое тепло. Выпавший ночью снег, присыпал выступившие было проплешины береговых валунов, островки земли с травой и песком, серые пятна на льду. Потому, лёд в этот час был преимущественно белый и дополнительно слепил глаза пожилых людей отражёнными лучами солнца.
     Всё это великолепие давно застроено коттеджами, некоторые из которых похожи на маленькие дворцы. Давно ушли в прошлое заборы-штакетники. Сейчас почти у всех сплошная глухая стена, охраняющая частную собственность.
     На участке, где расположились старики присутствовали следы ушедшей эпохи. Рядом горел костёр, от которого шёл едкий, иногда цветной дым. Этот участок явно был частью соседнего, где прямо у ворот стоял тёмно-красный кроссовер. Территории разделяла парочка пролётов старого покосившего тёмного забора с зелёным мхом, вдоль которого торчали кусты малины (их хозяин сроду не пригибал к земле на зиму); отстояли тут своё право на жизнь три куста смородины. Почти у самой воды небольшая баня из калиброванных тёмных брёвен. Тут же — деревянный настил, уходящий в озеро. Два участка и внешний мир разделял забор из профнастила. От бани через старенький дом одна из тропинок вела к забору. В нём инородным телом смотрелась калитка своеобразной конструкции с элементами вычурного авторского украшения.
     Рядом с баней скамейка из двух толстых и широких досок на больших чурбанах, которые когда-то красились, но теперь эти следы можно лишь с трудом отыскать. На ней и сидели эти двое. Молчали…
     Который спросил и пробовал затеять разговор, предложил закурить. Сосед молча достал видавшую виды трубку, следом маленькую коробочку. Приложив усилие, открыл крышку и не торопясь, аккуратно стал наполнять чашу трубки. Трубка была самодельной, какого-то непонятно дизайна и с претензией на оригинальность. Последнее определяло само изделие в разряд причудливых.

    Эти двое не были похожи на деревенских стариков или тех же городских, которые давно уже перебрались жить в эти места на постоянку. От других чем-то отличались либо выделялись, как с этой трубкой. Одежда простая, но какая-то деталь первой обращала на себя внимание.
     У старика с трубкой была на голове темноватая бейсболка с отрезанным закруглением её козырька, выгоревшая на солнце и давно потерявшая изначальный цвет от многочисленных стирок. Свисающие редкие короткие нити дополняли задумку хозяина-кутюрье. И тут и там по периметру бейсболки виднелись протёртые естественным образом дырки всё с теми же торчащими короткими ниточками из них. Сохранилась объёмная прошитая надпись на английском языке «AVANGARD». Нити надписи всё также потёртые, заюзанные, но цвет угадывался — золотистый был когда-то. Хозяин-автор, видимо, преследовал цель, сделать головной убор цельным за счёт коротких этих ниточек и неподдельной старины. Творчество… Эта довольно старая кепи носилась владельцем, как модная вещь дней сегодняшних. Старик не замечал её древности. Про неё нельзя было сказать грязная, засаленная.
     Волосы другого седым водопадом спускались из–под берета времён СССР. Берет на голове мужчины в дни сегодняшние — редчайший факт. Усы и борода чем-то отличались от тех, которые встречались, опять же, у городских и деревенских.
     Творческие личности?
     Да, оба были художниками. Ещё в советское время их утвердил в этом Союз художников — СХ, — приняв в свои члены за участие в многочисленных выставках и ещё разного рода общественных мероприятиях. Неплохо зарабатывая в те времена, особенно на халтурах, каждый купил себе в этой большой деревне дом с участком — дачу. Не жить чтобы в нём постоянно, а приезжать сюда на лето и творить! Творческими эти дачи, в сравнении с писательскими, у художников чаще всего почему-то не получались; чего-то им не хватало для работы с утра до вечера и каждый день.
     Многие здешние дома в те времена были скуплены мастерами кисточки, карандаша и какого ещё художественного инструмента: художниками, скульпторами — слугами богини мудрости и войны Минервы. Дал же им Всевышний покровительницу! Мудрых в этой творческой среде надо ещё суметь отыскать, зато вояк-буянов с лихвой хватало. Эмоции — всё они окаянные. А без них — эмоций — невозможно видеть мир иначе остальных, что и подтверждали некоторые в своём изобразительном искусстве. Это обострённое восприятие побуждает к творчеству, самовыражению, ведёт процесс. Не каждый из потенциальных творцов задействован в этом движении — мучительно же. Муки творчества — то ещё испытание!

     Предложивший покурить, достал сигарету из пачки и стал ожидать, когда сосед уладит с курительной трубкой. Уважение, этикет — как угодно назовите. Всё давно отлажено, выяснено: что за чем должно следовать. Хозяин трубки раскуривал от спички, владелец сигареты — от зажигалки.
     Молчали… «Берет» не выдержал тишины:
      — Ты, Петрович, чего на похороны Соломоныча не пришёл?
     Пришла минута разговор повести.
      — Не срослось.
      — Зря всё же ты. Нас тут осталось, как мелочи в худом кармане.
      — Нормально. Ко мне никто не придёт на похороны. Их не будет.
      — Помню твой наказ. Могут не прийти ещё и по факту, что ты нас тут всех переживёшь.
      — Не должен, Никанор. Новоучёные талдычат, что с дурным характером до ста лет не вытянуть. У меня же именно такой характер.
      — До ста… Загнул потолок.
     Вновь молчание… Оба смотрели на простор большого озера. Из-за дующего лёгкого ветерка лёд, снег на нём становился кое-где вперемешку с небольшими тёмно-серыми проплешинами. Рыбаков, их палаток с каждым днём становилось всё меньше по причине коварного и где-то подтаявшего, ставшего тонким льда. У берега снизу били холодные ключи, подтачивая лёд и кое-где были видны одинокие выступившие на поверхность маленькие лужицы воды, в которых с первыми лучами солнца ночной снег быстро растаял. Уже этой весной холодная тёмная бездна поглотила несколько горе-рыбаков.
     Коридор панорамы по бокам ограждали высокие заборы соседских владений, за ними просматривались крыши современных особняков. В 90-е тут скупалась всеми правдами и неправдами недвижимость у деревенских и тех же художников. Как вулканическая лава надвинулись участки с современными постройками к кромке воды по всему побережью, где и застыли у частных причалов с яхтами и катерами, собственными пляжами.
     Раньше многочисленные открытые полянки берега были доступны любому. Это был просто берег озера с песчаным дном, зелёными лужайками с соснами и камнями-валунами, которые походили на больших камчатских морских львов-сивучей, выползших на берег. Сейчас весь берег захвачен в частную собственность. Закон, запрещающий так близко строиться к воде был — но кто его придерживался в лихие девяностые? Какие в те смутные и дикие времена могли быть фильтрационные системы и неукоснительное соблюдение санитарных норм? Нормы оформлялись за деньги в тиши кабинетов — на участках инспекторов сроду не было. За тугрики делалась соответствующая для хозяев экологическая экспертиза и согласование проекта с инстанциями, в том числе и задним числом… Конечно, были такие, кто что-то делал по закону, пытался его соблюсти.
     «Берет» продолжил:
      — Опять утопли. Нынче двое. Каждую весну и осень. Не могу понять.
      — Вследствие чего, летом теперь не будут купаться.
      — Злой ты, Петрович.
      — Я это в интернете прочитал. Там фото с плакатом на берегу и текстом: «Кто выйдет на лёд и утонет, тот летом купаться не будет». С юмором. Мне нравится.
     Справа за их спинами хлопнула дверь. «Берет» — Никанор Иванович — обернулся на звук. Из-за угла соседнего дома-коттеджа вышла хозяйка в сопровождении другой собаки. Пожилая женщина несла тазик с бельём и шла в их сторону к натянутой во дворе Петровича верёвке, концы которой и с той и другой стороны обвязывали шеи мужских бюстов, абсолютно схожих между собой. Когда-то белые, теперь грязноватые, обгаженные птицами, подточенные временем, зеленоватые неизвестные герои-близнецы былых времён смотрели в сторону озера или, куда ещё подальше.
      — Здравствуй, Милана! — поприветствовал женщину Никанор.
     Петрович, не отвлекаясь на происходящее, глядел в сторону озера.
      — Здравствуй, Никанор Иванович…
     Женщина стала развешивать бельё, закрепляя его прищепками с верёвки, которая ожерельем свисала из-под локонов волос на грудь. Сопровождавшая её собака подбежала к овчарке и затеяла с ней игру. Последней было откровенно лень.
     Супруга Дмитрия Петровича — Мила, Милана Андреевна. Она пришла в его жизнь неожиданно и путём, который сама определила. Ему было тогда почти пятьдесят лет…

       < - >

     Петрович, это сейчас и для тех людей, с которыми давно знаком. А когда-то Дмитрий Петрович был и Димычем, и Димоном — в компаниях среди художников, на халтурах.
     Халтура — это вещь! Это даже цель! Это самое желанное для многих, включая и художников! На халтуре зарабатывались хорошие деньги за короткий отрезок времени. У художников — начиная с массовых политических плакатов, что требовало советское руководство и до монументальных работ, произведений.
     Оформление социалистических праздников было обязательным, хорошо оплачивалось. Рисовались одноразовые транспаранты с трудягами, воинами и тем же Лениным. Писались белым по красному клятвы-лозунги. А денежной вершиной халтуры была монументалка — монументальное искусство: роспись стен, сооружение стел для совхозов и колхозов, памятники.
     Халтуры научили Дмитрия универсальности, владению каким-то строительным инструментом, строительным навыкам. Обладал хваткостью в чём-то новом. Уверенно можно было характеризовать: легко обучаемый.

     Гипсовые близнецы в хозяйстве Петровича родом были оттуда — с памятных времён щедрого финансирования руководителей-коммунистов, партократов.
     Была заготовка. По ней отливалась одна и та же гипсовая головалибо бюст. Прилеплялись необходимые детали персонажа: волосы, усы, очки и прочее соответствие портрету. Правда, сходство было часто едва заметным, но крепилась табличка с именем героя таким образом созданного. Это снимало вопросы по изображённому.
     Красилось творение чаще всего белой глянцевой краской или бронзовой для «бохадства» — и все дела!Подобные скульптуры заполняли заводские административные коридоры, вестибюли советских учреждений, водружались на постамент перед правлениями совхозов и колхозов, в городских двориках. В исторические и серьёзные архитектурные места подобное не устанавливалось — тут кто-то делал из доверенных лиц Союза художников. На изображение Ленина, вообще особый допуск нужен был. И чаще отливалось из бронзы, особенно на улицу.

     Жизнь Дмитрия Петровича давно снизила обороты, пришла осёдлость; намного раньше не стало халтур. «Картинки», как называл свою живопись Петрович, не покупались, не кормили. Раньше через Союз художников что-то из картин можно было продать — закупали учреждения. Не конфликтовать, главное, с председателем СХ. Тот и выбирал, что у кого забрать и автору гонорар выплатить через договор. Петрович в те времена почти не занимался живописью. После окончания Академии за три года что-то написал для выставок лишь затем, чтобы приняли в СХ. Эти его картины иногда и выбирал председатель. Дмитрия цена тогда вовсе не занимала голову — денег с халтур ему было предостаточно.
     Преподавать и одновременно халтурить было для него нереальным вариантом, поэтому не сложилось. Когда были халтуры, о будущем не думалось — всё замечательно и прекрасно складывалось у Дмитрия в тот период.
     Из-за работы на халтурах, частыми выездами куда-то в другие ближние и дальние края житьё-бытие его было неразмеренным, ближе к хаотичному. Такая жизнь молодого мужчину очень удовлетворяла: деньги приличные, времени свободного более чем. Ещё и посиделки с алкоголем до утра в кругу «мастеров кисти и лепнины» — определение сами себе они такое давали.
     Его, всё устраивало, а жён — нет! Две жены; по одному ребёнку от каждой; два развода… Оставил в середине девяностых квартиру второй, а сам уехал жить в деревню.
     После развала страны вся его прежняя жизнь канула в Лету, деньги утекли песком сквозь пальцы очень быстро. Всё для него рухнуло в девяностые! Из его прежнего окружения каждый выживал, как мог. У него плохо получалось. Выезжал в город, пытаясь найти работу. Где-то какое-то время трудился, жил перебежками: с одной работы до другой. То были разовые работы по цене оклада и даже меньше, далеко не халтуры — сравнивать невозможно по деньгам. Если и устраивался где на постоянную работу, то хватало мужчину на несколько месяцев. Посидев в деревне и пережив случившееся, ехал снова в город на поиски.
     Выходил на местный Арбат — Вернисаж — со своей живописью, потом с копиями известных народу пейзажей, натюрмортов, цветов. Самыми ходовыми на уличной продаже оказались картины с сиренью, а не розами. Женщины подходили, смотрели и с умилением произносили: «Сирень… Моя молодость…» Вкладывал много сил и времени в каждую, но цена от этого была высокой по сравнению с конкурентами. Надеялся, что потенциальные покупатели увидят разницу и оценят его старания приобретением. Ничего подобного!..
     Не мог понять, как делать быстро, эффектно, чтоб продавать по доступной цене подобные выкраски — с института такое определение в адрес работ на продажу. Удивлял факт: то, что на халтурах было правилом — сделать быстро и с большей финансовой отдачей — тут для него оказалось загадкой. Не получалось подстроиться под этот конвейер. Любители-самоучки продавались с завидной регулярностью. С двумя такими на Вернисаже общался, стенды с картинками были рядом у мужчин. То были хорошие люди. Они видели его состояние и пытались помочь советами и даже маленькими секретами. Часто любили пересказывать былины и небылицы, как было тут раньше: приходили со стопкой картин, уходили с набитыми деньгами карманами. Про рэкет упоминали. Бандиты всех трясли в начале 90-х.

     Узнал: в одной из художественных школ освободилось место педагога. Пришёл к директору. Образование у Дмитрия высшее художественное — что редкость. В советское время за выпускниками-специалистами художественных институтов была очередь с краёв и окраин огромной страны.
     Выпускники-живописцы могли с ходу стать директорами художественных школ в каком-нибудь небольшом городке, районном центре.

     Теперь?
     С тех времён в муниципальных учреждениях набрал обороты принцип: руководителями ставить удобных начальству, их окружению людей. Какое необходимо образование для занятия кресла директора? К специальному профильному диплому через запятую вписали «любое высшее образование». Специалист чаще всего неудобен со своими знаниями и, главное, требованиями. Ещё нововведение: ставить на конкурсной основе! После заслушивания кандидатов, комиссия за закрытыми дверьми определяла удобного для Главного и себя человека. У проигравших кандидатов общее мнение: всё было расписано заранее, этот вновь избранный точно создаст видимость работы по отчётам и результатам.

     Куда Дмитрий обратился — педагогами в основном были те, кто окончил художественное училище и заочно обучившиеся на худграфе пединститута, получившие диплом о высшем образовании для высокого разряда, оклада. Пришёл с уверенностью — его возьмут и морально был готов в свои сорок пять лет окунуться в новый для него педагогический процесс. Настроиться на новое, но близкое по профилю и духу дело ему было легко после мотаний по каким-то разовым и временным работам; бьющей по психике уличной продаже своего труда, очень редкое приобретение картинки.
     Знакомство состоялось. Директором художественной школы была именно «удобная» дама с «любым высшим образованием» со страхом в глазах: не дай бог взять такого в школу — подсидит! Пытался быть не в роли просящего. Старался убедить молчащую начальницу, что наверстает отсутствие педагогического опыта в самый короткий срок. В этом ему поможет собственный былой учебный процесс, триада: художка-училище-академия.
     Вернулся в деревню. Ждал звонка на следующий день, в последующий, ещё какое-то время. И понял — всё! Ни художник, ни педагог в художке. Никто! Стоящий на обочине дороги жизни других людей и никому не интересный человек.

     Не в первый раз пришлось задвинуть в дальний угол кисти, мольберт, холсты — стал вновь искать хоть какую-то приемлемую работу. С каждым собеседованием падал энтузиазм, опускались руки. Вечер такого дня превращался в самобичевание, доставалось и сильным мира сего — правителям. Перестал ждать звонки из контор после встреч на предмет работы. Частенько ему давали понять, а то и напрямую говорили про его возраст. Нужны были молодые, энергичные. «И бестолковые послушники» — добавлял про себя.
     Невольно зациклился на своём возрасте. Стал это отмечать. Во всём! Нет былой координации, появилась забывчивость, желание чаще посидеть, а то и вовсе прилечь. «Так вот как становятся стариками», — иногда вслух произносил он самому себе. Обострялось это, естественно, скепсисом и тем же пессимизмом. Не боролся с депрессией — просто не знал, как. Но голова всё же убеждала его: «Да будь сейчас всё, как раньше, никаких бы своих сорокетов с хвостиком и не отметил бы никто и ты сам, в первую очередь!»
     Пробовал разобраться в себе, именно чтобы помочь хоть каким краем вписаться в день сегодняшний, зацепиться за какой мало-мальски торчащий угол. Всегда считал себя простым, прозрачным, как стёклышко человеком. А тут определил, что он весьма сложная натура. Перед собеседованиями пытался в себе, если не убить, то задвинуть своё эго куда подальше и забыть про диплом, тем более, про своё бесшабашное прошлое. На встречи по работе теперь приходил с безнадёгой, уходил — с ещё одним разочарованием. Замкнулся. Хотя, с кем общаться, когда ты почти на краю жизни?

     Устроился в охранники. Но график — сутки, через двое — с самого начала высверлил мозги незаконностью. «В Союзе же сутки, через трое было!» Возвращался из города разбитым. Завтра день передышки, на следующий — надо готовиться, собираться обратно на сутки. А деньги за месяц «службы» походили именно на график работы «сутки, через трое». Уволился.
     Работал сборщиком мебели в большом магазине, его филиалах. Здесь продержался дольше, чем в охране. Всегда под крышей, в тепле — «сверху не капает». Для него тут проблемой выплыл человеческий фактор. Собирать приходилось и на дому у клиента. А те разные. Иные просто выматывали своими вопросами и не сводили глаз в подозрении, что где-то будет сделано плохо и «мастер схалтурит». Ошибки не заставляли себя долго ждать от такого фона.
      Ещё и начальница оказалось цербершей. Пересекался с ней редко — та на дому по камерам отслеживала работу в своих магазинах. Завидя сидящим, звонила менеджерам, которые подлетали к нему в минуту отдыха, перекура и аккуратно выговаривали: «Пора за работу, Дмитрий». Ощущение слежки за собой перекочевало в дом: «Ещё мне фобии не хватало с такой работы…»
     То было время, когда стал думать о пенсии, на которую надо в узаконенном порядке работать. «Зарплата в конвертах» — не для его лет вариант. Начальница обещала после испытательного шестимесячного срока официально оформить на работу, если подойдёт. Старался. Полгода прошли. Спросил.
     «Хорошо», — услышал в ответ.
     Ждал несколько месяцев. Вновь задал вопрос по оформлению. Опять:
     «Хорошо».
     Ждал меньше, снова спросил. В ответ:
     «Больше не приходите. Ваш расчёт», — и протянула деньги, зло глядя на него.
     Поработал грузчиком в продовольственном магазине, где его окрикивала любая сотрудница и чего-то все требовали. Дмитрию казалось, это они на нём отыгрываются за диктат от заведующей и её бухгалтерши. Ему даже присесть было негде, так как все пространства были перегружены товаром. Не мудрено, что он задевал какой угол, что-то падало и разбивалось, рассыпалось. Шёл на кассу — оплачивал.
     И обед! Сама еда. Готовила женщина-уборщица из продукта-просрочки. Чаще всего из курицы, очень редко — из тушёнки. Еда, обед были пресными во всех отношениях.
     В помещении под кухню-столовую стоял холодильник, где была всё та же просрочка-молочка. Он любил сырки, йогурты и прочее. Было сказано в первый день: «Не увлекайся. Осторожно с этим. Отравишься — не вернёшься сюда больше». Хватило держать себя в узде и питаться одним и тем же лишь несколько месяцев. Как это переносили женщины, много лет тут работающие — его и удивляло, и нет. Он давно согласился с известным фактом, что они из другого теста.
     И которая это у него была по счёту работа без официального трудоустройства?.. «Вновь, мимо пенсии».

      < - >

     Человек, простой человек стал никто. Шпыняли взрослого мужчину все, кому позволено и даже, нет. Хозяева, начальники требовали постоянной и быстрой работы. Иной раз и покуритьдаже не давали. А с ней — этой такой работой-арбайтен — он вновь закурил. Работай, работай и только работай! Хозяев интересует заработок на тебе и только! Молодёжь справлялась, так как для них это и была жизнь, другой они не знали, их к такой приучали. Они не возмущались. Выматывались на этом месте, увольнялись; жизнь-передышка с родителями и на новое место устраивались — там такое же. Это по самым простым рабочим каким местам, где он сам побывал.

     Отовариваясь в сетевых продовольственных магазинах, стоя в очереди, думал постоянно зачем-то о девушках-работницах; размышлял о их жизни и даже будущем, их пенсии. Какой эта молодая женщина окажется сегодня дома после такой работы? Держится только за счёт своих лет. Куда потом, когда молодые годы закончатся? Возрастными были уборщицы, которые постоянно менялись. И как жить на пенсию маленькую? А ведь работала всё время, без длительных пауз, официально устроенная… Потом всё чаще и пареньки за кассой оказывались, мужчины… «Чего мне до них всех?..»
     В своих суждениях не избежать ему было сравнения с Союзом.
     «В Союзе депутатами были рабочие и колхозники. Кажется, определён был даже процент их присутствия в депутатском корпусе. И заседали, приезжали на сессии, съезды. Кто-то ж работал в это время за них на местах! А сейчас? Депутатами сплошь руководители, директора. Но муниципалитетов! И всё работает в их отсутствие! А попробуй сейчас водилу городского автобуса депутатом избрать, доярку и чтоб они на заседании оказались?.. Не-е-е… Не так и плохо было в Союзе… Каким образом так быстро наполнились полки жрачкой и шмотками? Это любимый пример защитников капиталистической России… Хорош, Димон! Не забудь отследить соответствие цены на жёлтых ценниках, готовь окуляры».

      < - >

     Ремонтировал или обновлял кому-то интерьеры, строил теплицы, что-то ещё в садах и огородах возводил. Иногда один, иногда с кем-либо.
     Жил частенько в мастерских у знакомых художников — мотаться ежедневно в город и обратно на электричке или автобусе было утомительно, занимало время; тратил хоть и малые, но для него деньги. Рано или поздно хозяин мастерской просил освободить её.
     Детей своих не видел, бывшие жёны перестали звонить по деньгам — оставили в покое, поняв, что он и себя не в состоянии прокормить. Сам так же не звонил, перестал интересоваться детьми — придушил стыд этот свой…
     Жизнь его сравнима была чуть ли не с героями пьесы «На дне». Так он себе в отчаянии и своём одиночестве иногда представлял.
     «Житие мае… Ты посмотри на себя, хороняка!.. Справедливости хочешь? А какая она? И какая должна быть к тебе, Димон? Вот же задница!.. Не для меня придет весна… Слова б ещё знать. Даже тут не могу. Давай, Димон, давай! Повой на Луну!» — Дмитрий улыбнулся и рассмеялся. — «Щас спою! А текстов-то и не знаю. Включить ли чё ли кого послушать?»


     ГЛАВА 2


     Как и почему однажды появилась она — Милана — он никогда не мог понять, найти объяснения. Пятидесятилетний мужчина был затравлен и отравлен жизнью, одичавший, замкнувшийся в себе. И тут предстала она: спокойная, уверенная женщина. Почти ровесница — на три года моложе его. Обеспеченная…

      < - >

     В тот первый день их встречи сидел он на складном туристическом стульчике у края дороги — возвращался в деревню из города. Стульчик таскал с собою на местный Арбат-Вернисаж вместе с картинами. Было то самое паскудное время нищеты, когда на хранение двух таких стульчиков и связки с картинами, планшетом для рисования у какой-нибудь бабуси — не было денег.
     Сейчас до электрички было полно времени. То были его минуты пустоты и самых не лучших дум о судьбе-злодейке. В кармане купленный билет. Ещё десять лет назад ездил по билетам, где хлоркой вытравливал число или месяц и самой тонкой кисточкой или пером вписывал соответствующие. В армии так увольнительные подделывал себе и сослуживцам. В двадцать лет тогда и в те свои сорок. Стыд и ужас?! Не было вовсе. Кого он обворовывал? Олигарха? «Не обеднеет». Сегодняшние билеты не подделаешь.
     Не пошёл на платформу, чтобы не быть среди людей, не попросить у кого-то закурить. Тут был один и можно ослабить напряжение внутренних сил сдерживания недовольства жизнью, самим собою. Смотрел себе под ноги, переводил взгляд с одного камушка на другой. Следил за муравьями, которые рыскали на этом пространстве и пропадали в прилегающей траве давно заброшенного газона с клумбами для цветов. Подбрасывал им убитых комара, мошку.
     На прилегающей к станции небольшой площадке стояло несколько автомобилей. Какие-то подъезжали, какие-то отъезжали. Ходили люди… Обычный день. Тихо, спокойно, тёплый вечер. А у него холод и дрожь внутри — очередной день впустую. И не продал ничего из картин, и никого не нарисовал, и жизнь бессмысленно течёт к последнему причалу по реке с названием Жизнь…
     Один из автомобилей тронулся, медленно подъехал к нему, остановился. Дмитрий даже не стал реагировать.
     Услышал: «Садитесь, я вас подвезу».
     К нему было обращение. Поднял голову. Перед автомобилем стояла женщина и смотрела на него.
     «Садитесь, — повторила она, — в багажник сами положите вещи, или помочь?»
     Дмитрий молчал. Всё же ответил:
     «Справлюсь».
     А про себя добавил: «Плевать!» Медленно встал и направился с пожитками к багажнику. Женщина оказалась первой — уловил приятный запах парфюма… Открыла дверь багажника. «Спасибо…» — смог сказать на это. Отсек был пустой и туда легко поместился его упакованный «творческий потенциал» со сложенным стульчиком. Женщина аккуратно закрыла и представилась: «Мила… Милана». — «Дмитрий».
     Всю дорогу ехали молча. Минут сорок по шоссе от станции до окраины деревни. Мужчина смотрел на дорогу, что пропадала под ногами, иногда обращал внимание на встречные машины. Сам он никогда не имел собственного автомобиля и не задумывался над этим. В советское время это была исключительная вещь. С частыми художественными застольями был у него один вопрос-ответ: «На кой ляд мне машина сдалась?» Без неё всё удавалось в жизни. И не было никакого посыла, желания её иметь.
     Впереди замелькали деревенские крыши, в основном современных построек. Тут впервые задумался: «Не спрашивала, куда, а привезла в Таратуево». Это стало менять настроение. Выдавил из себя:
     — Милана… Не болтал в дороге — не было желания. Не то состояние.
      — Бывает.
      — Вы меня знаете, коль везёте к месту дислокации?
      — Нет, не знаю вас, но видела несколько раз. Тоже живу в Таратуево. Почти три года. Адреса вашего не знаю, поэтому, куда ехать, подсказывать не забывайте.
      — Хорошо.
      — А если бы вас повезли, повезла в другом направлении?
      — Не знаю. Чего гадать?
     «Действительно, взяла б долбанула в горло тем же электрошокером и на запчасти. До того у меня всё хреново, что пофиг стало на жизнь?»
      — Пока к рынку, а там сориентирую.
     Короткий разговор, а прежде сама дорога и то же молчание помогли изменить его настроение, в голове появились вопросы, размышления. У закрытых ворот рынка, со стороны магазина сидели бабушки, которые верили, что их овощи и зелень кому-то ещё понадобятся поздним вечером.
      — Если вам, Дмитрий, надо что-то купить в магазине — я подожду. Я не тороплюсь.
      — Не-е… Не надо.
     Он слегка наклонился, и малозаметная ухмылка дёрнула уголки его губ. Женщина заметила это и прекрасно всё поняла: нет денег.
     Вскоре оказались у его дома, калитки.
      — Здесь. Приехали…
     Он продолжал сидеть — женщина тоже. Дмитрий смотрел в сторону своего забора, она — прямо на дорогу.
      — Как ваше отчество?
      — Андреевна.
      — Милана Андреевна… Я, наверное, должен спросить что-то подобное: «Я вам должен? Чем был обязан?» — не сделаю этого. Как и не приглашу на чай, кофе. Без объяснений. Вряд ли я вам чем-то могу помочь, но обратиться можете; где живу — теперь знаете. Можете не выходить — справлюсь с багажником и закрою аккуратнейшим образом.
     Дмитрий вышел из машины, не закрыв дверь. Вернулся с вещами и наклонился в салон.
      — Не знаю, что это было, но пофантазирую, с этим у меня порядок — я художник. Спасибо, что музыку не включили и терпели моё присутствие. Добавлю напоследок: бедный художник. Этим кое-что или многое объяснимо. До свидания. Всего хорошего.
      — До свидания, Дмитрий.

    Через неделю после знакомства с Миланой, в субботу пополудни Дмитрий сидел на втором этаже своего дома в мастерской, смотрел на начатый холст. Прозвенел на первом этаже звонок с калитки. Без особого желания поднялся с кресла, не пошёл к окну глянуть, кто — сразу к лестнице, спустился и вышел из дома. С порога увидел знакомый автомобиль и Милану. Глядя себе под ноги, не торопясь направился через участок по тропинке, которая была похожа на лесную. Его вопрос: «Что сейчас будет?» — не имел вариантов ответа в голове, пока шёл, да и времени почти не было, как и настроения — шевелить мозгами.

      < - >

     Его дом стоял в глубине участка, а не у дороги, как это чаще бывает — так расположены дома по всем деревням и сёлам. Сразу после покупки участка, Дмитрий занялся тем, чтоб построить себе новое жилище, где будет творческая мастерская и подальше от забора с дорогой. Собственно, всё сводилось к тому, чтобы имеющееся строение перенести на новое место, уменьшив в размерах, изменив несколько планировку. И главное — надстроить второй этаж, где он планировал в тёплое время года творить!
     Прежний дом был из добротных брёвен. «Выдержат надстройку!» — сказали деревенские мужики, которые залили ему новые фундаменты под печь и сруб почти впритык с баней на берегу. На следующее лето они же и занимались разборкой и сборкой на новом месте. Второй этаж и крышу завершили в третий год его владения новым местом.
     На одной из халтур познакомился с печником. Полноценная деревенская печь Дмитрию была не нужна. Камин — это барство и «бохато», да и тепла от него мало. Любил тепло. Надо было с местом для печи определиться в момент заливки фундамента будущего дома: труба не должна была мешать пространству второго этажа. Печник всё понял. Указал место под фундамент — залили, а не следующий год сложил из кирпича старой печи новую компактную. «Тепла хватит! Не волнуйся», — заверил печник.
     Деньги с халтур помогли решить задачу за три лета, года. Добротную землю с грядок и огорода отдал деревенским, которые занимались перестройкой. Дмитрий быстро определил, что мужики толковые и всё должно получиться, а главное без затяжки. Да, проставлялся иногда по завершению какого-то большого и объёмного этапа, но бригада не подводила. Через день-другой приходили и снова принимались с утра и до позднего вечера работать. Денег заплатил столько, сколько просили.
     Почему перенёс дом? Подальше от дороги, чтобы меньше слышать улицу, не отвлекаться, пыль дорожную «не глотать», ещё и второй этаж хотел. К воде поближе. В этом уголке мало кто купался летом, а рыбаки — сама безмолвность. Последних к нулевым и вовсе не стало — всё огородили сплошным забором владельцы-соседи.
     Не думал, что будет тут когда-то жить круглогодично, а вон оно как жизнь повернула. Все оказались в новой стране, но в сильно разнящихся условиях жизни.

      < - >

      — Здравствуйте...
      — Добрый вечер, Дмитрий.
     «Тогда отчества моего не спросила, сейчас только по имени — значит, бум без отчеств».
      — Неожиданно, Милана.
      — Вы предлагали помощь, если что. Помните?
      — Помню, но как-то...
      — Не фантазировали, как художник?
      — Про художника я преувеличил. Ладно, давайте к делу.
      — Завтра вы свободны?
      — Никуда не планировал, остальное — как получится.
      — Тогда мы поедем на шашлык, с вас — костёр! Дело мужское.
     Дмитрий повернул голову в сторону, как тогда в автомобиле. Только сейчас настроение получше. Чего было мыслить и рассуждать? Так складывалась жизнь. Как уж там выйдет? Взглянул на женщину.
      — Хорошо, — спокойно ответил.
      — Завтра в девять я заеду!
     Не мог не отметить её реакцию. Взрослая женщина сдержанно порадовалась.
      — Извините, что в дом не пригласил… Опять не пригласил.
      — В следующий раз.
      — До свидания.
      — До завтра…

     Вернувшись к себе, решил заварить свежего чая из сушёных ягод и трав, которые сам с недавних пор стал собирать. Зачем покупать, если можно что-то в лесу найти, когда за ягодами и грибами ходишь? На его участке самостоятельной жизнью выживали кусты смородины и малины. Обрывал с них листву и сушил. Покупать не надо. Только польза.
     Включил чайник — затренькал мобильный. Посмотрел — кто. Из Сочи, Серж Содокин. Это надолго. Сергей всегда говорил увлечённо, много рассказывал про историю войн, конфликты на Кавказе с древних времён. В основном тех мест, где теперь расположен его родной город Сочи. Много сил и труда вложил в разработку и воплощение художественного решения экспозиции Музея истории города-курорта Сочи. А вот его же небольшая скульптурная композиция во славу русского солдата царских времён стала «жертвой» конфликта дней сегодняшних.
     Сергей сделал памятный знак тому подвигу. Установили, торжественно открыли, а вскоре демонтировали и увезли на склад. На то хватило чуть более пятидесяти подписей представителей одной из диаспор. Апеллировали тем, что данное напоминание о событиях Кавказской войны им болезненно и этим раскалывает общество. Деньги за работу Серж, конечно, получил, но сам памятник где-то спрятан от глаз людских. Серёгу было жалко.

     Познакомились они в Сочи, куда Дмитрий приехал на отдых после большой работы, халтуры в Краснодаре. Взял частника-извозчика; обнялся с корешами на прощание, тут же выпили на посошок и поехал. В дороге водитель аккуратно с присущим этому краю акцентом заговорил с ним и подвёл беседу к проживанию.
      — А! Поселюсь, где без проблем.
      — Я привэзу теба туда, гдэ бэз проблем. Хозяева — мои друзья, всегда сам у них останавливаюусь. Море у ног твоих. Народу мало… Или тэбе надо много?
      — Вези…
     Ему было очень хорошо и весело! Отдыхать едет; при деньгах.
     Подъехали к хорошему дому. Водитель несколько раз нажал на звонок двери-калитки. Послышался лай. Открыла молодая женщина.
      — Здраствуй, Свеэта, свеэт очеэй моих! Гостя вам привёз! На отдых. Очень хороший человэк!
      — Здравствуй, Вазген. Здравствуйте, — кивнула она в сторону Дмитрия. —Проходите. Сергея пойду позову.
     Мужчины прошли, сели в тени виноградных лоз.
      — Замечатэльная семья! Хозяин — лучший художник Сочи! А можэт, и на всём Кавказе. Интэл-лигэнтные, понимаешь, люди…
     Так и познакомился с Сергеем.
     Помог ему в завершении одной работы за время этого своего отдыха. И не раз ещё вместе где поработали в Сочи и ближайших окрестностях. По вечерам говорили-рассказывали свои истории, которых у каждого было на целый сериал.
     Истории… История. Про Кавказ Сергей много говорил и про свою учёбу в сибирском художественном институте. Его увлечение историей очень помогло в ЧП, которое случилось с ними, студентами-художниками в институте.

      < - >

     Несколько месяцев, как те въехали в новое здание студенческого общежития.
     В мае был ректорский просмотр — самый главный для студента-художника экзамен во время сессии. Смотрят твой профессиональный уровень, который оценивает большая комиссия из педагогов во главе с ректором.
     Студенты выставились, дождались результата, свернули экспозиции и двинулись ватагой праздновать в пивбар. Вели себя шумно и весело. Спадало напряжение от бессонных трудоёмких недель работы. Радостное настроение отодвинуло на потом усталость и огромное желание выспаться.
     Эту историю Сергей рассказывал в кругу своих знакомых и друзей поздним тёплым южным вечером у себя на веранде. Выпивали, закусывали. Светили звёзды. Сергею приходилось пояснять своим приятелям некоторые моменты про бородатых студентов, но не Дмитрию.

      Рассказ от первого лица — Сергея.

     Мужиков наших в баре было, наверное, человек двадцать. Затем они продолжили с повышением градуса в общаге, где полностью потеряли контроль, за что и поплатились: комендант общежития написала докладную в институт. Это была молодая женщина, которая так была напугана шумом происходящего, что боялась к художникам на девятый этаж подняться.
     На следующий день, утром нашего председателя Студсовета, моего одногруппника и соседа по комнате до моей женитьбы Саню Таранченко вызвали в ректорат. Шура и знать не ведал — спал после просмотра мёртвым сном, — что за дверью его комнаты происходила «грандиозная пьянка, после долго воздержания». Как он это нам по возвращению из ректората процитировал.
     «Зачем вызвали так срочно, ещё и к ректору?» — думал он ещё сонный, умываясь и чистя зубы в умывальной комнате. Сами же художники-студенты, весь девятый этаж, его мужская половина в этот поздний утренний час ещё спала, отсыпалась. Только Витька Чискунов мимо прошёл пошатываясь, крепко прижимая волосатой рукой к груди гармонь Вовки Бурякова и весело напевая: «Зачем, кассир, нажал ты кнопку, сигнал дал на Петровку? Наряд патрульный вызвал ты зачем? За-че-е-ем?..»
     Витёк встал в проёме двери и то ли спросил, то ли констатировал, обращаясь к Сане:
«Тоже спать…»
     Саня будто бы и не слышал, пребывая в состоянии затянувшегося грогги и на автомате чистя зубы.
     Шура доехал на троллейбусе, где в очередной раз изумил кондукторшу студенческим проездным документом. «Седой, с бородой и всё ещё студент», — услышал от неё характеристику.
     Постучался и вошёл в кабинет ректора.
     «Здравствуйте. Разрешите войти?»
     Была абсолютная тишина. На него смотрели все присутствующие в кабинете педагоги. Саня и не понял, кто ему сказал:
     «Проходи!»
     Сделал несколько шагов и остановился, не доходя до края длинного стола, почувствовав неладное.
     С ним завели пустой какой-то разговор про то да сё. При этом каждый всматривался в него испытывающим взглядом. Наконец, спрашивают: «Как у вас обстоят дела в борьбе с пьянством?» То были горбачёвские годы с его знаменитой антиалкогольной кампанией в Союзе: вырубом виноградников, вырезанием сцен выпивки из фильмов, расцвету самогоноварения и так далее. Утверждают: произошло снижение преступности и что ещё замечательнее — к росту рождаемости сие привело!
     Ничего не знающий про буйный вечер на их последнем, девятом этаже Саня начал что-то мало внятное нести: мол, боремся... Не дав Шурику продолжить сочинительство, проректор ударил по столу ладонью и выпалил: «Вчера весь девятый этаж был вусмерть пьяный!»
     «Ничего в жизни более внезапного по остроте ситуации не переживал...» — признался нам Саня.
     Далее подключались по очереди все присутствующие. Кончилось всё выкриком ректора: «Таранченко! Список мне на стол тех, кто пил! Отдельно укажи зачинщиков!»
     Несколько дней шло расследование. С института только одно: «Список! Где список?» От нас в ту сторону — молчание. Декан решила самостоятельно выявить пару человек инициаторов кутежа, чтобы именно их отчислить. А таковых и не было! Либо все пили, либо кто-то отрубался в сон, как Саня, после третьей выпитой, так как не мог бороться с часами недосыпа и рваным ритмом жизни в последние недели. Когда ты три часа поспал, часов десять работаешь, снова два-три часа на сон и опять работаешь... Чай и что-то на зубок из еды.
     Шура выставлен был на убой — это все понимали, сочувствовали, но не знали, как быть. Спасало положение то, что пришла пора экзаменов и в институт несколько дней ходить не надо. На дню, с самого утра мужики сходились многократно и разными составами в чьей-то комнате, а вечером Шура собирал всех в холле и спрашивал: «Чё делать будем? С меня три шкуры сдерут и выкинут с института! Давайте решать!» Нашёлся один, кто предлагал «сдаться» и всё же выдать декану двух-трёх человек. Понятно, откуда ветер дул. На него никто внимания не обращал. Ситуация серьёзная, а Саня оказывался крайним. И кого сдавать, если бухали чуть ли не все?! Тем просмотровым днём в общагу подтянулись и местные ребята — разбери, попробуй. И тут не мальчишки-студенты-сопляки!
     Студенты-художники — взрослый народ, многие семейные или была семья. Настолько взрослые, что в общественном транспорте кондуктор или контролёр не верили, что мы льготники, видя в руках у нас проездной билет студента дневного обучения. Взрослые дядьки: у кого лысина, у кого борода и с сединой; были с солидной внешностью — это вчерашние директора художественных школ в районных центрах. Предъявленный в довесок к льготному проездному сам студенческий билет — тоже не всегда убеждал проверяющего. Один раз нас четверых увезли в милицию на расследование. Высадили пассажиров, а нас повезли на Икарусе-гармошке в отделение. В большой камере с контингентом два часа продержали. Завсегдатаи поржали над нами, узнав причину задержания и заточения.
     По кутежу преобладал посыл Лёхи Балуева — категорически ни в чём не сознаваться! Просто молчать! Пусть руководство само решает, как быть. Лёха был коммунистом, и мужики знали, что декан-коммунистка его соответствующим образом по партийной линии обрабатывала. Но Лёха — кремень! А наш малодушный комсорг, под её же давлением пытался догадаться, выявить пьяниц-зачинщиков и доложить ей. Он не жил в общежитии и не мог видеть этого грандиозного загула. Был примерным в поведении, а мы, чуть ли не все были для него алкашами.
     «Знание — сила!».
     Это сработало, когда я предложил сознаться. Все на меня хором: «Ты с чего перекрасился?» У ребят, естественно, мелькнуло: не пил с нами — вот и дал слабину. Меня молодая жена сразу после просмотра увела от предстоящего несанкционированного празднования. Я тоже был коммунистом и вместе с Лёхой Балуевым, и стукачом-комсоргом выслушал строгую речь деканши, а напоследок приказ: помочь партии и советском народу в борьбе с пьянством по всей стране!
     Наши загудели и пришлось дожидаться тишины, чтобы продолжить свою мысль. Я тогда вспомнил, как даже святая инквизиция ничего не смогла сделать с вассалами, растерзавшими своего феодала, так как на попытку инквизиции выявить зачинщиков они все, от мала до велика повторяли: «Это сделали мы все! Это сделали мы все!..»
     Меня услышали.
     Сочинили объяснительную, как того требовала администрация института. Далее наши фамилии и подписи. А в самом конце написали: «Пили все, но не в общежитии».
     Начался день сбора подписей — в общаге, естественно. Приехали с большой канистрой пива городские ребята: наши студенты, а с ними и «сочувствующие». Все ставили подпись и расшифровку. Одной страницы не хватило. Уложились на двух. Последние поставили свои подписи. Все были довольные.
     Листки взял Валя — только восстановился в институт и такое ЧП. Внимательно изучил и высказал, заикаясь, предположение: «М-м-ма-ало, надо ещё». Он был щупленький, добродушный с длинными белокурыми волосами, которые к кончикам завивались мелкими-мелкими кудряшками. Больше походил на подростка-девятиклассника. И ростом не вышел. Над губой пушок пшеничных усиков, чтобы этим хотя бы приблизить свой возраст к паспортным данным.
      «М-м-ало… Надо е-е-ещё… Пойду п-п-па-а ком-м-мнатам пр-ройдусь…» — сильно заикаясь и не отрывая взгляда от страниц утвердил он. Валя был местным. Пришёл выпившим в такой важный час. Общежитие в архитектурном плане имело форму креста, за это и получило среди нас соответствующую кликуху. В центре «Креста» был единственный лифт, обвиваемый лестничным маршем. Валёк пошёл на ту половину с двумя лучами креста, где проживали девчонки и семейные.
      — П-п-пр-ривет-т… — говорил он через порог открытой двери.
      — Здравствуй.
      — Ту-у-т надо па-а-аставить подпись…
     На самом деле говорил дольше, не только из-за того, что заикался, а так как пускался в туманный рассказ об инквизиции, которая «не смогла»; единении народных масс, а у них — нас — единение отражается в подписях.Все, конечно, знали нашу историю. В ответ улыбались, сдерживая смех. Валентин располагал только к такой реакции. Где-то после третьей комнаты он сократил существенно свой рассказ, заменив «святую инквизицию» на удобное в произношении словосочетание «святые угодники». Алкоголь в душном коридоре добивал его ослабленный бессонными ночами неспортивный организм.
     Валька спустился на этаж ниже, где художников-студентов почти не было — проживали музыканты, будущие актёры (студенты те же). Прошёлся по узким полутёмным коридорам, аккуратно стуча в каждую дверь. История повторялась — подписи не ставили. Спустился ещё на один этаж.
     Где-то там ему открыла дверь студентка-аккордеонистка. Из тех, кто готова в ближайшем будущем коня на скаку остановить и в избу горящую войти. Её тёмный пушок над губой мог вскоре конкурировать с Валькиными пшеничными усиками. Наш парламентарий не много успел сказать. Только поздоровался, как девичья с тёмными редкими волосиками рука спокойно взяла его за пояс брюк, вовлекла в комнату и далее усадила за стол…
     Вскоре была студенческая кровать с панцирной скрипящей сеткой. Наш человек, силой и волей молодой женщины, летал над её телом, под её телом; был придавлен к кровати её массой и желанием; всадником скакал над её пахом, удерживаемый от падения сильными руками с торчащими тёмными волосиками на гусиной коже от возбуждения. Начальственно призывала не останавливаться и подбадривала: «Давай, мой мальчик! Давай, золотой! Пройдём этою дорогою грешников праведных!»
     Удовлетворившись, положила Вальку рядом, притянула голову к мягкой груди, воткнула в ареолу тёмного соска, несколько раз потрясла и только после этого чуть ослабила объятия. Валька громко — раз пять, наверняка, — вдохнул спасительного кислорода.
     Появились сигареты. Оба закурили. «Ты заходи почаще, Валентин... Докуривай и поднимайся к мужикам — здесь тебе подписи не собрать». — «Ха-а-ар-р-р-ашо». — «Мне тоже понравилось».
     В объяснительной было написано следующее: «Мы, нижеподписавшиеся, 19 мая 1986 г. после просмотра появились в различных точках общепита города, где и принимали слабоалкогольный напиток — пиво…» В том нашем сочинении в конце отчётливо и однозначно гремела формулировка про то, что в общежитии никто не пил. И подписей было много-много. Практически всего этажа, его мужской половины и с десяток от местных ребят.
     Таранченко принёс объяснительную в ректорат. Ректор отсутствовал — уехал в командировку. Его замещал Талип Айтбаевич, секретарь парторганизации. Тот читал менее 10 секунд и среагировал как-то неопределенно. Больше эта тема нигде не всплывала, кроме наших воспоминаний.

     «Всё завершилось, мужики, тогда ничем», — смеясь, заключил свой рассказ Сергей.

      Это был один из многих тёплых вечеров под небом Кавказа, у Чёрного моря. Вернулись с объекта — где халтурили тогда они вдвоём — и теперь наслаждались с друзьями Сергея этим уголком планеты...

      < - >

     Чашкой чая не обошлось в разговоре с Сочи — была и вторая. Говорил в основном Серж. Очередной экскурс в историю кавказских войн. В гости он Дмитрия давно перестал звать, поняв, что у того нет денег, а за его счёт приехать — категорично получал отказ. Попрощались с оптимизмом и верой на словах, что жизнь, может, обоим широко улыбнётся всё-таки и когда-нибудь.

     Дмитрий сходил в магазин за продуктами на завтра в поездку. Часа полтора занимался с едой и ушёл спать.
     Завёл будильник на семь утра. Хоть и просыпался сам около того, но мало ли: тут надо спокойно собраться и не дёргаться, не нервничать. Что его ждало в дне завтрашнем? «Что за женщина? И чего ей от меня надо?»

     < - >

     Тёплое раннее утро… Тихо… Дмитрий позавтракал. Ещё раз мысленно перечислил необходимое в дорогу — не забыл ли чего. День и округа просыпались. Скоро девять…
     Стоял на втором этаже мастерской и смотрел через открытое окно в сторону дороги, на соседние дома, снова на дорогу. День обещал быть жарким. Курить хотело-о-ось! Последнюю выкурил около восьми и сразу почистил зубы. «Хотя лёгкие — не прочистить. А чего из себя строить не курящего? Какой уж есть…»
     Машина подъехала, остановилась у калитки. Милана вышла и заметила его в проёме окна. Дмитрий слегка махнул рукой — иду!


      ГЛАВА 3


     Утвердительному ответу Дмитрия по шашлыкам, совместному отдыху на природе Милана очень обрадовалась — совсем, как молодая девушка. Волнение по такому событию переросло в иную плоскость: первым делом, надо было заняться мясом, а следом всё остальное собрать к поездке.
     От него прямиком домой. Достала из морозильной камеры смёрзшиеся между собой нарезанные куски свинины. Прикладывая усилие, частично разделила их. Определила необходимый объём, засунула в плотный полиэтиленовый мешок, хорошенько завязала, уложила в большую глубокую тарелку и поставила под струю холодной воды для разморозки. Кастрюля наполнилась. Выключила воду и накрыла крышкой, придавив для тяжести сотейником. Почувствовала голод — отужинать самой надо. Что-то лёгкое, полезное и желательно приятное на вкус.
     Новая жизнь с постоянной информацией о здоровом питании, правильном образе жизни не пролетела мимо её ушей и глаз. Продукты для этого дороже, но могла себе позволить — был налажен бизнес. Не такой уж был её бизнес, чтоб «Каралевна!», но вполне. С физическими упражнениями или чем-то подобным дружбы не было никогда. Поэтому, на питание акцент и стараться больше двигаться: пешком пройтись; любила долго плавать.
     Вскоре пришла Дарья. Договаривались, но Милана забыла.
      — Привет, подруга!
      — Здравствуй, Даша!..
      — Чо-о случи-илось?.. Чо-о за сбо-оры? — протяжно и в нос спросила та.
      — Извини! Запамятовала про нашу встречу.
      — И?
      — Видимо, в лоб придётся сказать, — улыбнувшись, начала Мила.
      — Погоди-погоди… Я приземлюся… — женщина не спеша прошла к креслу и поудобней в нём устроилась. — Всё! Азъ есмь царь! It is мужчина. Такая суета в нашем возрасте и при твоей многолетней свободе, это только из-за мужика! Действие начнётся завтра с утра. Иначе, ты бы на ночь глядя не порхала на кухне. В кастрюле мясо? Да?
      — Да! Не курица! — играючи и с улыбкой ответила хозяйка.
      — Чайку-то хоть хлебнём? И тогда я восвояси. А уж по-о-осле… Встретимся так встретимся! Ах, боярыня, красотою лепа… — прыснув смехом, высказалась Дарья.
      — Сейчас поставлю! Паки-паки…
      — Не суетись — я займусь.
     Дарья встала и прошла к термопоту — включила. Посмотрела на стеклянный заварочный чайник, определила, что им вполне этого хватит. Открыла дверку шкафа, достала чайные пары.
     Милана вымыла руки и женщины перебрались в комнату-студию. На широком низком столике была керамическая фруктовница и ваза с полевыми цветами. Тёмное стекло стола выгодно оттеняло предметы. По периметру широкое с неровными краями дерево золотистого цвета, на которое и поставили блюдца с наполненными чашками; рядом на стекло — сладости в небольшой плетёной корзинке.
     Даша не стала ждать:
      — Ну и как это произошло? Где и каким образом он тебя подцепил?
      — Я сама была первой.
      — Как так?!
      — Да очень просто. Подъехала и предложила подвести в Таратуево.
      — Просто взяла и подъехала к незнакомцу, и предложила. Он что, красавэ-эц? Такой… спустылся джыгыд с кавказских гор, продав одну из многочисленных своих отар.
      — Не-а!
      — А-а! Кевин Костнер…
      — Нет. Простой мужчина. Очень простой. Художник. И даже бедный. С нашей деревни.
      — Наша деревня размером с хороший приморский город.
      — Пока не скажу, где он живёт.
      — Чего боишься?
      — Женского любопытства.
      — Хорошо. Потерплю. И что дальше?
      — Ничего такого. Он сидел и ждал электричку. Я подъехала и предложила. Он сел, и мы поехали.
      — Слушай, это не кино. Как может такой человек как ты, подкатить к первому встречному и сказать: «А поехали со мной!»? Если ещё и бедный… Что за прыжок вниз по социальной лестнице?
      — Я всё же решилась и оторвала себя от нашей бабской дверки-лазейки.
      — А-а-а. Твоя теория про дверь…

      < - >

     Милана давно была одна.

     Лет в сорок пять пришла к одному из выводов: наличие у неё рядом, чуть в сторонке, за спиной некой приоткрытой двери, которая надёжно закрывается с той стороны. Это её дверь, её лазейка. Имеется у тех многих женщин, к которым чуть ли не с подросткового возраста повышенное внимание со стороны мужской половины; такое было и к ней в силу внешности. Интерес к ним всегда присутствует. Лучшее определение во всех смыслах — привлекают. Мужчины таких женщин хотят. Дамы пользуются этим! Частенько перебарщивают, злоупотребляют. Поэтому: интриги, драмы.

     «Дверь за спиной». Её образное определение в поведении женщин к мужчинам при первых встречах, знакомствах. И у неё такая дверь была, есть, в которую всегда можно улизнуть и закрыться с той стороны, сказав: «Что вы, что вы?! Я? Дала вам повод? Ха-ха-ха… Вы ещё и фантазёр. Извините и прощайте».
     Чтобы именно так всё сработало, определились правила, не ею придуманные, но работающие.

     Во-первых, никаких явных шагов по заинтересовавшему мужчине. Второе: намёки мужику при первых встречах только двусмысленные, абсолютно противоположно трактующиеся — это выигрышный для женщины способ общения, особенно вначале. Если что-то в человеке не подошло, не понравилось, то — шмыг в свою дверку за спиной и щёлк на замок тут же! Тот хочет объяснений. А женщина ему: «Да вы взбрендили! Ничего такого я и в мыслях не держала!» Мужик в дураках — женщина в шоколаде.

       < - >

     Милана чуть задумалась, отхлебнула чая и продолжила разговор:
      — Да, и моя теория про дверь, Даша… Я свои поступки, подруга, по мужчинам всячески оправдывала причинами извне, начиная с гороскопа, заканчивая Господом Богом — прости, Всевышний, — но никак не самой собою! Я оправдывала себя постоянно. В ценность возвела то, чего достигла и демонстрировала это гордо. Так было вначале, позже избавилась. Мне иногда кажется, нам женщинам не свойственно мучиться совестью по мужикам. Мы свои просчёты, оплошности на что-то или на кого-то списываем. Мы — бабы — всё и безустанно усложняем во взаимоотношениях с мужиками.
      — Тебе это кажется…
      — Мужики проще и открытее. Нет ничего лучше, чем бесхитростный и простой разговор с ними. Так нет же, нам нужна зачем-то витиеватость. Никак не для объективности. Нам даже пофиг, что мужик видит все наши изощрения по натягиванию одеяла на себя… И женщина — собственник. Гораздо больший, чем мужчина. Гораздо… Раньше я чуть ли не одно только видела в муже — реализацию моих задумок с его помощью. Пилила Кольку-мужа про деньги, богатой хотелось быть. А сама — позже смогла найти своё дело и зарабатывать. Да, с твоей помощью. Не раз за все эти годы, но значительно после жалела мужа и каялась в развале семьи, отсутствием рядом отца у дочери.
     Я не думала о построении отношений с мужчиной; как жить всю жизнь с ним рядом и желать этого... Так просто сейчас это звучит. К дню сегодняшнему решила для себя упрощать путь к мужчине, сближению. Думаю, по прямой наиболее короткий путь и, может, безопасный.
      — Трындец, дорогая, как тебя занесло. Что за следствие из твоего поросшего чертополохом бракоразвода, собственного достижения благополучия и анализа поиска мужика по жизни?
      — Если бы не ты, то не было бы никакого моего материального благополучия. Ох, как спасибо тебе за это! А следствие?.. Это моё желание не быть одной ни сейчас, ни до конца дней своих. Я хочу быть рядом с мужчиной. Я призналась себе самой, что сама и только сама привела себя к годам одинокой жизни. Мужику нельзя говорить: «Вот если бы ты, то я…» Нельзя говорить: «Какой ты мужик, если заработать не можешь». А я и то, и другое сумела мужу высказать. И не раз! Какая глупость! Унижала человека. Может, всё у нас было бы и хорошо. Может…
     И дальнейшая моя жизнь по мужчинам? Да, только с этой дверью за спиной. Держать человека на расстоянии, на дистанции не сложно, если не самое простое в знакомстве, отношениях. Ты сделай, чтоб рядом быть! Вместе! Вот смысл жизни человека во вселенной… Точно — один из главных!
      — Мила! Пошёл космос! Ты в порядке? Я — Земля! Я — Земля...
     — Я в порядке.
      — Давай, подруга, я половинку чая ещё выпью — не более, — чтобы ты до конца выговорилась. Я и так выйду от тебя с квадратной головой, неравными и кривыми сторонами.
     Даша сама налила себе чая.
      — Что ещё у тебя там? Давай уж, прибей меня окончательно!
      — Ничего нового. Мужчина и женщина созданы друг для друга во всём! Я пожила предостаточно одна.
      — У тебя же была с тобою дочь…

      < - >

     Виктория, дочь за Границей. Там внуки. Одна тут, но с деньгами — сама зарабатывает. Давно смогла признаться: «Деньги имею, но есть вопросы». Некоторые отпали; другие отбросила, меняя в чём-то себя…

     Когда одна дочку растила, на ноги поднимала — то не замечала, почти не отмечала своего одиночества и крайне редко задумывалась о себе и второй половине. Та выросла, уехала учиться в Испанию, где и осталась в Барселоне. В Россию возвращаться не захотела.
     Дочь уехала, и Милана осталась одна наедине с самой собою, с думами одинокой женщины. Не прогоняла мысли о мужчине и быстро призналась — хотела рядом близкого человека. Стала часто размышлять об этом. Конечно же, смотрела различные видео от семейных психологов и немного читала по вопросам взаимоотношения двух людей. Информацией был забит интернет, но это приводило только к одному: разбирайся больше в себе самой и меньше слушай! Женщина умела проскакивать по камушкам полезного и чего-то заслуживающего её внимания через мутную воду рекомендаций вещателей.
     Сколько она всего повидала в мировой паутине от знатоков и специалистов по теме «Как стать успешным в бизнесе»! Советчики — они такие уверенные в речах своих и умные, а только бизнесом успешно не каждому дано заниматься. Рискнуть, пожалуй, можно чуть ли не каждому. Быть при этом внимательным к себе. И если не дано, то согласиться с таким фактом. Это надо понять и принять. В себе разобраться, найти себя в другом. Найдя — тоже счастье и жить этим при тех финансах, что выходят.
     Определила: вопрос совместной жизни мужчины и женщины — рассматривать надо аналогичным образом. «Попробовать — попробовала! Как мне ещё можно назвать мой кривой опыт семейной жизни? Специалисты грузят мозг, народ читает — супружеских разводов, одиноких сердец не уменьшается. Да, что-то можно подчерпнуть, но на это ещё надо умудриться наткнуться. Значит, смелее мне надо быть и откровеннее со своим “я”, натурой моей, сущностью». Разбиралась в себе самой, порой, крайне откровенно и без жалости. Пришла и к такому пониманию: то в ней, которое содействовало достижению успеха — легко может оттолкнуть мужчину.
     Не из любопытства, не с белой завистью теперь всматривалась украдкой за своими знакомыми или случайными парами, которые оказались на соседней скамейке, в очереди на кассу магазина. За успешными, счастливыми парами в своих отношениях, пусть в эту минуту. Ей не ведомо про них: счастливы лишь сейчас или в жизни совместной? И не очень-то это надо было знать.
     Одиноких не могла пропустить — взялась по полному кругу набраться жизненных примеров. Одиночек ей легко было определить, с учётом собственного факта и прожитых лет. И конечно, знала: её, одинокую, тоже видно и этого не скрыть.
     Женщины. С ними было проще что-то понять и по себе сравнить. С мужчинами, естественно, сложнее, как и тем — понять женщину. Думала: надо увидеть в тех и других такое, что больше всего в каждом из них присутствует максимально! И от этого сделать анализ и вывод. Вспомнила: есть же ещё воспитание в семье, традиции, устои... «Запутаюсь!» — решила она. «Ищи в себе! Ищи. Ковыряйся в себе не стесняясь, это же не больно» — высказывала про себя.

      < - >

      — Дочь, это не то! Да и закрылась я тогда, когда с нею была. Не желала никого видеть и, тем более, в нашу с нею жизнь впускать. Далее же — одна! Пожила одна и смогу прожить всю жизнь. Но я не хочу! Я решила и войду снована эту, так и неизведанную однажды территорию, где место двоим. Не попробую войти, а встану и пойду. Конечно, половина этого всего и на мужчине. Но я решилась. Голова этим занята, но вдруг и сердце подскажет.
      — Где сердце, там страдания есть, окромя любви. Или ты без любви?
      — На сегодня, да. Ещё один смысл по жизни — любить. Это значит, жертвенность. И при этом быть счастливым человеком. Для меня пожертвовать мужчине — вопрос. Не было, не отдавала. Только в голове зародилось и начало шевелиться. Мне — любить… Не допускаю мысли, как обязательное и непременное чувство от себя и человека рядом. Нет у меня категоричного ответа про любовь. Это ж глыба и вершина. О-обо-ойду! Пойду к себе счастливой в союзе с мужчиной. Очень возможно, что без любви. Годы мои должны подсобить, дозволить такое… Голова, одним словом! Всё в ней! Затем? Жизнь определит и выставит задачки.
      — Всё! Хорош, подруга! Это подростковое. Тебе сорок шесть, выглядишь на сорок, рассуждаешь как пятнадцатилетняя. С ума не сходи!
      — Может, я не смогу его полюбить, любить, но помочь же могу. Тоже счастье.
      — Альтруистка ещё к тому же.
     Милана набрала обороты.
      — Если полюблю, встану впереди него, огражу от врагов и недругов, от проблем насущных!
      — Именно впереди? Не за спиной, подавая патроны…
      — Нет! Впереди! Сама отстреливать негодяев буду и метлой разметать мусор…
      — Стоп-стоп-стоп! Ты не на сцене. Ты слышишь, что сейчас говоришь?
      — Слышу. Но выросло, созрело и я определилась. Я оче-е-ень настроена для жизни совместной. Вместе по жизни бок о бок! Чем не счастье? Сейчас я большего не желаю себе с человеком рядом. Найти бы! Вот подвезла, познакомились. В нём есть что-то, которое мне близко. И тепло от него, чувствую, придёт… Что касаемо, влюбиться, полюбить? Это же лучшее приключение! Но не мечтаю.
      — Не на сце-е-ене, я говорю. Спусти-ись. Низэнько так — по рабоче-крестьянски. Называется: не допускает она дум по любви.
     Милана как-то резко и внезапно вдруг осеклась, словно мотор захлебнувшийся от перегрузки и остановившийся из-за этого. Поняла, что перебрала с мыслями вслух, где-то зафантазировала и пафосу нагнала; проговорила больше себе одной. Это не для Дарьи, которая всякий раз при расставании с мужчиной произносила одно «Ну его в трещину!»
     — Всё, Милка! Всего достаточно на сегодня. Я восвояси. И жди вскоре. Жуть, как любопытно!

     < - >

     Милана занялась мясом и сбором вещей на завтра. Легла поздно. Перед поездкой с Дмитрием на природу, на шашлык ей не спалось.
     После их договорённости пришло лёгкое радостное возбуждение. Понимала откуда оно взялось, а не с чего-то вдруг. Ещё и выговорилась с Дарьей, скорее — завелась. Как после этого уснёшь?..


      ГЛАВА 4


     Ему помогала финансами родная сестра из Питера, Светлана. С мужем у неё было своё керамическое производство, куда оформили Дмитрия художником-дизайнером с гонораром, которого хватало, чтоб прожить непритязательно. Её условие было следующим: «Я могла бы и больше по зарплате, но это тебя приведёт к полной остановке по инициативе, а то и к деградации. Надо шевелиться, двигаться. Выяснится про пьянки-гулянки твои… запои — ничего не получишь, уволю! Если надо на что-то ещё, говори, не стесняйся. На лечение если или лекарства — обязательно получишь».

      < - >

     В советское время Дмитрий всегда останавливался у сестры, когда приезжал в родной любимый Ленинград. Приезжал как снег на голову, частенько чуть выпившим и всегда счастливым. Семья сестры жила скромно в небольшой двухкомнатной квартире старого дома с типичным ленинградским двором-колодцем и тёмными подворотнями к его частям. Это квартира их родителей, их детства. Мама умерла от онкологии, отец и года не протянул один. Дмитрий тогда учился в Академии. С сестрой они были поздними детьми. Но всё же рано, очень рано остались без родителей.
     Сестра с мужем работали на Ленинградском фарфоровом заводе. Растили двух ребятишек. Дмитрий приезжал с деньгами от халтур, которые почти все тут и спускал не жалеючи. Тратил на себя и семью сестры. Очень любил её малышам делать подарки, сходить с ними куда-нибудь, мороженым накормить, сколько те захотят. Родители сделали им керамическую копилку в виде седобородого добряка-старичка. Туда он бросал мелочь вместе с «рваными» и «трёхами» — рублями бумажными и трёхрублёвыми купюрами. Всегда в день отъезда давал сестре денег, превышающую её зарплату с мужем за месяц. Та благодарила, пряча глаза…
     «Дядя, Дима! А вы богатый?» — пару раз племяши его спросили. Ночевал с ними в комнате на полу, стеля матрац между их кроватями — не мог спать на раскладушке.
     Помогал семье. Что возможно, то закупал в магазинах, на рынке, а что-то за боны моряка загранплавания в валютной Берёзке на Васильевском острове. Рискованное дело. К фарцовщикам, которые являлись неотъемлемой частью пейзажа и самого процесса, ещё подход надо знать. У них и приобретал боны-чеки. В магазин входить следовало поуверенней и вести соответствующим образом, как будто ты моряк загранплавания и это твои кровные боны. Артистизм с нагловатостью у него на этот случай присутствовал с пониманием: не переигрывать. Вход по паспорту моряка. Но это ж официально. Фарца отстёгивала директору и тот давал «добро», кто покажет на входе чеки Внешэкономбанка СССР. Покупал тут что-то себе и для семьи сестры, её детям.
      При выходе, метров через семьдесят запросто могла подойти проститутка и мило, вполголоса предложить:
      — Морячок. Провести время олрайт со мной за сто пятьдесят, окей?..
      — Облико морале, фрау?
      — Эрмитаж через мост, налево! — громко и с металлическим оттенком в голосе слышал в спину.

      < - >

     Когда в Союзе всё посыпалось, и страна в одночасье развалилась, Светлана с мужем, как и многие, вышли на улицу торговать всем, что могли где-то подкупить. Выживали в эти чудовищные девяностые и за счёт сделанных поделок, сувениров из глины, маленьких картинок. Страна стала открытой — приезжали иностранцы. Те ходили по рядам и покупали сувениры, картинки с видами Санкт-Петербурга. Торг, оплата шла за доллары. Все быстро усвоили новые товарно-денежные отношения. Овладели разговорным английским: лучшая школа, это практика.
     Муж работал художником-керамистом на заводе, она — там же расписывала фарфор. Навыки и умение перешло в своё дело. Проблемой был обжиг, но со временем решилось. Муж стал класть печи и камины в области; украшали их. То немалые деньги. Всё постепенно наладилось.
     Светлана никогда не забывала те приезды Дмитрия к ним и старалась помогать ему деньгами, как только могла, частенько не ставив в известность супруга. Женщина! Настоящая женщина! Позже и устроила его к ним на маленькое производство художником. Муж ответил: «Конечно, оформляй!» Официально был устроен, чтобы к пенсии что-то накапало. Такая женщина.
     «Узнаю, пьянствуешь — ничего не получишь!»
     К этому времени Дмитрий нашёл в себе тормоза к употреблению «горючего». Оно перестало «радовать». Дружки, былой какой народ поделились на группки сначала, после все стали одиночками: находили себя в ином деле, некоторые устраивались куда угодно лишь бы с оформлением в Трудовой книжке; мало, кто задерживался на годы работать в каком месте. Кто-то в мир иной отчалил.
     В одно летнее утро проснулся и его пробило: «Какого чёрта пить, напиваться?! Это ж день моей жизни минус — плюс день к смерти моей! Два дня из своей жизни в дыру чёрную!» Смог обуздать зло зелёное. Курить бросить не получалось чтоб так же — сразу. Осилил на несколько лет. Но позже закурил снова — жизнь нервы трепала.


     ГЛАВА 5


     Дмитрий закрыл окно, взял приготовленные вещи, спустился вниз, запер дверь дома и направился к калитке, к ожидавшей его незнакомке, к неизвестному своему ближайшему будущему.
      — Здравствуйте, Милана!
      — Утро доброе!..
     Мужчина аккуратно положил рюкзак с сумкой в багажник, откуда тянул запах специй.
     Ехали молча. То не была напряжённая тишина. Наоборот, было легко. И вопрос не возник: почему так?
     Выехав из Таратуево недолго ехали по шоссе, вскоре свернули на просёлочную дорогу. Женщина открыла окна. Автомобиль наполнялся запахами природы, утренним воздухом, который бодрил прохладой и свежестью. Продвигались через душистое разнотравье полей и далее перелесками. Дмитрий заметил большое количество ответвлений с дороги, преимущественно в левую сторону, где должно было находиться озеро. В одну из таких Милана повернула. Во всю щебетали птицы.
     Каждый осознавал ценность момента и желал одного у начавшегося путешествия: быть внимательным к другому и не грузить расспросами; хорошо провести совместный отдых, радуясь природе; получить удовольствие. В пути находились около полутора часов. Женщина внимательно всматривалась в неровности дороги и теперь редко появляющиеся развилки. Дмитрий решил нарушить тишину:
      — Милана, вы знаете, куда ехать?
      — Да! Есть место, где красиво и очень удобно для шашлыка. Главное — чтоб не было занято. Про него мало знают и есть один момент: если кто-то там находится, то они кладут поперёк дороги заметную большую ветку или подобное. Ты это видишь и не проезжаешь туда. Приходиться куда-то в другое место уезжать… Подобные знаки-шлагбаумы в дальних уголках побережья не редкость. Удобно.
      — Интересно. Кто-то ж додумался…
      — Вот! Ура! Никого!
     Дмитрий взглянул на дорогу. Ничего не увидел.
      — Путь свободен! Нам благоволит удача! — радости не скрывая, воскликнула женщина.
     Автомобиль повернул налево, они проехали ещё метров десять и остановились.
      — Выходите! Надо поставить шлагбаум!
     Вышли. Милана указала на большую старую ветку, лежащую рядом с дорогой.
      — Её кладём поперёк и, надеюсь, по ней поймут.
     Она шагнула к ветке, мужчина следом — опередил её и самостоятельно положил ветвь на дорогу позади машины. Посмотрел на шлагбаум — оценил… Вернулся к машине, открыл капот и вытащил из своего рюкзака топорик. Недалеко от дороги, чуть в глубине срубил деревце-сухостой и положил сверху той ветки, которую теперь было едва видно. «Занято!» — однозначно читалось округе. Милана не сдержала короткого смеха, вытянула руку в кулачке с большим пальцем вверх. Дмитрий заулыбался. Стало ещё легче дышать каждому и теперь, похоже, это было в унисон.
     Далее ехали медленно из-за разбитой дороги и минут десять. А после выехали на небольшую опушку с обрывом, которым заканчивался берег озера.
      — Приехали!
     Оба понимали: сейчас всё тут так красиво, замечательно и весьма подходяще для них двоих. Надо только аккуратно поступать и этот маленький мир может стать чем-то значительным в судьбе каждого. С чего вдруг? Годы, а с ними опыт прошлой жизни — навеяли только это. И живущее несколько лет в глубинах потаённых желание каждого. Какое?
     Вокруг беспокойно щебетали птицы. Ветра не было. Похоже, ночной бриз раздумывал: оставить всё так, как есть или начать переключаться на дневной. Вскоре лёгкое дуновение с озера обвило по очереди ноги каждого из них, затем оголённые руки; нежно и приятно коснулось лиц…
     Стали разгружать автомобиль. У Миланы оказался и походный столик, и парочка раскладных кресел-раскладушек. Мужчина всё помог вытащить и установить. На самой поляне имелось место для костра, несколько больших чурбаков служили сиденьями. Рядом аккуратно лежали дрова. Видно было, что место обихоженное и отдыхающие следят за чистотой.
      — Дмитрий! Я предлагаю перекусить неплотно, затем чуть отдохнуть, искупаться, отдаться матушке-природе, а позже заниматься мясом.
      — Хорошо… — А в голове у него невольно выстроилась цепочка: искупаться, далее отдаться, заниматься сексом. Добавил: — Согласен.
     На столике оказались контейнеры с едой, большой термос, соки и минералка. Всё это предоставила Милана. Дмитрий комплексовал, так как мог предложить только окрошку. Достал ёмкость с ней и поставил на свободный угол стола — всё остальное пространство было «захвачено» женщиной.
      — Окрошка вот… Ею и занимался накануне вечером.
      — Ой! Отлично как! Люблю!
      — Не знаю, как на ваш вкус. Сделал по обычному рецепту из своего детства.
      — О! Сами! С неё и начнём! Только я не взяла глубокие тарелки…
     Милана порхала на клочке земли, ставшим их в этот замечательный летний день. Дмитрий не без удовольствия смотрел на женщину, райский уголок и тело наполнялось той жизнью, про которую давно забыл.
     Мужчина взял банку с приготовленной смесью окрошки, открыл. Наклонился к рюкзаку, чтобы достать холодный квас, тарелки с ложками для окрошки, банку сметаны, хлеб. Замер с тарелками, так как некуда было ставить. Милана мгновенно убрала половину того, что успела выставить. Дмитрий разложил окрошку по тарелкам, залил квасом и бережно поставил каждому. Вскрыл банку сметаны.
      — Я люблю с бородинским хлебом. Но не тот сейчас бородинский, не советский. И не солил. Вот соль.
      — Замечательно! Обожаю! Да, я тоже согласно по хлебу — не тот.
     Милана слукавила, так как давно уже старалась не употреблять мучное и солёное. Со сладким и прочим к чаю, кофе — сложнее. Почти одновременно приступили к еде.
      — Вкусно-о-о… Очень вкусно, Дмитрий!
      — Спасибо… Ничего особенного. Обыкновенная окрошка.
      — Не скажите! Всё в меру и колбаса докторская, а не какая другая, не мясо вместо неё. И квас. Отличный квас!
     По квасу он был согласен. Залил проверенным.
     После она предложила салат. Но оба отказались. Лёгкого перекуса не получилось.
     Солнце припекало. Было понятно, что надо идти купаться. Неловкий момент — впервые предстать без верхней одежды.«Впервые». Они и встречаются-то впервые — свидание первое.
      — Я — купаться, — сказал куда-то в сторону Дмитрий.
      — Я позже присоединюсь…
     Прошёл к одному из кресел, стоявшему ближе к обрыву, снял футболку и джинсовые бриджи, которые всякий раз появлялись, как только сами штаны-джинсы окончательно приходили в непотребный вид снизу или рвались в районе коленок. Затянул верёвочки на купальных шортах и тропинкой вниз направился к воде.
     Место было идеальным для отдыха: прекрасная полянка, окружённая большими старыми и молодыми соснами. С невысокого обрыва можно было любоваться водной гладью и далёким голубовато-сизым горизонтом с лесом на волнах гор. Внизу узкая полоска берега была песчаной. Вода нашёптывала: «Зайди… зайди… зайди».
     Спустился, не без удовольствия прошёлся по песку, сделал шаг в воду и от неожиданно очень тёплой воды закрыл глаза. «Нереальный день! Сказка для взрослого человека…» Прервал блаженство и посмотрел вниз. Дно также было песчаным и мелкие серебристые звёздочки сверкали от попавших на них лучика солнца и взгляда. Всё это шевелилось от лёгких волн, уводило от реальности. Постоял, слегка шевеля ступнями и чуть зарывая их в песок, где была прохлада. Прошёл дальше и нырнул, вытянувшись в струнку, предоставляя тело силе инерции от толчка. Остановившись, неспешно поднял голову и вдохнул воздуха. Поплыл медленно, каждый раз с наслаждением опуская голову под воду…
     С окрошки было тяжеловато, и он вскоре поплыл обратно. Вышел из воды и тут же лёг на спину, раскинув руки, отвернув голову с закрытыми глазами от солнца. Песок ещё не успел набрать жару — был приятно тёплым. Дмитрий не слышал, как женщина прошла рядом и зашла в воду — выключился от действительности.

     Милана легла ему на руку, плечо, прижавшись согнутыми в локтях мокрыми руками…
     Мужчина обняла её и чуть притянул.
     Женщина уткнулась кончиком холодного носа в тёплое тело…
     Совсем маленькое счастье! Мгновение на пути во Вселенной. Оно оказалось здесь и сейчас для каждого из них.

      < - >

     Женщина признала, что стоит в начале какого-то нового пути, который сама выстраивала. Дорожка эта едва заметной тонкой нитью начиналась среди ближайшего бытия, вела куда-то, была извилистой и пропадала в неизвестности. Эта та самая дорожка, которая начала создаваться несколько лет назад в её голове. Сначала не очень понятная. Но она добивалась её существования через подавление в себе многих черт, того же эгоизма, собственного величия от материальных успехов и даже данной ей с рождения хорошей внешности. Упрощала многое в своих взглядах на человеческую жизнь. Не искала ответов в «загадочности» мужчин, а сосредоточилась на понимании в необходимости жизни двух людей вместе. Быть с мужчиной — это стало целью. Не раз подруга Дарья говорила о её «зацикленности» на этой теме, откровенно называя такую цель глупой и даже идиотской, говоря: «Да всё само собою происходит, а если нет — значит, не дано». Милана шла навстречу таким дебатам, так как проговаривание помогало что-то утвердить или отвергнуть, а в тёмных зонах искать ответы.
     Пришла минута, когда женщина наконец-то вступила на желаемую дорогу себя новой и готовой к построению отношений с мужчиной. Столько в голове было перелопачено и сколько работы над собой она проделала! Так было сложно и непросто вначале. Со временем что-то вырисовывалось, определённые направления становились явными и предпочтительными. От этого становилось полегче и даже приходила так необходимая уверенность. Не надо лукавить и врать самой себе — это было самым коротким правилом и в него она твёрдо поверила. Всё, что раньше обставляла оговорками, оправданиями себя самой — через годы обрело наипростейший вид и очень понятный. Иногда смеялась над собою прежней. От всего этого становилось легко и прибавляло уверенности в движении к собственной цели.
     Теперь, как никогда понимала: от неё во многом зависит дальнейший шаг, последующий. И нельзя потерять этот пока ещё хрупкий путь под ногами! Ощущала от него теплоту и различала его оттенок среди тёмных неясных форм впереди. Он был благодарным и чего-то от неё требующим одновременно. Не жёстким в требовании, а указывающим: если знаешь, чего хочешь, то делай правильно и пройдёшь этим курсом ещё дальше; это действительно твоя дорога, которую ты так хотела.

      < - >

     Мужчина оказался в новых обстоятельствах, путь к которым был очень коротким, прямым и от него не зависящим. В прошлом, чтобы вот так вот около тебя оказалась женщина, надо было предпринимать массу телодвижений и даже напора. Быть красноречивым; сорить деньгами. А тут?

      < - >

     Раньше, до развала страны Дмитрий был лёгким по жизни человеком. Жил не напрягаясь. Деньги имел хорошие. А куда их девать? Копить? Не в его натуре и мозгах. Знал, что завтра опять заработает. На сберкнижке что-то всегда имелось, но то для него была просто сумма. Легко и расставался с ними: в тех же застольях. Последнее для жён и служило причиной развода с ним, развалом семьи. Терпеть частые загулы мужа лишь из-за денег — обе долго не смогли. И предполагали, чувствовали — изменяет им. Дома редко видели: где-то на халтурах, где-то с друзьями что-то обмывает…

     С женщинами знакомился запросто. Надо — чтоб привлекла чем. Ещё лучше — от неё пошёл первый импульс. Те же деньги ему помогали. Он самец, а сабли звон и звон бокалов зазывали постоянно на какие-то свершения, завоевания той или иной особы. Деньги зарабатывал на халтурах приличные, было много свободного времени, которое мог провести с дамой пышно и эффектно.
     «С деньгами чуть ли не каждый сможет. А ты без них попробуй!» Дмитрий не пробовал — пришли девяностые, в которые мужчина не вписался никак. «Я ведь ещё не стар, чтоб не флиртовать. А как это делается без денег?» Для него — никак. Не лучше стало в нулевые и после. Не мог думать о знакомстве с женщинами, как раньше. Если подмечал на себе взгляд какой женщины, то быстро отводил глаза в сторону, а про себя повторял одно: «У меня нет бабок. Не по адресу. Сматываюсь…»

     Нужда отразилась на внешности, в той же одежде. Модные когда-то его вещи давно поистаскались; теперь покупал самое дешёвое, часто из секонд-хенда, глядя только на ценник. Мог по несколько дней не бриться. Не из-за вошедшего в моду стиля многодневной небритости. Обстоятельства: нищета. Парикмахерская стала редким явлением; его салонные стрижки — в далёком прошлом. Подметил: пенсионеры экономят на парикмахерской, как и он. Вернее сказать: он, как и пенсионер тянул до последнего свой поход к цирюльнику. До самой дешёвой стрижки — под машинку, по кругу — не опустился. Хотя она тоже была в «моде».
     Подобным образом стриглась у них в бригаде пара человек на время халтуры: «Димас! Удобно, ежедневного ухода не требует, гигиенично. В зеркало перед выходом смотреться не надо. Так, если на одежду глянуть…» Попробовал на одной из халтур. Смотреться в зеркало абсолютно не хотелось. Послали его на той халтуре в город за продуктами. В электричке «свой» подсел, уголовник и сразу вопрос: «Давно откинулся? Я вот на днях. Домой когти рву. Свобода, бл… !» Ненавидел себя за это решение.
     В СССР милиция почти всегда останавливала бритоголовых, спрашивала документы. Сейчас милицию-полицию на улицах не сыщешь. Если только на вокзале, у железнодорожной станции. Или рейд у них какой.
     На бродягу не был похож. В жизнь вошли рваные джинсы, потёртые с дырками футболки, мятая одежда. Небрежность в одежде стала стилем. Для него это не о моде говорило, а о малых деньгах у народа. Удивлялся самому себе: «Порадовался бы тихо, что такая мода — вполне вписываюсь в серую массу». Не радовался такому факту.
     Носил так, как когда-то в деревне у бабушки латанную-перелатанную одежду с чужого плеча — не замечал, что на нём.

     Деревенское прошлое помогало не грузить себя, взрослого человека, комплексами о стареньком, «не модном» одеянии и экономии на нём. Когда вспоминал деревенскую юность, то ловил себя на том, что не было и малейшего презрения к той одёжке, обувке. Та одежда никогда ничем не пахла! А в ней потели, чистили крохотные стайки с крепким запахом жизнедеятельности скотины.
     От своего деревенского дяди научился носить одежду естественно и даже пижонски. Дядя в деревне носил фуражку чуть набок; на работах в огороде, в поле соответствующим образом обвязывал голову женской косынкой — то была бандана и загадка: как про неё мог знать в семидесятые годы дядя? Сзади приподнятый воротник и на раз-два засучённые рукава.
     Дядя был крепким, физически сильным и уважаемым среди ровесников, поэтому никто над его манерой носить подобным образом одежду не подтрунивал. Дядя непринуждённо носил старую, штопанную и даже с дырками одежду, обувь. И она шла ему! Думается, именно такие персонажи сподвигли кутюрье (или глядя на таких) придумать моду с рваными джинсами, мешковатой одеждой.
     Дмитрий гостил у бабушки часто и подолгу.
     Его было почти не отличить от деревенских мальчуганов; когда подрос — от юношей. Одет так же — сразу по приезду переодевался, потому как всегда находилась для него какая-нибудь работа — в деревне она всегда есть. Одёжка была старенькая, застиранная и выгоревшая на солнце, поношенная, вся в заплатках непонятно откуда вырезанных, с грубой штопкой. Размер не совпадал, но внимание ни он, никто-либо в деревне на это не обращали — там в каждой семье такое.

     Теперь у мужчины восприятие окружения только обострилось. Отглаженные на ком-то брюки просто резали глаз своими стрелками. «Ломал» свою шею от сопровождения взглядом, когда видел на женщине юбку, платье, туфли на каблуках. Такие чаще ездили на собственных автомобилях. Его же окружал повальный унисекс в одежде, небрежность-свобода во всей внешности и мат подростков…

     После сорока пяти зачастили мысли об одиночестве, обречённости на неё. Это не пугало, просто думалось всё чаще про такое. Задавался вопросами, хотя не напрягался с ответами. Присматривался, оглядывал жизнь под этим углом.
     Не раз прошёлся откровенно в собственных рассуждениях по двум разводам с жёнами. Никак не изменились их причины. Так и должно было у него произойти. Понял и выделил главным: тогда не поразмыслил о женщине, которая должна быть рядом с ним всю жизнь и до конца и простой вопрос: какая?
     «Не легко я жил, а легкомысленно». В те золотые свои времена не думал менять жизнь вольного и свободного художника — которым, по большому счёту, он и не был (в этом честно признался себе) — на жизнь семейную. Горькой усмешкой стала его та боязнь из-за семьи потерять друзей. А с ними столько прожили и отжигали! Друзей многих поубавилось с годами. К нулевым после развала страны почти все куда-то испарились. «Глупо жил и глупым был. Такой я примитив с халтурами и деньгами от них, которые безбашенно спускал». Это теперь такой вывод сделал — после экватора прожитых лет.

      < - >

     Решил стать рядовым человеком.
     Живут же как-то простые мужики в семьях или в гражданском браке; ходят каждый день на работу и ничего — не заморачиваются «высокими материями». Гарант для жены, для семьи. Сколько дали на работе, столько и принёс в семью — больше не платят. Муж-мужик если и зажимал чуть на выпивку, то решают как-то и продолжают жить семьёй.

     Трудился сборщиком домашней и офисной мебели в большом магазине. В соседнем отделе работала симпатичная продавщица. Одинокая — это сразу определялось. «Фигурка компактная… Сисечки настоящие… шевелятся, не просто лифчик побольше куплен, чтобы переть в глаза своими через чур правильными твёрдыми формами, — отмечал про себя Дмитрий. — Не это: сиськи девушек странный предмет — в лифчике есть, а без лифчика нет!»
     Работа была выматывающей, но обозначенная им для себя цель подхлёстывала. Даже влюблённость появилась от начавшейся, покрытой толстым слоем пыли за дальностью времён, мужской охоты за женщиной. Охота…
     Та его сразу заприметила — начала свою игру, отточенную и не очень-то и мудрёную. Стала чаще попадаться ему на глаза, мило с улыбкой здоровалась; по возможности выгодный ракурс груди с линией-складкой от их смыкания демонстрировала в декольте; подольше в наклоне задержится, чтоб прелесть поразглядывал; колыхнёт бюстом. Линия смыкания этих скрытых до поры до времени прелестей бьёт мужчине в голову и фантазиями уводит в заманчивую и для обоих желанную глубь страсти и похоти (пофиг ей на мужика-покупателя, который туда же впялился). Непременно волосы поправит, чувствуя, что наблюдает за ней. И тазом, бёдрами при случае качнёт. Быть недоступной лапушкой вначале — слегка, совсем чуть-чуть. После своё возьмёт с него.
     И попался! Женщине нужен был мужик, а тут он! Все необходимые для физического контакта слова были вскоре сказаны, а сама «программа» до соития укорочена и форсирована. Со своим решением «как все», потерял себя и оказался в омуте, который не сопоставить ни с его двумя браками вместе взятыми, ни с примитивным собственным понятием: жизнь обыкновенного семейного мужика.
     Дмитрий не сдавался. Убеждал себя, что так и должно быть, и те самые «все мужики» прошли через всё это, разрешили вопросы и началась у каждого из них в семье нормальная простая жизнь без заскоков и головоломок. Пытался разговаривать с мадамой, хотел что-то для себя уяснить или ей донести.
     Стала добивать работа. Ни присесть, ни постоять просто так хозяйка не давала. Следила по видеокамерам, давила на него через девчонок-менеджеров. Сама редко когда напрямую скажет. Тут он припомнил советский КЗОТ с его статьями и правом на короткий отдых во время рабочей смены каждый час. В этот трудовой период Дмитрий и закурил после двенадцати лет, как бросил. Если выйдешь покурить, то нет к нему предьявы за простой. Самое идиотское понимание по вопросу: когда и как работяга может передохнуть — получалось лишь в случае закурить, перекурить. Перекур, как короткий отдых. Единственное, что можно при капитализме взять у ненасытного хозяина — подвёл итог в борьбе рабочего класса за свои права.
     Любушка его — продавщица с сисечками настоящими — стала Любкой (никогда так не называл её). Та всё время от него что-то требовала. А за куриво выговаривала: «Какого хрена закурил? Такие деньги в дым уходят! Мы не Рокфеллеры!..» Секс был только по приходящему в ночи инстинкту животного с человеческим желанием: побыстрей бы кончить это дело.
     «Какой же я идиот!..» — короткий и самый верный сделал вывод.
     Сбежал, когда начальница показала от ворот поворот — рассчитала его. Не говорить же объяснительно-оправдательную речь, когда все их кухонные разборки превращались в её напористый грязноватый и с матерком монолог бабы.

      < - >

     Вернулся к себе в деревуху, которая стала ещё роднее и душевнее после вояжа в жизнь «как все». В доме кругом пыль, про мастерскую и говорить нечего, кроме: всё как будто мёртвое и не его. Холсты, кисти, тубы с краской иного человека, который когда-то здесь находился. И холод. Не воздуха, а от самого места, предметов…
     Позвонил сестре и всё рассказал. Не друзьям-корешам, а ей. Светлана выслушала и велела приехать в Питер, выслала денег на дорогу.
     Долго сидели вдвоём в дальней комнате их нового жилища — загородного дома. Разговаривали. «Я не бегу от работы, поверь! И грузчиком работал, и в охране несколько месяцев… Везде шпыняют, за человека не считают. Только требуют и требуют. Не было так в Союзе! Не было такого обращения-порабощения. Вдруг осознал, что я в том возрасте, когда раньше уважительно относились только из-за твоих лет. А тут?! Дворняга на привязи! На коротком поводке. Да, халтурил раньше, в трудовой был устроен где-то дворником, расписывался только в зарплатной ведомости. Я пробовал в художку устроиться, в типографию… Никак!»
     Поделился соображениями видения, почему в стране такой капитализм. «Всех самостоятельно зарабатывающих, предпринимателей держат в узде. Всё их благополучие на серых схемах, которые хорошо известны, кому надо. Дёрнешься в ту же политику со своим представлением государственного устройства — хлоп по шапке, а то и по голове!..»
     Светлана оборвала:
      — Хорош, Димка! Мы смогли устроиться, зарабатываем своим трудом, детям стараемся что получше дать из образования. Ты не смог. Раньше ты был на коне и с золотым руном — теперь другие.
      — Я не по бедности своей хаю день сегодняшний и не взываю назад в прошлое. Не ностальгирую по совку, хотя и классно мне там было. Сейчас детский мат на улице — норма. Культура, хоть и под всякими комиссиями, но была, уровень был. Завтрашний день для народа — чёрная дыра неизвестности. Такой низкой точки на амплитуде существования, кем-то определённой, у простого рабочего человека тогда не было. А щас?
      — А щас мы закончим политику и к тебе перейдём. Ты оформишься к нам художником, будешь получать небольшую зарплату — на жизнь должно хватить. Если надо будет на что-то ещё, то информируй с обоснованием. Узнаю, не туда деньги наши тратишь или пропиваешь, то будет первое от меня и последнее устное предупреждение. Повторишь — денег от нас тебе не будет никаких! Уговор? Договорились?
     Дмитрий не ответил. Замер и уставился в какую-то точку на своих поношенных кроссовках.
      — Гордый — значит, в порядке. Я тебя знаю — не изменился. Ты нам помогал, детей баловал. Мог — делал. Теперь от нас помощь — мы можем. Идём к столу — обедать пора. Оставайся у нас, сколько хочешь. В понедельник к нам оформляться на работу поедем.
      — Спасибо… — чуть слышно вымолвил.
     — Будь умницей, может, и наладится твоя жизнь. Ты же был в сто раз талантливее меня! Академию окончил. По монументалке! В те-то времена! Вернись к холсту и пиши. Кто его знает, как судьба разрулит.

     Дмитрий погостил ещё немного и уехал. Чего ему там делать? Стыдно было за помощь от семьи сестры, но принял это. Надо привыкать.
     Ещё в поезде заметил зарождение в себе какого-то нового изменения, какой-то ответственности перед деньгами, которых он не зарабатывал, а теперь будет иметь ежемесячно. Пить? Бухать? Он к этому времени не испытывал былой тяги. Не потому что не на что. Не хотел сдохнуть от пьянки. Раньше бы в поезде с удовольствием пивко тянул, а тут какие-то новые, но туманные мысли зарождались про её величество Жизнь.


      ГЛАВА 6


     Дмитрий лежал и боялся дышать. Так хотелось остановить время, продлить отрезок дня, с начала которого в мужчину будто вливались соки Вселенной. Почувствовал себя прежним: без бремени и нужды, открыто смотрящим на жизнь и что в ней происходит.
     Не было в эту минуту обыденности, мелочности… Сам момент какой-то духовный, внеземной.
     Песок тёплый, солнце ласковое, слабый шелест волн о берег и с ним женщина. Которая определённо становится близкой и желанной. Твоей частичкой. И хочется думать, станет частью жизни, если правильно начать идти по этой новой, но совместной жизни. В голове обозначило себя противостояние: далее можем вместе или всё же: далее можем вместе?
     Мила не ослабила лёгкого давления на Дмитрия, хоть он и держал рукой её надёжно возле себя. Женщине хотелось, чтобы он ощущал это давление, которое говорило об одном: быть рядом. Как упрямый ребёнок, она настаивала на своём желании.

     Часы небесные отсчитали последнюю секунду момента.
     Женщина аккуратно высвободилась и легла на спину.
     Оба так и не открывали глаза всё это время.
     Мужчина отыскал её кисть и нежно взял в свою. Слегка сжал. Она мягко ответила тем же. Дмитрий повернул к ней голову и открыл глаза. Её профиль. «Профиль Нефертити». Не по сходству, а по открывшейся красоте, величию, значимости. Знал, отчего так. Понимал, на какой ступеньке жизни сейчас находится.
     Не разжёг в себе огонь эмоций на раз, как прежде случалось при начале отношений, влюблённости непременной. Сейчас балансировал между даром небесным и земным, самой жизнью: его, двух людей на белом свете. Этот дар поднесла женщина, которая с ним рядом по её собственному желанию…
     Дмитрий убедился, что контролирует себя — не поддастся власти былой бесшабашности. В один миг осознал и принял: оцени всё, что есть сейчас, не торопись — это величайшее благо, которое надо прочувствовать, прожить и только затем отпустить в прошлое. Успевай насладиться…
     Свободную руку положил себе под голову, пальцами второй теперь гладил и ласкал её пальчики. Мягкие… Смотрел на профиль, который завораживал.
     Мила освободила руку и повернулась к нему, подложив под щёку свои ладони. Ресницы слегка разомкнулись — самих глаз не было видно. Затем открыла ему свой взор, будто распахнула крылья!
     Так и смотрели в глаза друг другу, посылая через них надежду и веру: «Мы сможем идти дальше вместе… Прошлое в прошлом, а если напомнит чем, то пусть только поможет этим. Поможет дню завтрашнему. Нашему дню!»

      Всё остальное время провели спокойно, не инициируя разговор про случившееся между ними. Говорили про это замечательное место, прекрасный погожий летний день, на какие-то отвлечённые темы. Ещё раз искупались, сделали шашлык, поели чуть-чуть и стали собираться обратно. Каждый понимал: не до отдыха и еды сейчас. Надо добраться до своих домов побыстрее и остаться наедине с собою.
     Перед своей калиткой Дмитрий сказал: «Я позвоню, и мы куда-нибудь сходим поужинать. Где потише. Можно?» — «Хорошо».

     < - >

     Вечером позвонила Дарья.
      — Привет, Милка! Ну как?
      — Хорошо.
      — В смысле?
      — Просто, хорошо.
      — И всё?
      — Всё.
     Недолгая заминка и Дарья пальнула:
      — Вы же были почти голыми! Это ж такое откровение, дорогая! У него могла быть эрекция, у тебя — соски на выперть.Почти похоть…
      — И как тебя назвать после сказанного?
      — Ненормал?
      — Примерно. И тут Остапа понесло. Слазь, Дашка, с любимого Конька-Горбунка!
      — Не глуши романтику. Она же была?
      — Была.
      — Вот!
      — Было всё замечательно.
      — Ладно! Задушила на корню романтизму, давай к серой прозе жизни. Что значит, хорошо? По тону не скажешь, что хорошо. Как-то спокойно.
      — Поэтому и хорошо. Без трубодуров и салюта.
      — Но ведь что-то же было?
      — Было.
      — Что? Я не сгораю от любопытства, но и в неведении подругу не оставляй!
      — Хорошо то, что мы правильные поступки сделали при этой встрече.
      — А дальше?
      — Будем продолжать движение. Будем ошибаться. И будем помогать друг другу быть смелее и откровеннее. Уж точно — бесхитростными. Я на это надеюсь и буду верить.
      — Есть план?
      — И да, и нет!
      — Что первым номером идёт?
      — Первое! Я не хочу быть одна! Ни сейчас, ни потом! Второе — я хочу быть рядом с мужчиной. Не со мною мужчина, а я — рядом с ним.
      — Не один ли фиг?
      — Не один!
      — И в чём разница?
      — Оказывается, огромная! Я когда пришла к этому — сильно прозрела. Очистить себя надо от налипших ракушек своих желаний, условий, заносчивости, бздыков и хотелок…
     Далее Милана не видела смысла объяснять что-то подруге.


      ГЛАВА 7


     Милана ранее никогда не думала первой начинать знакомство с мужчиной. «Зачем?» Если с детства не обделена вниманием: сначала мальчишек, затем юношей, мужчин. Это добавляло удовлетворённости, внутренней эйфории в жизни.С ранней юности инициативу по знакомству оставила парням (позже, естественно, — мужчинам), а за собой выбор: хочу знакомлюсь, не хочу — ауфидерзейн, человек!

     Но зацепить мужской взгляд — это, да. Не вопрос. Она — привлекательная девушка, молодая женщина. Такие легко могли чуть продолжительным взглядом поставить мужчину к себе лицом — обратить на себя его внимание. А дальше? Там путей и закоулков…

     «Зацепить».
     Лучше — издали. Для таких особ, это даже в правилах: издали. После, можно всё время спиной к нему находиться и быть уверенной, что он не сводит с тебя глаз. Более того, когда спиной — человек только смелее и откровеннее рассмотрит и «поглубже заглотит приманку». И есть у него больше времени на принятие решения. Мужское желание опять встретить женский взгляд на себе может расти. В случае: ничего не произошло — значит, сегодня «не тот день» у неё. Если начнётся его попытка к знакомству, то можно и ответить («дверь-лазейка» же за спиной, рядом).
     Вариант: не издалека — когда очень близко оказались в общественном транспорте, в очереди на кассу…
     Предположив, что имеется такой «Самоучитель женских хитростей по отношению к мужчинам», то запись из него выглядит следующим образом.
     «Не такой уж и редкий случай: вы оказались на соседних местах в метро, например, или в скоростной электричке, самолёте. Тут появляется он! И этот принц подсаживается к тебе. А ты готова к знакомству и давно. Внимание, барышня! От этого сама можешь превратиться в лёгкую для него добычу. Совладай с собой непременно!
     Времени неизвестно сколько на всё про всё у тебя, у вас. Тут надо быстро думать. Если решила — да, — то вперёд. Ни в коем разе не забыть проверить наличие за спиной дверцы той самой. Не терять голову, как в юности! (Смотри соответствующую главу «Самоучителя».) Не “айда вперёд” с восклицательным знаком, а тихо так… крадучись кошкой за воробьём: впе-ерё-о-ёд… До лёгкого касания.
     Твоё касание…
     Да, касание… И это делаешь ты, женщина. Ты прикоснулась к нему… совсем чуть-чуть. Так, чтобы двояко: просто случайно — лишь столько места руке твоей оставлено у разделяющего ваши два кресла подлокотника и осмысленно — для знакомства. Если он что-то ляпнет не то — ты прыг “за дверь”. Это вариант первый: просто так вышло.
     Когда тебе понравилось его внимание и предложение, то идёшь навстречу, волоча за спиной свою “дверь”: пригодится может; ещё не вечер, слава богу».
     Почти всё время общественное пространство женщинами сканируется. У них от природы заложено определённое поведение при появлении на горизонте («интересного») мужчины, даже если к ней находится спиной. Кто-то из барышень такое знает и заложенное на инстинкте очень скоро берётся под контроль — на вооружение, другие — овладевают позже. Есть авангард — передовой отряд. У таких мозги постоянно, интенсивно работают в этой теме и определяются варианты на тот или иной случай. Последнее относится к свободным женщинам, женщинам-охотницам и тем, которые всегда на соискании лучшего индивида, чем, который безмятежно храпит под боком.
     Заполучить желаемого мужчину — одна из первостепенных задач женщины. Соответствующего отыскать и забрать, хлопнув дверью перед носом конкуренток!

     А как у неё? Как было в собственной жизни?
     Не «аки в Самоучителе» и старательно пряча сканирование общественных мест…
     Идёт она по улице или выбирает в магазине на прилавках продукты, никого не замечая, а даже больше — погружена в хлопоты свои житейские. А он её заприметил. Как бы пассивный от неё «зацеп». Что значит, «пассивный»? От природы наделена привлекательной внешностью. Роста только невысокого. Со временем появилась возможность одеваться не с рынка; уход за телом. Многие обратят внимание. Такой вот «пассив». И увидит, почувствует мужское внимание. После развода чаще не знала, как поступать.
     Если настроение замечательное и приметила внимание к себе незнакомца? Ещё и задержала взгляд на нём, машинально по-женски оценивая внешность, прищуривая глаза и слегка улыбаясь — у неё просто прекрасное сегодня настроение и всё! «А он что подумал? Хочу знакомства с ним? Не в этот раз! Почему? А когда, тогда? И какие мои колыхания? Что ж за жизнь-то такая сложная штука?!»

    Пожалуй, самое место для знакомства, это оказаться с Дарьей вечером в каком-нибудь заведении. Такое бывало у них. Заходили лишь отдохнуть, а о делах поболтать, это они и днём где могли. Возможен ли флирт?
    Дашка никогда не напрягалась в такие вечера даже тогда, когда был у неё мужчина, муж. У Дарьи не существовало табу по мужчинам: действовала по обстановке на данную минуту, своему настроению и желанию. То, что у неё где-то там есть человек (мужчина) — так это там, а она сейчас — здесь.
     Две привлекательные женщины за одним столиком кафе, бара, ресторана в разгаре вечера. Дарья — человек свободы, Милана — сосредоточена и внимательна к себе; мужская сторона — прикидывает варианты по ним.
     Если было у Миланы соответствующее душевное настроение, то могла не отказать мужчине в танце; поддерживала разговор, держа при этом дистанцию; после, не давая номер телефона.
    То с Дарьей! А когда одна…

     < - >

    Затем, раскладывала по полочкам эпизоды, по ячеечкам, как бы сама того и не очень желая.
    «И сколько мне этим заниматься? Когда жить начинать с мужиком?»


     ГЛАВА 8


     С Дашкой она познакомиласьв техникуме советской торговли, в Златоусте. Учились в одной группе по специальности «Технология приготовления пищи». Окончив, стали работать поварами на Златоустовском металлургическом заводе. Дарье это быстро наскучило, и она решила перебираться в Челябинск. Стала подбивать подругу, но та всё время отказывалась. Через полтора Дарья покинула родной город. Милана продолжала работать на заводе. Ей тут не нравилось, но чего роптать.
     Затем наступили времена, когда развалился Союз. Милана помогала с едой родителям. С завода тащили все и всё — она не была исключением. Сначала было жутко стыдно, потом привыкла, а после и вовсе перестала отмечать — стало обыденностью. Жизнь затягивала в свою серую непривлекательную зону бытия, беспросветности, ограниченности. Подумывала о женитьбе, семье, как спасении от того, где она оказалась и тут ей молодой суждено проживать сейчас и всю оставшуюся жизнь.
      Выбрала в мужья, кого сама определила, захотела. Это оказалось не сложно. Сейчас могла признаться себе: «Я вела партию и крутила его в танце». Заместитель начальника цеха — перспектива роста. Да, нравился. Да, была самоуверенной в том, что он всю жизнь так и будет у неё на поводу. Но когда двое оказываются под одной крышей, тут и взламываются стены, что ранее служили надёжной защитой твоего «я».
      Через год родилась дочка, Виктория. Как-то обыденно, без планирования. Просто следствие секса. И быстро подрастерялась в семейной жизни. Посыпалась жизня её прежняя. Стала нервничать, внутри истерика, к мужу постоянно упрёки. Во время беременности постоянно на этом спекулировала при ссорах; если оказывалась в тупике — безапелляционно виноватым выставляла мужа. Быть объективной и не думала. Слабо различала правые и недопустимые поступки со своей стороны — просто не замечала. Занесло…
     На заводе проблемы, зарплата с задержкой и на которую не разбежишься. Постоянные претензии к супругу в нехватке денег. Часто с презрением высказывала: «Иди куда-нибудь и зарабатывай больше — будь мужиком!» Девяностые, когда пошло расслоение на почти бедных и богатых. Хотелось быть только в богатых. Непременно большая квартира, машина, поездки заграницу и не раз за год. Кто с деньгами — скупали земли и строили дома. «Тоже хочу! И квартиру в два этажа, и дом современный!» Они не были бедными, но в богатые попасть — никакой перспективы. Не желала так!
     Брак трещал. Муж настолько хотел сохранить семью, что решил переговорить с её родителями. Те в разговор с ним не вступали — молча слушали. Такая его попытка Милану разозлила и была большая семейная ссора. Жизнь совместная оказалась для обоих невыносимой.
     Муж подал на развод. Развелись.
     Развелись, не прожив вместе и четырёх лет. Потеряла его, а без него исчезли упрёки — не к кому. Которые на самом-то деле были извечным недовольством жизнью капризной молодой женщины. А он её любил. Спокойно так любил…

     Как снег на голову, объявилась Дашка. Разодетая и с деньгами, уверенная и решительная. Затащила насильно подругу в ресторан, где в трёх предложениях о себе поведала: «Я уехала с Челябы в Москву. Таскаю из Турции шмотки и продаю, что-то отдаю на реализацию. Челнок, короче. Деньги кую! — А далее заявила: — Едешь со мной, будем вместе работать, так надёжнее и круче! У тебя голова лучше моей работает. Я рискованная, ты сообразительная и осторожная. Вместе хорошо замутим. Там некоторые, заработав, стали открывать точки продаж и даже магазины. Это мне и видится. Едем!»
     Она вовсе не собиралась ни о чём спрашивать Милану. Этот натиск невозможно было остановить. Все попытки Миланы что-то сказать, просто обрывались Дашкиным:
      — Едем, я говорю! Всё решаемо с деньгами, а они у тебя будут!
      — Я родителям помогаю…
      — Теперь будешь помогать ещё больше. Это тебе подъёмные! На! Штука баксов. Не заморачивайся. Это сейчас для тебя огромная сумма, там будешь не с одной такой дело иметь.
     Дарья наливала шампанское, выпивала больше подруги и рассказала о своей жизни в Челябинске, где она побывала замужем и что смоталась из этого города, так как на неё вышел ОБХСС, Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности. Ещё помог ей исчезнуть от надзирательно-карающих органов развал СССР. В то время многое что посыпалось и потерялось. Было не до скрывшегося мелкого ресторанного похитителя социалистической собственности.

     И Милана навсегда покинула город детства и юности. Уехала с пятилетней дочкой, Викторией.

     Начались их многочисленные поездки в Турцию, Египет. Как и говорила Дарья, вдвоём получалось лучше. Сдавали привезённые вещи на реализацию, были свои пункты продаж. Старались контролировать тенденции, наблюдая вокруг; пытались моделировать и анализировать возникшие идеи, оценивали выгоду по возможности. С уличных лотков перебрались под крышу: сначала углы, потом расширенные зоны, стали просчитывать по собственному магазину, а то и вовсе нескольким.

      < - >

     По бизнесу было стабильно у них. В один из дней Милана высказалась по организации объектов питания:
      — Мы же спецы и грех не попробовать.
      — Ну нафиг! Сейчас мы только ментам или жуликам отстёгиваем, налоговикам, таможне. А там начнётся. Выстроится очередь с протянутыми руками из надзирающих и проверяющих. Эти их внезапные проверки с одной только целью: позолоти ручку. Челябинские события мне охотку отбили. Еда, продукты всё больше к товарищам с Кавказа и Востока уходят. Колхозы-совхозы развалены. Картофан закупаем! Капец, дожили! Редис израильский в магазинах покупаем. Реди-ис!.. Поставки из Европы и южных стран, той же Турции, даже из-за океана. Китай что-то начал мутить в Сибири. Мало что ли нам дел по шмоткам? Давай ещё расширимся, если мало.
      — Рискованно, когда только одно направление. Случись что, у нас всё махом тогда обвалится…
      — Типун тебе на язык!
      — А я подумаю всё же.

     Прошли дни. Милана возобновила тему.
      — Давай тогда так поступим, обезопасим всё же себя...
      — Что придумала?
      — А мы откроемся на чьей-нибудь территории, где пропускной режим. Проверяющие так запросто не нагрянут.
      — Допустим. И где этот свечной заводик?
      — Надо искать.
      — Не знаю… Чего тебе на одном стуле не ёрзается? Если честно — не хочу.
     И всё же Милана её уговорила, взяв на себя поиск места. Дарья просто надеялась, что тема закроется — везде кем-то занято и с чего ради, им предложат поработать.

      — Нашла! — Однажды выпалила Милана.
      — Олигарха в мужья? Чего нашла?
      — Почти.
      — Когда свадьба?
      — Есть небольшой закрытый институт, в котором надо организовать питание. Я даже взглянула на предлагаемое помещение.
      — Хгос-сподя-а… Прости, в суе упомянула. То есть всё же, харчи… Напряг, значит, нас всё-таки ожидает. С нуля? Ну хоть без конкуренции? И чего просят?
      — Коллектив кормить. И есть ещё своеобразный кусочек.
      — Не пугай меня.
      — Это одно из мест очень крупного российского воротилы. Но он там почти не бывает.
      — Жаль… Я как раз свободна. Ещё даже в поиск не тронулась.
     Дарья недавно развелась, пробыв в третьем своём браке чуть больше года. Спросила Милану:
      — И что за своеобразный кусочек?
      — Если наша еда ему подойдёт, понравится, то надо будет ему иногда делать в дорогу, к самолёту подвозить.
      — Он что, с личным самолётом?
      — Видимо.
      — И похоже, с желудком у него проблемы. Зелёные мильоны даются очень тяжким трудом. Не наш копеешный уровень размаха. Какие наши действия?
      — По готовности идём знакомиться с директором и переговоры.

     Женщины постарались всё взвесить и распределить роли.
     Дарья, обладая эффектной внешностью, где главенствовала грудь четвёртого размера, купила серый костюм из дорогой ткани. Умеренной длины зауженная юбка, подчёркивала бёдра; широкое глубокое декольте пиджака и белая блузка, через тонкую ткань которой просвечивал розовым оттенком её выдающийся стан, как фактор, что не в бюстгальтере дело, а в матушке-природе. Между пуговицами блузки играл просвет, а за ним — она самая, с пульсирующей жилкой большая грудь. Туфли на высоком каблуке. «Я надену колготки со стрелками. В тему будет либо застрелю ими, если что, — добавила Дашка. — И с кольцом обручальным на правой, конечно же, руке».
     Милана должна была выглядеть скромнее в плане эффектов. Никакой сексапильности. Женственная, благородная, не бедная овечка.
      — Милка! Закажи или купи себе стильные очки, оправу.
      — У меня зрение стопроцентное!
      — Стёкла без диоптрий, но с переливом, чтоб не обнаружили хитрость нашей дипломатии.
      — Зачем очки мне?
      — Подчеркнут твой ум и значимость в переговорах. Я ему мозги внешностью буду парить, нейтрализовать, а ты добьёшься выгодных нам условий.

     В назначенный день и час они подъехали к серым воротам такого же серого облупленного бетонного забора, над которым через три кривых ряда ржавой колючей проволоки виднелись окна промышленной постройки. Охранник выяснил, куда и к кому, сверил паспорта по своим записям, отметил время и пропустил.
     Красивые женщины прошли к широким дверям времён НЭПа, за которыми начали отыскивать лифт. Интерьер был советский, но без освещения и весьма запущенный. Нашли. Лифт скрипел, толчками раскачивало кабину.
      — Ты уверена, что тут платёжеспособные господа работают? — иронично произнесла Дарья.
      — Не бояре, думаю, но люди. Нам тут именно народ кормить.
      — А-а-а… Тогда я спокойна.
     Лифт резко остановился, будто надорвавшийся; женщины быстрёхонько покинули капсулу пепелаца и стали искать по табличкам всё той же эпохи дверь главного этакой запущенности. Обнаружили, постучали и вошли. Пожилая женщина-секретарь выслушала, встала и скрылась за дверью из дермантина. Очень быстро вернулась и обратилась к ним: «Проходите. Исаак Измайлович ждёт вас».
     За большим столом сидел маленькой комплекции седой старичок. Он что-то торопливо писал, шевеля при этом беззвучно губами. Стол завален множеством папок, каких-то стопок из них и среди всего этого можно было увидеть два телефона.
      — Здрастье, — по-ленински картавя приветствовала их опущенная голова с залысиной; рука продолжала что-то писать.
     «Забор покрасьте!» — чуть не вырвалось у Дарьи. Полное разочарование от увиденного и далеко не такого внимания она ожидала к собственной персоне.
      — Добрый день, — ответила Милана. — Мы по поводу столовой. Организации питания у вас в институте.
      — Хорошо! — заключил доктор каких-то наук и он же директор.

     Подруги вложили силы, деньги в само место, которое стало атмосферным уголком не только обеда, но и времяпрепровождения. А чтобы это было именно так и как можно меньше напоминало столовую, подделали интерьер ближе к уютному кафе. Поэтому, начались банкеты, торжества — а это самая доходная жила в этом бизнесе. С главным человеком-олигархом у них тоже получилось. К нему на приём обе пришли без каких-то планов к своей внешности: просто, достойно, деловито. Работа наладилась, деньги зарабатывались.
     Как оказалось, сюда на обед приезжали люди из соседних организаций. На женщин вышли руководители и предложили там, у них наладить питание для сотрудников. Так, в этой же промзоне они организовали ещё две подобные столовые-кафе.

     Почти шесть лет женщины поработали в этом промышленном когда-то районе с объектами питания. Но сюда надвигались плотным фронтом современные многоэтажки-муравейники. По очереди закрылись все их точки. Разочарования не было — бизнес.

     Милана решила покинуть всю эту суету и финансовую гонку. Нашла куда — туда и уехала. В новом городе открыла три магазина одежды и обуви с отделами по разному уровню достатка населения. Ещё один магазин в центре — премиум-класса. Купила квартиру для мамы (отец к этому времени умер), перевезла её. А затем приобрела участок в Таратуево и построила дом.
     Дарья была очень огорчена таким решением подруги. Очень!.. Наведывалась часто к ней в гости. Однажды сказала: «Ты всё же голова! Не быть нам олигархами. Денег достаточно на жизнь, но и тут ты копеечку зарабатываешь. Там эта круговерть мне уже не подходит в силу возраста — покоя хочется, поспокойней чтоб. Я переезжаю в этот славный уголок. Природа, горы, реки и озёра… Мужики есть, мне хватит и одного».


      ГЛАВА 9


     Не один день понадобился мужчине, чтобы попытаться осмыслить случившееся на берегу озера между ним и абсолютно не известной ему женщиной. В конце концов заставил себя принять этот факт, не найдя объяснений, ответа и даже несколько привыкнуть к нему. Знал: думай не думай — ответа не сыщешь, а гадать — и вовсе детская забава. Чувствовал: тянуть с их следующей встречей нельзя. Как нельзя говорить загадками и междометиями. «Надо сразу поговорить с Миланой и откровенно. О чём? О себе, прежде всего сказать, про деньги от сестры. И как-то вырулить умудриться на тему: я и женщина — вместе».
     Утром рабочего дня Дмитрий позвонил Милане и предложил вечер провести в организованном природном уголке рядом с Таратуево, где имелись маленькие домики на двоих с крохотным столиком, двумя стульями и небольшим окном с видом на равнину. Пейзаж заканчивался у горизонта такими же волнами гор, как и те, на озере.

     Приехали, определились по домику-вигваму, ознакомились с меню — выбрали и оформили заказ. В ожидании еды разговор не клеился, но мужчина старался. Ещё раз похвалил мясо шашлыка. На что Мила ответила: «Вашими стараниями, Дмитрий. Костёр, угли и приготовление — за вами». Затем стал бегло рассказывать о себе, каких-то эпизодах из своей жизни, обходя те, которые упоминаются среди давно знакомых людей. Как мог, гасил своё волнение.
     Мужчину напрягало и то, что он не знал, о чём спрашивать. Поэтому, не стал. Видел, что женщина помогает ему своим вниманием по встрече, пониманием неловкости шагов к знакомству и должным поведением. После, когда принесли что-то из заказа, стали перекусывать, запивая выбранным ею вином.
      — Милана… — слегка осипшим голосом и заметно волнуясь, произнёс Дмитрий. Его всё же клинануло — замолчал. Мужчина не владел своим телом, всем собою. Пауза затянулась, давя обоих своей пустотой и неизвестностью.
     Тут и женщина разволновалась, боясь сделать что-то не так. Ей подумалось, разговор будет о них и, скорее всего, о дальнейшем их сближении к совместной жизни или наоборот. Она этого разговора очень бы хотела, чтобы и самой не теряться в догадках: на что ей рассчитывать в дне завтрашнем с ним? Попрощаются сегодня или скажут друг другу «До свидания…»
     «В случае — нет, то лучше с самого начала по-человечески разойтись. Если — начинаем далее вместе, то как это можно представить? Вместе!» Должно быть обоюдное желание и открытость, считала она. Может, такое всё-таки каким-то образом всё же можно смоделировать ей, взрослой женщине? Не раз и не три пробовала…
     «Как у него? Что-то же думал по своей жизни с кем-то? До меня, естественно».

      < - >

     Представляла довольно смутно вариант: далее вместе.
     «Так какой же у меня путь к мужчине? К какому?» Даже не могла охарактеризовать. «Нет! Все известные общие постулаты по человеку, хорошему человеку — это, да. Но такого не найти! Разобраны дамами! Чему мне довериться? Какие ориентиры? Даже если жизнь и подвела к такому…» Спрашивала себя, зная прекрасно — ответов нет. И снова задавалась вопросами…
     Выстраивала различные ситуации, когда прошли первые моменты близкого знакомства, уже смело обнимаются при встречах и когда расходятся по домам — вновь обнимаются… «Слушай! Значит, и целуемся! В щёчку?! Или…» Всё же чуть противясь, добиралась к моменту: в койку. Тут сразу «Стоп!». «И смешно, и глупо, Милана свет Андреевна…»
     Возвращалась и продолжала… «Как в самом начале идти на сближение? Какими путями?.. Ладно! Допустим, мы всё же вырули на совместную жизнь. Живём под одной крышей. Поругались — не без этого. Если я сама ещё не остыла, а он пытается вернуть мир в семью и покой. И в случившемся тоже надо разобраться, и договориться о не повторении, закрыть тему или позже вернуться, осмыслив и остыв. Каким образом это всё наладить?» Она очень тяжело шла на примирение после ссор с мужем. Теперь это очень озадачивало. «Если появится человек и начнём жить. Какие мои шаги, чтобы сохранить союз?»

     Надолго ей хватило собственной одной семейной драмы, чтобы осторожничать по мужчинам. Не совсем, чтобы табу. Её чаще всего сверлил в голове единственный вариант: если знакомство, то непременно под венец. Никаких любовников. Точнее: никакого любовника!
     В последние годы внимание сфокусировала на редких парах, где были спокойные, доверительные отношения, основанные на взаимоуважении и искренних тёплых чувствах.
     «Такие, чаще всего, и любят друг друга, хранят и оберегают свою любовь. Они какие-то иные! Естественные, но по-другому. Даже завидно! И у женщин этих нет никакой дверцы-лазейки за спиной. Бери такую женщину в свою жизнь, прижми и обними, защити ваш союз. Могу ли я подобной женщиной стать? Они с рождения такие. Получается: у меня не может быть такого? Я приговорена?.. Ещё расплакаться мне не хватало…»
     Смотрела подходящие художественные фильмы, так как собственной жизни круг не был соответствующих размеров. В кино и примеры, как преодолевают герои конфликт. Наивно, чаще всего, но всё же…
     Давно прочитаны некоторые мировые бестселлеры романтического плана, помнилось что-то из школьной программы. Там своя жизнь у героев и подана она одним человеком — автором, который оформил свои наблюдения и выводы в художественный сюжет. Художественную литературу читала мало, предпочтение отдавала фильмам по причине конкретики. Никак не мыльным сериалам!
     Куда ж без мировой паутины? В дне сегодняшнем — эру интернета — информация лавиной обрушивается за авторством знатоков-советчиков. Только загугли!
     В тех же видеороликах, например. Там, после дурацкого авторского представления себя умного и знающего, следует абсолютно идиотское напоминание «и не забудьте поставить лайк». Далее уйма времени уделяется значимости интересующего вас вопроса, потом длинные рассуждения «мутной воды», а на финише известный факт подаётся собственным выводом с мудрёной формулировкой и обилием слов забугорных. Всё это, как новое видение в связи с глобальными изменениями в обществе, в Мире.
     И вот тогда, когда до сути или разбора конкретно чего любящий себя автор всё же добирался, женщина была в стадии закипания и желании написать в комментарии то, что думала об этом человеке, а не о «затронутой теме, проблематике». Нырнула один раз вниз по комментариям, а там это высказано и очень даже лучше, чем она смогла бы написать. Где-то поставила лайки таким комментариям.
     Всё быстро перешло к соответствующим видео-Shorts. Очень ей запало одно такое минутное видео совсем молодой женщины, девушки.
     «Зрелый, умный мужчина в женщине всегда ищет партнёра. Он не участвует в женских играх под названием “Догони меня”, “Добейся меня”, “Докажи, что ты меня достоин”. На такие попадаются почти все по молодости. Зрелые мужчины не доказывают, что они быстро бегают. Им интересны такие отношения, где оба крепко стоят на своих ногах и при любом случае могут в любой момент друг друга поддержать. Они не бегают за женщинами, не ищут лучше. Умные мужчины не будут продлевать женское “нет”. “Нет” — значит, нет.
     Такой считает: если нет какого-то открытого, именно открытого, а не двояко трактующего интереса, он просто не видит смысла сближаться. Отношения для такого мужчины имеют смысл, если в них лучше, чем без них. Если общение с этой женщиной приносит ему удовольствие, если вместе жизнь проще, приятнее, уютнее.
     А вот эти бодания: кто главнее — это всё не для зрелого мужчины. Такие отношения настоящего мужчину просто уничтожают, делая их энергетически невыгодными».
     «И нахрена мне уничтожаемый мною же мужик?» — на эмоциях вслух спросила себя тут же Милана. Следом вопросы: «Откуда такая молодая девочка это знает? С лекций? А почему основная масса заносит не пойми чего в интернет и книжки свои?»
     «Я ведь играла… Мне нравились эти побегушки за мной! Н-д-равились. И уж все эти ловушки на мужика при наличии тайной двери за спиной, которая для того, чтобы нырнуть в неё, а перед захлопыванием сказать: “Вы что? Как вы такое могли подумать? Я и намёка не могла дать, так как у меня к вам ничего не было и быть не могло. Извините, вы очень ошиблись!”
     Не я одна такая. Но это не оправдание. Было же! Значит надо, чтоб сплыло! Если б все мужики были умными, то и побегушек не было. А зрелым-то мужчина становится после многократного знакомства с нашими играми, своих ошибок и деланий выводов. Становись же тёткой умной, Милаха! Так надо — если хочешь в конце пути быть рядом с мужчиной.
     Ох-хо-хо-хо-хо-о…
     Как же коротко и в самое темечко девушка сказала. Что ж раньше это не попалось? Дорога открыта? Не скажи. Сколько ж в себе надо перепахать… А устранить? Не знаю».
     Зародившееся когда-то желание не остаться одной, а быть с мужчиной — с годами окрепло, стало её составляющей, перешло в стремление. С этим росли силы для избавления от своих и многих женских привычек, замашек и уловок по отношению к мужчинам. Как бы это не было странным, но в помощь этому ей нужен был рядом мужчина. «А будет рядом, то выползающих из тёмных уголков женской своей натуры дьяволят прибивать тапкой надо, а про дверь за спиной — забыть!» Не было уверенности, что справится. Но была готова к изменениям в себе самой. Всегда ж как? Появляется на горизонте мужчина и начинается процесс-игра «Добейся меня!».

      < - >

      — Милана, — чуть увереннее обратился Дмитрий.
      — Я слушаю.
      — Такой момент… Как сказать?.. Не знаю…
      — Вы не волнуйтесь. Говорите. Я постараюсь понять.
     Ответив Дмитрию, Милана тут же ощутила издевательски зовущее притяжение от той самой «двери-выручаловки» за спиной. «Вот они эти испытания и настали, когда появился реальный человек. Раньше — модели разговоров в голове, теперь же — настоящая проверка тебя самой» — горячим табло светило внутри её черепной коробки.
     Она хотела искренности в разговоре и верила, что это поможет понять друг друга, уведёт в правильном направлении отношения, которые могут привести на их единую дорогу или наоборот: развести пути. Сколько не желай только первого варианта, второй на этом отрезке будет присутствовать — никуда не денешься. Как можно спокойнее надо ко всему было отнестись. Прекрасно это понимала и давно приняла.
     Услышала:
      — Понимаете, я в том возрасте, когда если и встречаться с женщиной, то в одном направлении, это сходиться и жить вместе… до конца. Сам возраст диктует, а может, и приговаривает к этому. Конечно, мог бы и один жить, и смогу, если не получится с кем-то вместе. Вопрос открытый у меня до сих пор: один я всё же или с женщиной может получиться моя жизнь? Колеблюсь, решение окончательное не принял. Есть причина…
     Мы с вами на очень разных социальных этажах. По финансам особенно. Чего ж не озвучить имеющийся факт? Это влияет на возможности, окружение и то же психическое здоровье, на увлечения… А я ещё и художник. У меня диплом художника. Я обучен, я защитился, но творчеством не занимался. Не пошёл этим путём. Не смог… Так что, я художник-недохудожник.
      — Недохудожник… Думала, у меня загадка по художнику: кто такой?
      — По художнику… Я лишь немного ощутил из того, что слышал, читал. Что именно? Многие художники одним и тем же делились выводом: чем дальше и глубже познаёшь творческий процесс, сам материал, тем сектор всё шире и потолок выше; вопросов больше; в конце концов — на максимуме занимаешься. Освобождают голову, оставляют только суть касательно работы над полотном. Я вам тут не помощник. Не забивайте голову.
     Я не жил жизнью самостоятельного творчества; всё больше халтуры, а это в команде. Если делать что-то своё в художествах, заниматься творчеством, то чаще дорога становится сплошным испытанием и мало кто преодолевает. Я даже не пробовал. Среди простых людей в разговоре именуюсь художником — это чисто для беседы. Как мне себя самому себе называть? Впервые озвучил: недохудожник. Пришло чёт такое в голову. Не унизительно — такая правда. И не для сторонних ушей — лишь для себя. Художникам мне объяснять ничего не надо — я же им не являюсь. Им мне даже сказать нечего, показать… Сплошной кроссворд от меня какой-то пошёл, а не разговор. Сам не разберусь, ещё и человек окажись вдруг рядом при этом.
      — Но на какие-то вопросы вы уже нашли ответы?
      — Возможно. В последние годы у меня было полно времени присмотреться к творческому люду под углом: муж-жена. Раньше меня нисколько не затрагивал чей-то развод. Так… Обычное дело. Потом стал задумываться и смотреть внимательно. Это всё же какая-то судьба: быть двоим вместе или нет. Я так стал считать. У художников и прочих от мира искусства, это, сто процентов!
     Я много о чём думал и сейчас вам пытаюсь на скрюченных пальцах объяснить. Бестолково и невнятно, но так уж получается у меня.
     — Почему бестолково, Дима?
     Было у него перенапряжение, а от «Дима» кинуло в противоположный край: размяк и поплыл. В такой момент и очень душевно, по-домашнему — «Дима…». Мужчина опустил глаза и слегка голову, чтобы скрыть нахлынувшие эмоции, появившуюся мягкотелость. Боялся… Боялся на подступивших чувствах сказать такое, что не надо в данную минуту, в эту встречу. Губы сжались в узкую полоску.
     Милану слегка потрясывало от его откровения, разговора, которого сама же и хотела услышать. От того ещё, чтоб не навредить своим необдуманным словом, фразой. А как определить верность слов своих?.. Её ладошки вспотели.
      — Дмитрий, мы взрослые. Давайте и будем говорить, как взрослые. Я сама не знаю, каким образом. Вы излагаете очень верно. Не стоит бояться ошибиться в выборе слов. Будем стараться понимать друг друга. Услышать.
     Разговор для нас нужный и правильно, что чуть ли не с первой нашей встречи вы его завели. Я — только, за! Мы же не можем сейчас делать то, что могли себе позволить раньше, в молодости и чуть позже. Жить загадками, и чтобы кто-то их разгадывал — я не намерена. Да, это свойственно женщинам, но я долго и не раз думала над этой ситуацией, пыталась осмыслить. Человек просто измучиться может, исстрадаться в поисках ответа. Его же можно потерять! Когда открыто между двумя людьми — такое, вернее.
     Его волнение женщина постаралась пригасить своими рассуждениями. Самой успокоиться этим.
     Положила свою ладонь на его руку. Непроизвольно. Через мгновение осознала и первая реакция — одёрнуть руку! Её кисть осталась поверх его…
     Взглянула на Дмитрия и смотрела, пытаясь поднять его взор к своим глазам, в которых читалось: «Мне совсем не нужны ваши деньги! — именно это мелькнуло первой мыслью в голове у женщины. — Мне человек рядом нужен, Дмитрий! Понятливый, открытый. Решим по деньгам — придёт время. Не переживайте и не стыдите себя за разницу нашу материальную — так получилось в жизни». Не увидела его глаз. Заключила: «Как же не просто… Замкнулся. О чём думает?..»
     Мужчина совсем не знал, как себя дальше вести. Растерялся. Вновь его пауза, которая от всё того же напряжения диалога по волнующей теме и непонятно, как продолжать, что говорить. От его слов может зависеть: во что выльется встреча, их дальнейшие отношения. Головой он понимал, но не мог в эти минуты сдвинуть себя с мёртвой точки, не мог говорить. Как и понял, она не против идти на сближение. «Но почему?»
     «Интересное место выбрал! Сидим настолько близко, что не сбежишь от нашей темы, не скроешься в воздушном пространстве, которое мало…»


      ГЛАВА 10


     Первый раз Милана увидела его в супермаркете два года назад. Мужчина смотрел на неё. Взгляд женщины задержался на его лице, против обычного. Вскоре поняла: он смотрит сквозь неё, куда-то дальше, а она просто оказалась на этой линии. Незнакомец заметил её и теперь это был взгляд растерянного человека, внезапно очутившегося в неизвестном ему месте, будто ребёнок, которого разбудили, а тот ещё витает в сновидении. «Ребёнок» вскоре пришёл в себя. Мила, как только это увидела, быстро повернула голову к стеллажам, начала бегло осматривать товар, пытаясь делать вид, что этим только и занималась. Раньше такое было без проблем, а тут не пошло — «программный сбой». В силу вступил вариант номер два: покрепче взялась за тележку и двинулась вдоль прилавков в противоположную от незнакомца сторону. Смотрит или не смотрит он вслед — теперь почему-то было важно для неё. При этом ей хотелось побыстрее вернуться к внутреннему равновесию, к спокойному течению времени и без любых неожиданных обстоятельств.
     Принялась наматывать метраж среди полок, вдоль стеклянных витрин готовой продукции, дольше обычного останавливаясь, как бы вчитываясь в названия блюд и список ингредиентов. Работники с той стороны прилавка спрашивали: «Я могу вам помочь?» Женщина отрицательно мотала головой, крепко держа ручку тележки, как спасательный круг; предпринимала над собой усилие и трогалась дальше.
     С трудом заполнив продуктами и прочим корзину тележки, решилась идти к кассам, двигаясь медленно из дальнего угла магазина, пристально вглядываясь в обозримое пространство. Его не встретила. Всё с тем же опасением вышла на улицу, встала и, как на перекрёстке, осмотрелась по сторонам. «Вот дура! Что я делаю?!» Решительно и глядя только вперёд направилась к автостоянке. Закинула содержимое тележки в багажник автомобиля, резко закрыла его, запрыгнула в машину, громко хлопнула дверью, и рывком головы назад затылком сильно ударилась о подголовник сиденья.
     «Уй, больно! Больно-то как! Дурында… Да что ж такое?!»
     Надо было успокоиться — в таком состоянии не хотела выезжать на городские улицы. Сидела, терпя подступившую боль в затылке.

     Собственный дом — крепость, но и его стены, бывает, шатаются, а то и вовсе дают трещины, появляются просветы. С час, как приехала домой, но не покидало ощущение, что тот мужчина из магазина смотрит за ней. «Может, я этого сама хочу?»
     Вечером дольше обычного принимала душ, несколько раз делая воду погорячее, в надежде, что тело распарит и напряжение отпустит. Закрыла воду, кое-как вытерлась и пошла в спальню, обернутая полотенцем, пытаясь сохранить тепло. Так в нём и залезла под одеяло, где ожидал холод.
     Предчувствовала, что сон будет рваным и придётся заставлять себя произносить про себя бесконечное: «Мыслей нет, голова пуста. Лезь на небо, попроси свободную лежанку и засни в космосе… Мыслей нет, голова пуста…» При этом представлять тёмную бездну великого космоса с миллионами звёзд, и ты там находишься. Другой вариант: успокаивающие виды пытаться лицезреть, пейзаж какой-нибудь. Перед ней берег моря — закат, скорее всего. Или стоит она на вершине горы, смотрит виды до самого горизонта. «Огонь горящей свечи давно не представляла… И про челюсть нижнюю не забыть — должна быть отвиснувшей. Ой, Господи!..»
     Но уснула быстро. В эту ночь снился сон, в котором появлялся мужчина и им было приятно друг от друга. От того, что вместе; от прикосновений, нежных ласк и лёгких поцелуев. Его лица было не разглядеть. Ей даже казалось, что это не один и тот же человек. Последнее чуть пугало, но быстро исчезало при следующей картинке сновидения. Вновь ласки, объятия. Никакой страсти, порывов. Спокойно всё, нежно и желанно.
     Просыпаться утром наступившего дня было одно удовольствие. Абсолютно выспавшаяся, с улыбкой, с радостью новому дню и готовностью быстро войти в этот наступивший день, где всё будет замечательно! Сон хорошо помнила. Решила: это с того, что кто-то её заприметил и желает. Она — не против. Чему была удивлена. «А не с тем ли из магазина меня судьба решила познакомить, испытать? Я его даже не разглядела, а глаза почему-то хорошо запомнила».

      < - >

     Милана и мужчины в дальнейшей жизни…
     Можно сказать, их почти и не было.
     Чаще вспоминала первого с момента, как развелись с мужем. Только «момент» этот был через несколько лет, пока Виктория росла, училась в школе. Дочь-старшеклассница — в таком возрасте приходит дистанцирование от родителей. Впервые Милана почувствовала холод одиночества. Не холодок, что наведывался раньше.
     У неё только-только стал налаживаться свой проект, к совместному бизнесу с Дарьей. Познакомились. Женщина не знала, как ей поступать с мужчиной, с этим знакомством: к замужеству вести дорогу или просто любовника иметь. Последний вариант, совсем дикий для неё. А в семью снова попасть — тогда ещё не желала. Вспоминать семейную главу своей жизни никогда не хотела. Но!.. Не только вспоминала, а даже приходилось, когда решила и осмыслить случившееся, и подумать реально о мужчине рядом. В какой роли? «Роли! Слово дурацкое! Кина с плохой концовкой мне хватило, надо про жизнь нормальную двух людей. Хорошую жизнь и вместе до последнего дня!» В глубине себя откровенно призналась: «Я виновата в развале семьи…»
     Тот мужчина… Она, кажется, чуть влюбилась в него. Без учащённого сердцебиения. Стала чего-то ожидать, готовая — если что — сбежать к себе самой одинокой в свою обустроенную норку и прочно закрыть засовы изнутри. Он себя странно вёл. Неопределённо. Похоже, тоже чего-то ждал. Оба ждали: друг от друга, от жизни. И человек просто исчез. Она и не переживала: считала, что достаточно молода ещё — успеется.
     Но по себе прошлась вопросами. И было ей понятно: надо разбираться с этим своим новым «я».

      < - >

     Шли дни. Жизнь несколько преобразилась внутри её. Ждала непременной развязки того сновидения. Ни развязки, ни завязки — никого не появлялось из особи мужского пола. Картинка мира за окном, за дверью по выходу из дома оставалась прежней. Всё так же, как и месяц назад и даже год. «Что ж такое? Что не так у меня? Что ещё надо делать? И снов больше нет с мужиком!»
     Решила начать менять в себе что-то и с верой — это поможет ей при встрече своего счастья, без чего у неё определённо не представлялась жизнь с человеком. Счастья именно с мужчиной, с которым захочешь пройти земной путь до самой последней черты.
     По варианту: без счастья — предстал только богатый и единожды. «Да пусть у него денег завались и личный самолёт! И что?! Какая-то лишь механика в отношениях? Нафиг-нафиг мне такое…»
    Не так однозначно и категорично в противоположном случае. «А если бедный? Это большой вопрос… Ладно! Допустим такое. Бедный, но мы счастливы будем. Точно, будем? Вопрос открытый про вместе».
     И любовь. Не вычеркнула из мыслей. «Следующий вопрос! Любовь! Она мне обязательна? Это уж слишком, кажется. Я это, скорее всего, когда-то проскочила. Теперь покоя хочется и счастья такого же — без температурного накала. И странно. Даже сейчас я боюсь себе во многом признаться. Себя покостерить. Себе самой правду высказать про себя же! Внутри себя! Никто ж не услышит. А всё боюсь. Пусть это даже нормально для психически здорового человека. А как тогда себя в чём-то менять, если себе не указать на свой собственный негатив в характере?»
     И давно поняла, задавая себе всё больше вопросов: ты просто оставляешь на этом силы и ничего с собою не делаешь. «Больше делай, работай над собой».

     Всякий раз возникал вопрос по мужчине, перспективному для неё человеку: «А какой он, который рядом и до последних дней?» Это отвлекало от себя самой, мешало сосредоточиться на себе. Видела в этом свою слабость, повод на него всё взвалить, а самой — остаться прежней.
     Приходила к фантазиям, где представляла встречу то с одним мужчиной, то с другим и как у них всё будет происходить с самого начала. Процесс не срабатывал, не получалось. «Что-то мутно как-то у меня…»
     Надумала взять того странного незнакомца из магазина за образ. С ним теперь режиссировала свои встречи, вела беседы. Он, словно, модель был, с которым готовила себя в будущую совместной жизнь. И этот незнакомец не ускользал из сюжетов, в отличие от предыдущих вымышленных героев-претендентов. Допустила его постоянное присутствие объяснением: «Будет же другой хороший человека, мне пока неизвестный, но подходящий во многом. А этот лишь в помощь для моделирования ситуаций».
     Снова ничего конкретного не выходило. Не выстраивалась ясная линия жизни с отсутствием вопросов или хотя бы каким-то их минимумом!

     «Признайся, Милка! На мужика, как и прежде всё взваливаешь! Ты же докумекала: собой займись! Себя всковырни!»


      ГЛАВА 11


     Дмитрий стал ежемесячно получать от сестры деньги на карточку — его «зарплата» художника-дизайнера по фарфору.
     В первый раз снял всю сумму. Было это в магазине. Какой-то реакции внутри себя не обнаружил. Не удивился. Хотя раньше был принципиален по деньгам: заплатите за сделанное, большего не возьму, чужого — тем более не надо. Отличался щедростью: любил делать подарки; не очень-то следил за величиной суммы, когда на что-то скидывались в компаниях. То было когда-то… Давно… В прошлой жизни…
     Взглянул на тонкую пачку денег, потом в зал. Постоял, раздумывая. Свернул деньги вдвое, так и сунул в карман стареньких джинсов. Направился к полкам с алкоголем. Осмотрел их быстро, прошёл к витрине-холодильнику с пивом. Тут задержался. «Какое ж взять?.. Ну не дешёвку же! Чего подороже, чего не пил ранее. Хоть мысли будут от ценника, что не шняга какая-то». Выбрал; открыл дверцу и взял две пол-литровые бутылки. Хотел сразу закрыть, но замер. «Может, ещё? Всего ж литр… Хорош наглеть и не для напиться же! Нормально, чувак!» Аккуратно закрыл. Рядом были ниши с солёностями под пиво, орешками, семечками. Выбрал солёные фисташки и кешью. Прошёлся по магазину, отбирая что-то из еды.
     Ехал в маршрутке домой, глядя всё время в окно, не отрываясь. И жизнь вспоминалась — мелькала эпизодами, и вслушивался в себя — теребя эго деньгами сестры.
     В последние несколько лет он такую сумму зарабатывал случайно подвернувшейся работой и крайне редко. Чтобы за месяц столько получить, приходилось ещё побегать голодным волком в поисках работы и долго. Получалось, находил. Устроившись или найдя заказ, молча выслушивал новый барский тон успешных и не очень предпринимателя-барина или барыни, переступая через себя былого. И соглашался на условиях в их пользу.
     Пришлось учиться пахать, стиснув зубы при быстром перекусе-обеде какой-то пресной еды от предприятия, магазина, куда устроился работать или же вариантом с коробочкой, где содержимое заливаешь кипятком. Не нравятся условия — свободен! По началу так и было: «Свободен!» Жизнь нагибала всё больше и больше…

     Вышел на своей остановке. С приближением к дому, внутри рос психоз. Открыл калитку и с силой захлопнул! Прошёл через весь участок к бане с короткой лавкой без спинки, перед которой была узкая песчаная полоска берега озера — его любимое место. Резко сел, поставил бутылки на стоящий рядом большого диаметра сосновый чурбан, следом пакетики с орешками и замер.
     Голова опущена, торчащие углы плеч и две натянутые струны рук вонзившиеся в край доски. «Дожил, блин! Край!.. Улететь бы и не вернуться. Чего мне тут ещё надо видеть? Через какие унижения пройти? Мне всего хватило! И пряников по жизни; теперь вот кнут-самобичевания… К чему терпеть? Зачем?..»
     Поднял голову, взглянул на озеро. Там жизнь: волны; проезжающие лодки, яхты, иногда всплеск рыбы; чайки и ястребы — ловцы воздушных потоков.
     Тут была большая заводь или небольшой залив. Если б была глубокой, то можно и бухтой обозвать. Слева и справа выступающие берега оканчивались большими скруглёнными камнями-валунами, на которых выживали сосны. Красивый уголок Земли — для художника живописный. Вода летом здесь быстро прогревалась, тогда как само озеро во многих местах из-за огромного количества ключей было холодным, особенно на глубине. Недоступный для чужих прекрасный клочок земли.
     Эту территорию высоким и сплошным забором оградили четверо владельцев. Дмитрий был пятым со штакетником из досок. Его участок находился по центру. Соседи справа и слева в своё время быстро сомкнули свои заборы, ликвидировав существующие проходы к озеру, к маленьким полянкам для отдыха. Получалось: со стороны берега посторонним не попасть к воде. Состоятельные соседи ревностно следили за тем, чтобы с озера сюда никто не приплывал. Его это не касалось. Отношения были холодными с новыми владельцами-соседями. Они или другие какие не раз пытались выкупить его участок — место очень великолепное. Дмитрий никогда и не задумывался: продавать — не продавать? Как запал в своё время на этот уголок, так и не мыслил расставаться с ним.
     Взял обе бутылки, открыл пробкой одной пробку второй, глотнул… Поставил рядом, проследил за пеной — не польётся ли — и стал вскрывать пакетики с орехами. «Зачем нужна разная по форме стеклотара под то же пиво, вино? Никто ж у нас не выбирает, глядя на форму. Смотрят, читают этикетку. Водка и коньяк — особое питьё, тут можно пораскинуть мозгами о контурах. Правильно в Союзе делали — принимали стеклотару. Сейчас сколько этого стекла разбрасывают, в землю на свалках зарывают? Заботятся они об экологии! Миллионеры о себе заботятся! Владельцы заводов, пароходов…»
     Освободил от скорлупы несколько фисташек, положил в рот и следом глотнул пива.
     «Не мои деньги. И не стыдно же! Просто хреново. Настолько жизнь меня опустила? Спасибо сестре, мужу её; пусть у них и дальше всё идёт в гору; у детей замечательная жизнь чтоб складывалась! Это — искренне! А я?.. Что я? С работами-подработками — всё: конец! К чертям свинячим их! Сдохнешь от таких способов копейку заработать на нервах!..»
     Выпивал по глотку, перетирая затем каждый орешек кешью на зубах — нравилось так делать, любил их. А солёные фисташки быстрее съедал перед очередным глотком. Пришёл хмель. Он теперь почти не пил и знал, что вскоре наступит лёгкая расслабуха. «Плохо живу? Хорошо сижу!.. Кабздец, конечно!»

      < - >

     Бедность имеет свободу. Вот только — что с ней делать? Но кто-то всё же умеет ею распоряжаться. Даже входят в Историю, как Диоген.
     Финансовый успех, это непременно всегда крючки-зацепы; постоянная зависимость от самих денег и тех, кто ещё выше и с б-О-льшими деньгами и суммами восседает. Есть страх потерять материальные прелести. Несвобода…
     Бедному нечего терять. Радоваться с этого?

      < - >

     Дмитрий считал себя независимым в своём таланте. В музах не нуждался, хотя и творчеством почти не занимался. Женщины ему мешали на время халтур. А муз при халтурах и вовсе не бывает ни у кого. Работу начал и быстро завершил — главная суть халтуры. Отдыхай заслуженно до следующего вояжа за хорошими деньгами.
     Жёны этого не принимали или не понимали: всё время что-то, да надо было делать в семейной жизни. Он — не мог. Всегда конфликтная ситуация.
     Легко влюблялся, не думая о серьёзных взаимоотношениях и последствиях. Влюбившись, уносился своими фантазиями в мир сладких грёз, райский сад для двоих. Даже в голову не приходило, что женщины думают по мужчине на предмет строительства семейного очага, дома, а не гуляниями нагишом в его беззаботном Эдемском саду. Или думают не только о сексе и гуляниях нагишом… «Ладно, в молодости! Но у меня эта молодость затянулась на неприлично длительное время».
     Удобнее и легче с женщинами, которыми был увлечён: уезжал работать и всё. Если какой что-то не нравилось — прощай, женщина! Но без них его жизнь имела скудный окрас и мыкался неприкаянным. Они могли поддать жару или в уныние загнать. В последнем случае, в те канувшие времена, безапелляционно и быстренько заключал: «У баб всё время сложности! Вечно им неугомонным что-то надо. Лабиринтеще выстроят от А до Б как через весь алфавит!»
     С годами не отбросил такой вывод — реже вспоминал. Чаще задумывался про искренние чувства, дольше размышлял о желанных и любимых: «А вот любимые… Те идут всегда рядом, прячась за мужским плечом. Так это должно, думается, выглядеть. Это какая-то серединка между льдом и пламенем. Чё-т мне не попадались такие».

      < - >

     Когда влюбляешься, а тем более полюбил (и не получил — сразу — от ворот поворот), то нейтральные когда-то в жизни эпизоды становятся знаком с одним только направлением: к ней твой путь, счастливчик.
     Далеко не случайно происходят внезапные встречи двух людей. Достаточно тех самых больших чувств, которым определения: «влюбился», «влюбилась безумно». Постоянные мысли и мечты о предмете своей любви, пылкое желание одного человека увидеть другого — срабатывает. Зарождается между ними неведомая связь. Совершенно неожиданно встречаются на перекрёстке, через который и не планировали в этот день идти, но почему-то свернули к нему, вдруг изменили маршрут. Это как-то активируется на неизвестном человеку уровне. Хотя, вроде, шёл по улице, в магазин завернул. А тут вдруг — она! Он! История обретает красочные эмоции, котелок гудит, мозги перегреваются…

      < - >

     Да, мог сказать «прощай» женщине. Но чаще своим молчанием или тем, что пропал надолго, давал знать: между ними отношения закончены. Сжигал мосты, в отличие от ловеласов: не возвращался, не напоминал о себе.
     И разнился от ходоков-котяр своими переживаниями в случае, если от женщины слышал «нет», «нет, нам не быть далее вместе», «всё, закончено у нас». Женщина по его голове коротким «Нет!» — бам! «Не веришь?» Тогда — хрясь обухом! Обухом, это уж он сам себя пытался долбануть, чтобы дошло наконец-таки.
     Был творческим всё же человеком, чувствительным и даже хрупким — тонкой натурой. Такой удар извне переживал болезненно и долго, бывало и страдальчески. Длительное время ещё не мог забыть. Частенько всплывали фрагментами кинохроники из прошлого те женщины, воображения по ним. Следом — и пережитые чувства.
     По собственной слабости в таких случаях надумывал: «Кажется, всю жизнь меня женщины делали циником по отношению к ним же самим. По факту — я им не стал».
     Каждый раз, наступая на грабли, «получая по голове» — своим нервам, отмучившись и восстановившись, продолжал влюбляться, мечтательно улетая за облака.

     Пришло безденежье. Наплыло много новых тем и задачек с неизвестными. А жизнь, собственные возможности в ней — наоборот: сузились.
     Думы о женщине рядом и может ли такое случиться подступили в те самые сорок лет, которые выделяют психологическим рубежом. Почитал и залегло в темечке «Возрастные проблемы или кризис среднего возраста. Переоценка ценностей, переход к новому этапу жизни».
     Иногда естественным образом возникали размышления по спутнице, подруге жизни, половине; иногда собственным желанием включал тему. Задумывался про отношения, про жизнь вдвоём, чего-то пытался осознать. Трудностью для него в последующем возрасте стало то, что видел женские расставленные силки на мужиков, на него. Когда такое подмечал, то моментально вырастал негатив к знакомству, цинизм. Не только лично по нему — а вообще.
     В суждениях отмечал: «Но это женщина, Димон! Такие уж они. Живут же люди! Справляются мужики…» Из памяти, как в тире быстро всплывала ростовая женская грудастая фигура с издевательской улыбкой и ярко-красной помадой. «Один вариант по мужику я испытал с Любкой-голубкой. Вывод сделан...» Спрашивал и отвечал: «Чего ж у меня так закручен сюжет? Не выставляй себя особенным, Димон! Нет у твоей жизни никакого особенного сюжета! Есть кино по одному челу — меня, значит, — в двух разных государствах когда-то одной страны, получается. Одну серию я отыграл, прожил и закончил, другая часть — скрипя, но ещё крутится».
     Его былая непринуждённость и открытость по жизни исчезли с распадом огромной страны, с появившейся нуждой. Когда-то весёлого и с лёгким характером человека за десять лет жизнь сильно пригнула; взгляд стал тяжёлым и таким, что останавливали милиционеры, спрашивая документы на предмет: когда освободился, сиделец? То при короткой стрижке — недавнего посещения им парикмахерской.

      < - >

     Где-то с этого дня, после получения первых денег от сестры, когда сидел на берегу и пил пиво, стал жёстким по вопросу: дальше один или с женщиной. Всю романтику знакомства и прошлую лёгкость отношений при наличии в те времена хороших денег сейчас реально душила зажатость в финансах. Он просто не знал, как жить в таких условиях, если вдвоём. Жить! Не задерживал взгляд на женщинах — отводил. Даже не думал знакомиться! «Для чего?»
     Но всё же пускался в рассуждения по настроению.
     Материальная сторона. Он бедный и она такая же.«В наши годы у неё ребёнок может быть, а то и не один, которые жить могут с ней и помогать им надо. Соединять две бедности и двигаться к финишу?» Мрачноватая представлялась картина и знал, что такое будет тяжёлым чугунным котелком на его голове. Не выдержит — не в его характере. «Где-то же есть вполне покладистые, спокойные, милые… Такие со школьной скамьи разобраны и муж не упустит свою золотую рыбку!»
     Вариант с «миллионершей» отметал быстрее летящей пули — не предстанет перед ним.
     Оказывался в тупике от своих рассуждений вокруг денег, забывался и выруливал на подиум женской красоты. Не определился: он не может без женской красоты как художник или в его природе изначально зарыто такое сильное влечение по внешности?
     «Красивые заняты ловлей состоятельных, тех же миллионеров. Хм! Красивые… Теперь для здраво мыслящих художников красивые женщины — это как антимуза. В глазах глупости современности, интеллект в районе плинтуса, замашки и капризы. Собственно, для миллионеров это копейки и впечатление — у них лишь две графы по спутнице: современная внешне, завидная другим картинка и ума хватило, чтоб на лево не ходить. Миллионеры… Я вернулся к баблу».
     Поэтому в дальнейшем старался исключать мысли о «красивых»; быстро проскакивал «миллионерш», дам состоятельных.
     Что было в его голове ещё по женщинам? Именно спутнице.
     Константой — одна фантазия. Не мечта.
     Находил себя в уютном кресле тёплого небольшого современного бревенчатого дома. За стеклом камина потрескивают горящие поленья. Он в этой комнате один, а где-то за дверью, за стеной, может, на втором этаже женщина. Это она создала такой тёплый мир и впустила мужчину к себе.
     Творческому человеку такое вообразить — дело пары секунд. Затем летай там в облаках, сколько душе угодно. Фантазировал именно о таком островке жизни от какой-то мягкой, спокойной, понимающей его молчание женщины. «И она не бедная, как я… И не богатая. Так… Более-менее чтоб. Фантазии, Димон… Хорошо, никто не знает, что за картину я себе живописую… Женщина для тебя! А сам-то слабак сделать так, чтоб кому-то хотелось рядом с тобою жить?! Слаба-а-ак… Живи уж один, слабачок. Прими это. Сестру благодари».

     Дмитрий стал зажатым, мало когда хотелось с кем-то общаться, ушёл в себя. Чаще присаживался на лавку у берега и смотрел подолгу на воду, горизонт, облака…
     «Что дальше теперь? Что мне делать? Денег на жизнь одинокого волка хватит. На остальное — нет. Чем заниматься? Видимо, только одним: начинать писать и рисовать, как смогу. Зачем-то меня этими способностями с рождения одарил творец. Кто-то из наших даже смог пробиться. Может, творчество и придёт. Не придёт — тогда в стол. Такое, значит, заслужил…»

     < - >

     Открыл вторую бутылку пива, глотнул и всмотрелся вдаль, теребя между пальцами орех, отделяя при этом шелуху. «Что с женщиной? С любимой женщиной. Вопрос оказывается актуальный для меня и в наглую смелый. Ещё и любимую мне подавай. Озвучено мною под воздействием алкоголя и про себя. Любимую женщину судьба мне не подарит — абсолютно трезвое заключение и верное по заслугам. Что с музой? Не было и нечего ждать, надеяться. К чему надеяться? Не она же к мольберту гонит! Она объявится при самой работе, если соизволит снизойти. Я не её клиент. Вдохновение? Так тоже может быть лишь, когда работаешь!
     Паршиво, конечно, мне. И? Сопли только и наматывать? Ты задолбал, стонотами! А скольким было в сто раз хуже, но шли к мольберту и работали? Только по гениям этого предостаточно знаем. Сын у того-то умер, жена-муза у другого умерла, а они встают к миру и обстоятельствам спиной и пашут! Дар гения им, конечно, в помощь, но и многие середнячки, наверняка, не опускали руки. Художники под Богом ходят, читал. А ты, Димарик писклявый комарик, соответствуешь? Я — точно, нет!»


      ГЛАВА 12


     Милана и Дмитрий находились очень близко друг против друга в чудаковатом строении под вигвам. В таком пространстве было даже тесно. Оба почти не притронулись к еде. У Дмитрия мелькнуло: «Зачем я такую коробчонку выбрал?..»

     Мужчина услышал такие слова, которые не говорят женщины, как он всегда считал.
     Наступившая пауза затягивалась. Милана решила на этом их первые откровения по самой важной теме закончить и спросила о том, что её очень интересовало и она была уверена, ей надо знать о нём следующее:
      — Дмитрий, как это всю жизнь с самого детства рисовать? — она чуть встряхнула его пальцы своей кистью, которую всё это время так и не убирала; наигранно попыталась заглянуть в его глаза, опустив свою голову пониже и слегка наклонив. Продолжила: — Затем ваше решение стать художником, окончить ВУЗ. Большинство после школы не знают, куда податься. Я не знала. А после развала страны, это жизнь на выживание и поиски.
      — А? Извините. Выключился. Простите, пожалуйста.
      — Как вы стали художником?
      — А я и не стал… Я не художник — я вам говорил.
      — Да, говорили. Но мои умения владеть карандашиком и ваши — очень отличаются, — с облегчением и откровенно смеясь, отметила Милана. — Вот мои руки, — она игриво повертела ими, чтобы он всё же поднял глаза хотя бы на них и отвлёкся. Так и вышло.
      — С малых лет с карандашами и красками. Учился долго. Педагоги советовали родителям, чтобы я продолжал обучение и дальше. Мне всегда нравилось. Трудности подхлёстывали. Смог в Академию поступить. Окончил, вышел — и по халтурам! Я свой диплом нисколько не обесцениваю… Недохудожник.
      — Очень грустно вы рассказываете.
      — Жизнь повернула к деланию салонных вещей: на продажу картинки выкрашивать. Осилить пытался многократно. Не дано. Чуждо мне по природе. Я рос в мире, который прекрасен и чудаковат. Нам интересен и чудаковат, а простым людям — чаще не понятен. Говорят же: художники не от мира сего. Кажется, из этого мира начинаю терять свои крохи. Этот чудаковатый мир принадлежит тем, кто действительно занимается творчеством, порой и без специального образования. Как не взгрустнуть? Не депресснуть…
Женщина оборвала его, быстро выговаривая:
      — А у меня диплом продовольственного техникума — я повар! Работала. Помогло в девяностые прожить не впроголодь. Нравилось или нет — даже не успела понять. Чего там в заводской столовой наготовишь? И тогда все озадачены были выживанием. Девчонкой молоденькой фантазировала: наполнить бы столовской едой, как верблюд, оба горба и домой родителям притащить. А мои радовались, что я в тепле и сытая. После подруга приехала и забрала меня. Стала челноком. Обустроилась. Сейчас могу подумать о ресторанчике, но у нас в стране культуры такой нет, как на Западе. И налоговая система в серую зону уводит. С протянутой рукой к тебе все надзирающие органы. Не хочу! Но желание не пропало… А вы мечтаете? Есть мечты?
      — Мечты? Была одна смешная.
      — Ой! Одна. Смешная? Что такое, Дима? Была?! Художник и без мечты?
     «Как же она меня разоружает? Опять неожиданно: “Дима…” Держись, мужик!» Смог отцепить тему «художника», ответил:
      — Не-е. Ну в детстве полно их было, как у всех. Затем, когда повзрослел, то отмечтался и разделил это понятие на две составляющие. Мечта-цель или просто цель, это высокий рубеж, максимально высокий и его достижение. Просто мечта, это такая причуда, где не стоит напрягаться, а отрывайся в мыслях по полной о том, что никогда не сбудется и не может осуществиться. Если так запросто мечтать, становится легко и весело. И никогда не познаешь разочарования, что не осуществилось и не будет в этом чьей-то вины.
      — Очень забавная выкладка. И какая она, та, смешная, если не секрет?
     Дмитрий задумался, улыбнулся, посмотрел на Милану.
      — Моя попа, извините, на белом песке, ноги — в тёплом море. Где-нибудь под Барселоной. Откидываешься назад, там персики свисают. Срываешь один и надкусываешь. А из него сок. Вот это мечта! Она для меня несбыточная. И от этого совсем не грустно.
      — Чего ж Барселона, а не Париж? Там без песка и моря, но персики, да, с рынка и художественной Меккой.
      — В Барселоне творения Гауди. Каталония, откуда чудак Дали. Великий Веласкес. Пикассо, Соролья. И заметьте — все с моря! Ещё футбольная Барселона! А?! Настоящий юг и море. Фрукты…
      — Есть такое. Дали и Пикассо известные даже мне имена, других — первый раз слышу. Футбольная Барселона — знаю.
      — Об Академии я не мечтал. С первого раза не получилось поступить и не могло. Поставил всё на кон и лишь над этим работал. Поступить — это стало целью! Ты живёшь ею одной и становишься монстром. Ничего вокруг не может тебя отвлечь от работы, подготовки к поступлению. Весь выложился. Тогда только и получилось. Шансов было мало, если не мизер. Конкурс — страшно сказать, какой. Но я горел весь этим. На экзаменах максимальная концентрация и выворачиваешь всего себя на изнанку. То не мечта, а движение к цели, сама цель, высокая очень, которую я должен был достичь — осуществить такую свою большую мечту, мечту-цель. Звёзды были благосклонны и сошлись в мою пользу.
     Сейчас, с возрастом, тем более не мечтаешь. Я просто знаю: надо работать много, сверх много — чтобы мечта-цель сбылась. Очередная, новая… Но у меня нет такой. Деньги? Кто ж против? И я не против иметь их, зарабатывать прилично. Но вот мечты-цели по ним не было никогда. В Союзе с халтур имел хорошие деньги, а в мир сегодняшний я что-то не вписался. Чего мечтать о деньгах? Их надо зарабатывать. Всё время рыскать, быть в поиске. А найдя, пахать, чтобы не потерять.
     А просто мечта, она должна быть недосягаема, мечтой несбыточной. Свободно полетать в своих видениях. Мечтай по полной! Знаешь же, что не сбудется. Пускай свои мысли в полёт, не обуздывай воображение! Легко и свободно лети в космосе желания!
      — Кажется, я поняла. Интересно…

      < - >

     До магазина сходить за пряниками — приходится задницу с дивана поднять.
     Мечту-цель чтобы осуществить, надо прилагать усилия. Над реализацией цели, высокой цели — пахать и пахать должен!

     Если в голове дерьмовое, в помутневших мозгах серое выползло — такое, да, придёт, свершится. Так как сопротивления не было. Тут как с целью: телодижухи нужны, только на противостояние. И та же голова этими сопротивлением занята, а не мыслями мрачными.


      ГЛАВА 13


     Милана впорхнула в кафе. Глаза забегали по столикам, посетителям. Увидела Дарью, которая ей махнула смартфоном, по которому разговаривала. Так же порхая, пролетела расстояние от двери до столика и села напротив подруги.
      — Привет, Дашунь!
      — Даже не спрашиваю, как дела. Привет. — Дарья положила телефон в сумочку и с улыбкой глядела на подругу. Услышала требовательное:
      — Спроси!
      — Слепой видит свет, исходящий от тебя. Свет просто божественный! И не с делами он связан, а с муж-ж-жчин-н-ной. Ой… Аж дыхание спёрло.
      — Кто спёр, пусть вернёт! А у тебя, как дела? Всё успела, что хотела?
      — Вот и рифма пошла. Да, успела. Гарсон идёт. Заказывай себе — я заказала.
     Дарья подала Милане меню. Официант поздоровался и с короткими паузами от Милы записал блюда с напитками.
      — И не вздумай грузить меня своими сочинениями про свой трудодень. Попросила — спрашиваю! Про вас. Как и, главное, отчего так можно светиться? Что там у вас между вами произошло? Выкладывай.
      — Ничего такого. Встретились недавно и поговорили.
      — И разошлись.
      — Да.
      — Хорош, Милка! От тебя энергии сейчас столько, хоть трансформатор подключай! Успокаивайся. Чуть меньше улыбку и по порядку. И тихо: чтоб эту тайну никто, кроме меня тут больше не слышал. Итак, он художник. И видимо, непризнанный гений, раз его никто не знает, картины никто не покупает, но после смерти... Продолжи.
      — Просто художник. Дипломированный. Да, бедный. Но себя гением не считает, а наоборот.
      — Картины показывал? И как они тебе?
      — Нет, не показывал. Я у него ещё не была. Он пригласил поужинать в одном симпатичном местечке. Мы хорошо поговорили и прекрасно провели время.
      — Зная, что он бедствует, ты от него в восторге? И этим выбором ты своему конгениальному плану не изменила, значит?
      — Нет. Пока всё правильно у нас началось. И это не выбор, а стечение обстоятельств. Надеюсь, я плыву по течению, управляя лодкой.
      — Обстоятельства ты сооружала, а не кто-то другой…
     Принесли заказ, женщины стали обедать и разговор затих. Обе набегались по своим делам. Иногда перекидывались репликами о своём бизнесе и всегда имеющимися при этом проблемами. Но не заостряли на последних внимания, так как разговор о начавшемся романе Миланы вот-вот продолжится — Дарья будет выуживать из подруги максимум информации.
     Когда остались только напитки, Дарья возобновила интересующую её тему.
      — В доме ты у него не была, картин не видела. Что он за перец?
      — Не называй его так! Давай без жаргона! Всё довольно серьёзно и на тоненького. Мне он понравился как человек. Да, это первое впечатление, но оно такое.
      — Вы же взрослые люди и даже где-то очень взрослые. Тут перспектива не флирта и любовников. Вы же это понимаете? Он понимает? Ты-то, да. Меня ты поддавила своими выкладками, про которые он не в курсе. То теория от тебя была. А как это на деле? Он, как? Про перспективу.
     Милана давно не делилась с ней личными какими планами сразу — только при начале их свершения. Она осторожничала с Дарьей. Совсем уж до последнего держать подругу в неведении, это значит, портить отношения. Была гибкой.
     Замалчивала не из-за суеверия, мнительности и боязни, что ею сказанное, со временем перевернётся в другую вовсе сторону или будет фиаско. Жизнь научила не торопиться. А тут самый важный для неё вопрос не на день сегодняшний, а на всю оставшуюся жизнь — как она считала и того хотела. Не желала думать о негативном исходе начавшихся у них с Дмитрием отношениях, но мысли всегда подступали. Прилагала усилия для их сдерживания, сосредотачивалась на положительных эпизодах их бесед или вовсе отвлекалась на посторонние темы, заботы.
     Теперь у Милы для Дарьи, это её встречи с Дмитрием. Как-то надо было соответствующим образом подавать, рассказывать. Если уверять, что ничего такого «перспективного» он не проговорил — солгать подруге. Мужчина при этом, за глаза, будет выглядеть глупым для Дарьи. Милану, правда, это не беспокоило вовсе.
      — Так что там с перспективой от него? Как хоть он разговаривает сам на тему вашего будущего вместе?
      — Никак! Нет пока, — солгала Милана.
      — Не верится мне, что он о погоде с тобою говорил.
      — Не говорил о погоде. О себе немного поведал.
      — Хорош недоговаривать, Мил!
      — Так и я про наше будущее с ним вместе не могу ничего сказать!
      — Ты про встречу. Про настоящее поведай. О чём его думы-думные?
      — Действительно сказал, что флирт с женщинами, не его случай.
      — Вот! А какой тогда вариант с тобою у него? Лишь один!
      — Да. Но он сейчас в растерянности. Я его прекрасно понимаю, так как и сама в тумане нахожусь, хоть и с целью.
      — И как ты, вы намерены идти к этой цели? Я же правильно поняла, у него вариант: женщина сейчас и на веки вечные.
      — Язык твой шершавый, Дашка!
      — А ты не мути воду со мной. Я чуть нервничаю с этого. Плывёт она на лодке!
      — Ладно! Про перспективу он высказал, — призналась Милана.
      — Очень интересно! Какая?
      — Такая же. Вместе дальше и до конца. Начинаем делать свои путики к единению, это понятно. А делая шаги к сближению для совместной жизни, можно прийти к выводу — не судьба, значит, нам вместе. Признать: не подходим для этого совместного путешествия… приключения, похода. Даже не знаю, как определить, назвать… Нам обоим ясно, что далее только два пути. Мы старались быть аккуратными и честными. Сразу честными с первых шажочков нашей, каждой своей правды.
      — И как он в своей правде?
      — Мы оба молодцы. Бережно крадёмся…
      — Два партизана в разведке через минное поле…
      — Я заканчиваю тему на сегодня, Даша! Нам с ним идти надо по прямой и открыто. Больше говорить об этом, проговаривать. Сейчас любое общение, это прикидка к будущему, к возможному пути вместе. Я очень внимательна к нашему обмену мнениями и своей реакции чуть ли не на всё. И не надо ожидать многого из того, чего могло быть в молодые годы! Сейчас по прямой — наиболее короткий путь и даже безопасный. Не будет стенаний, завываний, если не получилось. Конечно же, обидно мне тогда станет, это я уже сейчас ощутить успела... Он мне начинает нравиться, притягивает. Я словно на дорогу выхожу наконец-то, которую искала. Если скажет «нет»… Я, Дашка, не знаю… «Нет» — из-за той же своей замороченности по деньгам. А как без этого настоящему мужчине? Здоровая реакция. Если скажет «нет», когда и я это увижу, тут мне полегче будет пережить случившееся.
      — Мне непонятно всё же. Интернет, что вещает про это?
      — Заканчивать не удаётся. Хорошо! Ты забыла блогеров вспомнить. Любимцев своих не помянула.
      — Аминь. Забыла окаянных.
      — Пусть живут и здравствуют. Основная масса этих блогеров только сбивают! Мне, во всяком случае, не подошло! Мы же всегда слабый пол. Нам чья-то помощь ещё нужна в делах сердечных и при ссорах. Выхватываем из лекций подходящий вариант и мчимся ко второй половине, и начинаем в его глаза бестолковые тыкать: «Вот, мол, читай!»
      — Настолько тупо всё?
      — Иногда отыскивается совсем маленькое зерно разума. Но пока разыщешь его в полном мешке лабуды… Бывает, находится, но времени потратишь! Вышлю тебе shorts девочки одной.
      — Хотелось бы всё же про любовь узнать. Как с ней у тебя, у вас? Она будет?
      — Без изменений, Даша. Не обязательна. Сейчас я её точно не хочу! Даже если допустить, буду знать: начало пути закончится наилучшим образом. Всё равно: не надо такой дополнительной встряски, испытания. Это далеко не просто приключение. Позже? Возможно — если как некая нам награда, но лишь бы не мучения от неё. Самое верное — не желать, не думать. Сейчас любви не надо. Такие неоднозначные эмоции. — Милана заметно стала нервничать. Признала: Дарья смогла её вывести если не на открытый разговор, то весьма непростой. Не отмахнуться. — Я даже побаиваюсь её любое малейшее проявление. На этом отрезке хочу через голову, через мозги всё разложить и по многому договориться,прежде всего с собою, а потом и с человеком. А если и не будет любви вовсе у нас — ну и ладно. Зато вместе и пусть по взаимной договорённости.
      — Ты сумасшедшая! Я думала, знаю тебя, а тут такой фортель.
      — А ты себя знаешь?
      — Конечно!

     Милане и верить не надо было в это. Дарья из тех женщин, у которых всё закручено вокруг рубля. И мужчин себе выбирала исключительно по финансовой составляющей. По началу охотилась за крупными кошельками, но конкуренция за них высокая и удержать возле себя такого трудно — даже если удалось браком сочетаться. Ещё ж свой бизнес, который никогда не бросишь по той же страховке женской. Всё тут у неё налажено-отлажено. Независима.
     Когда минули сорок лет, остановилась на варианте: мелкий госслужащий или около того. Определила такой выбор надёжным. Поискала, нашла полковника. Отличный кандидат — резюмировала. Старше её на семнадцать лет — по бабам, посчитала, отгусарил, и они на него меньше глазеют; если и рассчитывают на что, так только в свою обитель утаранить. Не напрягалась по этому единственному пункту на опыте своего богатого прошлого.
     Был у неё сын, но не нашла в своей жизни должного времени и внимания для него, упустила момент. Ещё совсем молодым юношей умер от наркотиков.


      ГЛАВА 14


     Вернувшись в Таратуево, к себе домой, Милана поняла, что разнервничалась в разговорах с Дарьей. Дорога не успокоила — прошла в гостиную…
     «Два партизана! Устроила пытошную! Подруга, называется, ядрён батон… Стоп, Милаша! Она, действительно, подруга! Всё нормально, Милочка… И можно, и даже надо, выпить. Успокоиться, а то не усну…»
     Налила фужер вина. Глотнула…
     Милана с удовлетворением отметила приход лёгкой расслабленности от выпитого.
     Ещё выпила…

     Голова работала на низких оборотах, рассуждения никуда не делись. Вино дало иной градус мыслям.
     Женщина в своих откровениях-признанияхнаедине с собою часто не стеснялась в выражениях. И сейчас про себя начала подобным образом высказываться: «Кто это слышит? Никто! Мне так короче путь к пониманию себя, что у меня не так. Я совсем рядом с днищем или…»
     Ещё пригубила вина и продолжила: «Я сама к этому одиночеству своему припёрла! И наверняка, где-то что-то упустила, не заметила, психанула, полный рот воды набрала из источника “Гордыня”. Ну не могло же меня счастье обойти?! От слова, совсем! Значит, просрала счастье. Вполне могла и не единожды. Сколько раз по мужикам думала, а мужу-Кольке выговаривала: вот если бы ты, то я… Точно! Са-ма. Просрала всё сама в одиночку без посторонней помощи. В одиночку к одиночеству. Нормальный такой заголовок к повести с соплями и женскими слезами. Нет! К роману.
     Что там можно заумного в уста героев вложить? Про любовь, конечно. А-а! Всегда ж упоминают эгоизм. Ладно!
     Мы с Николашей моим, а в романе это мудрейший Педро, разругались вдрызг. Я — баба — значит, дура. Всё! Мы расстались. Я с эгоизмом своим и гордыней покидаю его. Через пару недель я остываю и мне снится…
    Вовка-Педро-мудрейший говорит: “Из-за эгоизма и любви себя в любви, ты не сможешь, взять и предстать у моего порога”. Какая дура-эгоистка сможет предстать?! А Педро продолжает: “Даже сила любви перед этим бессильна. Вернее, она знает, что необходимость в ней тут бесполезна и не нужна поэтому”. Вот же понесло Остапа Бендер-лога! На любовь давит, паразит.Чего у него там ещё в закромах своих про лубоф? Продолжай, дон Педро! И он такой в позе… В какой позе? Ну которая на публику в зрительном зале. “Без тебя я смогу прожить. Смогу… А вот без той и такой любви к тебе… Это очень тяжело. Очень. Никогда не думал и не мог предположить такое. Я не мечтал, а верил, что мы сможем прожить как никто другие на всём белом свете! Как же ты так?.. Как ты пошла против небес? Как? Ну сказала, не соображая… А после? Потом? Когда день, другой прошли… Когда поняла. Почему не кинулась к телефону, в месседж?..”
     Какой же он гадина, а?! Он — правый, я — виноватая. Стоп! Я ж себя так нарисовала! Тор-р-рмози. Чё-т я совсем уже».

      < - >

     С пересудами как?
     Её честь и достоинства. Да, она выращивала в себе долгие годы потребность быть исключительно правильной для людской молвы! Никто не должен ей указывать на её какое-либо «не то» поведение, ни от кого она не приемлет слышать в свой адрес чего-то про себя негативного. Поэтому, ни как, ни эдак с подобными личностями!
     А с мужем?
     С ним особо не скроешься, как это умела делать от родителей.
     Желала, как с родителями чтоб было от мужа: только любит и холит.

     С Николаем?
     Не дурака она себе выбрала, искренне думая, что он просто ей будет всё прощать и не замечать. Тем более, не указывать. Ум же мужской по любимой женщине именно таким образом срабатывает — её видение и желание.
     Когда слышала в их ссорах его верные предположения в истинности того или иного её поступка, которого не следует делать супруге, ей — Милане Андреевне, — то становилась на несколько секунд дикой большой кошкой с глазами гнева и злости, готовой расцарапать мужа когтями и разорвать клыками. Но после вспышки выбирала другое: ни слова более, пренебрежительная ухмылка, прищур глаз, чтобы не видел в них ничего и приподнятый подбородочек. «Ничтожный! Выдумал хренотень. Ты нафантазировал чёрти чо! Я презираю тебя. Я выше всего этого и всегда хотела покоя и мира нашей семье и только этим жила...» — показывала всем своим видом. И не спеша медленно поворачивалась, как бы говоря напоследок: «Такую женщину можешь потерять! Такую!»

      < - >

     Милана уснула на диване, который ночью покинула из-за холода, уйдя досыпать на кровать в свою комнату …


     ГЛАВА 15


     Дмитрий впервые пришёл в дом Миланы. Осмотревшись, присел на стул комнаты-студии возле столика с тёмным стеклом в деревянном обрамлении, на котором были чайная пара, сладости в вазе, его коробка конфет, бутылка вина и два фужера. Женщина суетилась на кухне. Чуть пообвыкся, но так и не мог хоть на чуть-чуть сбросить внутреннее напряжение.
     Глядя на стол, поймал себя на размышлениях. «Есть пары: два винных бокала и чашки на блюдцах. Ложки — не в счёт. Бокалы довольно легко можно соединить — чокнуться ими. Они и для этого предназначены. Какими бы элегантными не были чайные пары, обе существуют самостоятельно. Чокнуться можно, но выглядит нелепо». Себя определил в неуклюжую чашку, которой сидеть бы и сидеть на блюдце недвижимо. Милану — фужером. Лёгким, звонким, порхающим. «Фужер и чашка… Рядом… Вместе?»
     Милана закончила и предложила переместиться в сад:
      — Там есть у меня любимая беседка и мы в ней поболтаем. Помогайте мне перенести кое-что с нашего стола туда.
     Дмитрию резали слух слова: «поболтаем», «с нашего стола»… Понимал, что глупо на это реагировать и такое от обострённости: как бы чего не сморозить языком. А он мог. Не в первый раз зажимали его тиски собственной немощи и желание верно поступать в отношениях с этой женщиной.
     Послушно брал то, что просила Мила. Стоял и ждал, когда она заберёт последнее, чтобы пойти следом. Со стороны это представлялось ему сценкой из Ералаша: девочка-активистка командует двоечником одноклассником-недотёпой.
     Вышли из дома и проследовали к беседке. Выставили всё на круглый столик. Стали пить чай. Разговор не клеился. Налил вина, выпили без тоста — просто чокнулись. Вино не помогало устранить неловкость, расслабиться. Милана с чуть твёрдыми нотками в голосе произнесла:
      — Я вам, Дмитрий, свой уголок природы покажу. Вы не против?
     — Нет.
     Женщина повела его по ухоженному, с интересом сделанному участку — ландшафту. Ходили через полянки и для него чудаковатые какие-то кусты, невысокие деревья. Постояли на горбатом мостике через каменную реку с булыжниками различной формы и размеров. Ему было ясно: тут работали специалисты. Естественно — много цветов. Отсутствовали грядки и теплицы. Теплицы, парники были бы дикостью в таком месте — вопроса не было.
      — Милана, а почему без ягод? Всё же ягоды, это вкусно.
      — Про вкус согласна. Но на это надо время и такой труд, на который я не способна. У одной бабушки покупаю ягоды, овощи, яблоки для стола. Не консервирую, не солю, варений не делаю, — акцентируя по фактам и смеясь, информировала. Всмотрелась в лицо Дмитрия — никакой реакции не увидела. Продолжила: — Шарлотку — да! Нравится. Лёгкая. Если надо соленья-варенья для застолья, гостей — всё к той же бабе Шуре. От неё варенье вы ели. Такой расклад.
     Его подкупала её открытость к диалогу с ним.
     После того, как покинули стены дома, а вскоре и беседку, ему стало легче. Там всё было хорошо с интерьером, пространством, только мужчину словно поддушивало — «кислорода не хватало». Тут двигался и оказался на природе, пусть и организованной. И воздух! Другой и много!
     Пройдясь, размяв конечности, отвлёкшись на природу, повернули к беседке. Присели в ней. Милана подложила для удобства себе подушек; предложила следовать её примеру и попросила: «Расскажите о своём детстве, обучению на художника. Как вы шли к профессии?»
     «О детстве…» — про себя повторил он. — «Творчестве, которого не было…»

     < - >

     Дмитрий рос в самой обыкновенной советской семье. Другое дело город — Ленинград, Питер, культурная столица. Город искусства и искусств. Архитектура…
     Родители всю жизнь проработали на Кировском заводе рабочими, где и познакомились. Первенцем в семье была дочка, Светлана. Через пять лет появился на свет он. Не знает, когда начал рисовать, но хорошо помнит свой детский рисунок нового двухэтажного детсада из белого кирпича, который был хорошо виден из окна. Кажется, тогда перечислил в рисунке все до единого кирпичика. Жил в окружении зданий старой постройки с потрескавшейся и где-то отвалившейся штукатуркой. А тут такое: белый кирпич!
     В двадцать четыре года поступил в Академию на монументальное искусство в мастерскую Мыльникова Андрея Андреевича, который набирал группу не более трех студентов. Со всего Советского Союза поступали! Конкурс — космического уровня. Не по одному году поступали. Дмитрий взял эту высоту с третьего захода — его талант и большой аванс от мастера-педагога.
     Храм художников, «Академия трех знатнейших художеств» — Институт живописи, скульптуры и архитектуры им. И. Е. Репина, Репинка, Репа. Учебное заведение своими стенами обучало: тут всё было пропитано высочайшим уровнем изобразительного искусства.
     Дмитрий прошёл все ступени образования и подготовки: художественная школа, училище и вершина — Академия.

     На первом курсе Академии, осознав, что поступил, задумался: «С чего это мне удалось? Может, в родне кто-то был художником?» Спросил родителей. Те заверили: не было художников и даже каких-то мастеровых. «Цыгане у нас в роду были, — дополнил отец. —Творческий народ… Артисты!»
     «Значит, сеструха причастна!» — подытожил Дмитрий.
     Светлана любила рисовать. Будучи мальцом с восхищением всегда смотрел за появлением сюжета на её белом, чистом листе бумаги. Помнит, как умолял сестру научить его нарисовать профиль девочки с её листочка. Та возгордилась, проигнорировала просьбу, будто, не замечая у него выступившие слёзы. Мальчишка обиделся и с тех пор никогда сестру не просил. Пристраивался за письменным столом и сам что-то рисовал. Родители видели увлечение детей и сначала дочку отправили в художественную школу, а затем и Диму.

     В Академии Дмитрий с отличием защитил дипломную работу. Ещё на первом курсе познакомился с ребятами-старшекурсниками, которые находили заказы не только в городе, но и в других областях страны. Делали всё: живопись, монументальную живопись, рельефы и даже скульптуру. Во время учёбы иногда, очень редко соглашался только на короткие халтуры — учёбе максимальное внимание. После второго курса впервые уехал за длинным рублём. Каникулы были длинными — почти всё лето, но практика занимала большой период из этого.
     Деньги получали немалые. Коммерческой жилки, мысли копить — у Дмитрия не было и свои деньги просто тратил на право и на лево. Завёл сберкнижку. Что-то давал родителям и сестре.
     Окончил Академию и начались халтуры: одна за другой. В одном из вояжей за длинным рублём познакомился с местной девушкой, влюбился, вскоре женился и остался в её городе посреди Среднерусской полосы. Родился сын. Через три года брака жена подала на развод: надоела его разудалая жизнь с частыми пьянками, отсутствием в семье мужа, отца их ребёнка. Жил в мастерской и продолжал халтурить.
     Уехал на несколько месяцев на Урал. Была большая работа и всей бригадой надолго там задержались. Напарники иногда на неделю разъезжались по домам, к семьям, а он оставался. Гулял по городу, ходил в кино. Встретился с молодой женщиной, по окончании халтуры задержался у неё, остался и вскоре женился. История повторилась: тоже сын, далее развод от неё. Он отец, у которого «мальчик и… мальчик, два мальчика».
     Впереди замаячили его сорок лет, а в личной жизни абсолютное непонятство.
     Тогда и заползли в голову первые ужики-размышления о совместной жизни двух людей в этом мире… «Хорошо, не гадюкой ядовитой! Сожрали бы меня поедом запросто! “Димон! Выпей йаду…”» Крайне редко в те годы такие мысли посещали и ненадолго.

      < - >

     Дмитрий приготовился к очередному чаепитию, а тут вопрос: его детство и художества.
      — Мне интересно, Дима. У меня нет знакомых людей творческих профессий. Даже нет тех, кто сам что-то мог бы своими руками сделать.
      — Как я в художниках оказался? Имею диплом художника, вышка. Да, ещё ж средне-специальное образование — училища диплом. Прошёл всю цепочку с художки начиная, через училище, окончил Академию. Диплом, это полученное образование, знания, какие-то навыки. Если у меня и была частичка творчества, то когда учился. Там задания надо было делать. Везде, начиная с художественной школы. Посчастливилось: смог в Репинку поступить…
      — А что такое Репинка? — Милана перебила его. — Это где, вообще?
      — Это Академия художеств в Питере.
      — О-о-о! Простите, Дима, я никогда не интересовалась этим. Абсолютная невежа.
      — Всё нормально. У всех нас какая-то своя жизнь. Хорошо, если она интересная. Вот только… — и мужчина внезапно замолчал.
      Возникла пауза. Очередная или вне. Такое шло общение — через остановки, замешательства — с первого самого раза. Большею частью от мужчины.
      — Что, только? — решилась, спросила Милана.
      — Да… так…
      — Извините…
      — Просто время настало, когда интересная жизнь и сама работа ещё должны быть подтверждены финансовой отдачей, прибылью… Скажем так.
      — А почему Репинка? — женщина быстро переключила его размышления о деньгах. Ей тут всё о нём понятно и надо было срочно уходить от этой не лучшей для него темы. Схитрила вопросом: — Репинка от репы же?
      — Нет, — чуть улыбнувшись, ответил Дмитрий. — Академия носит имя нашего большого художника, Ильи Ефимовича Репина.
      — Знаю! Бурлаки на Волге!
      — Именно, Милана. Историческое полотно во всех смыслах…
      — Слушайте! Вы же в Питере, Ленинграде, значит, учились. Классно! В таком городе культуры после заводских окраин, да и центров-то не слишком культурных и архитектурных в других городах. А где эта Академия? Я несколько раз была в Питере, школьницей один раз — в Ленинграде.
      — Где сфинксы на набережной, напротив.
      — Там?! Я была в этом месте! Помню, через дорогу какой-то дворец стоит.
      — Это и есть главное здание. Проект француза, утвердила Екатерина вторая. Построили.
      — Видели бы вы, где я училась! Совдеп! Серое, мрачное строение. Но было весело: молодые, море по колено, оптимисты-комсомольцы! А чего сюда вернулись? Как-нибудь там и остались.
      — Я сюда приехал, можно сказать, оттуда. Я ленинградец.
      — Ой!..


     ГЛАВА 16


    Старики молчали. Оба получали удовольствие от тепла весеннего солнца. Женщина развесила бельё и пошла в сторону коттеджа. Следом побежала и собака — серебристый ретривер, её любимица, Красава. «Ну? Заходишь или гулять останешься?» — спросила собаку. Милана Андреевна чуть подождала решения, высказала: «Двигай к мужикам!» — дверь закрылась. Собака подумала-подумала и побежала «к мужикам».
     — Всё же мог бы прийти на похороны. Я насчитал всего тринадцать человек. Чёртова дюжина, Петрович!
      — Ну было бы со мною четырнадцать. И чё? Прям, от этого уйма народу стала бы?
      — Хотя б не тринадцать…
      — А ты бы с вечера позвонил мне и сказал, что, мол, беда у нас, тринадцать душ всего будет!
      — Злой всё же ты…
      — Какой есть. Человек с рождения начинает путь к дню своей кончины. Идёт к этой финишной черте выбранной дорогой. Может, я и злой… Мы с тобою ещё шаркаем ногами тутова. Радуйся жизни. Я радуюсь.
      — Я вижу.

      < - >

     Кому интересны похороны? Кому они нравятся?
     Дмитрий Петрович хорошо помнил поколение его бабушки, у которой часто бывал с малых лет. У бабушки с дедушкой жил жизнью деревенского парня: делал, что взрослые велят, чем вообще занимаются в деревне. Дедушка был внимателен и не строгим. Учил какому-то делу, а в процессе ещё и подсказывал — преемственность через труд с народной мудростью.
     Похороны тех лет производили на него сильное впечатление. Явление в деревне! Всё же интересно было и не ему одному. Сравнивал с деревенской свадьбой, только на похоронах слёзы и рыдания были у многих присутствующих. И сам гроб, конечно, с кладбищем… Народ шёл поприсутствовать; необходимость в этом просматривалась; имелось, конечно же, застолье.
     Застолье, по Дмитрию, состояло из двух очень разных частей.
     Первая — «трезвая» — скорбная часть действа за столом по возвращению с кладбища имела очерёдность тостов и речей. Была короткой.
     С увеличением выпитого всё незаметно перетекало в театр абсурда при теперь уже громкой несвязной речи, хохотом и даже песнями с любимыми частушками. И вот теперь происходящее совпадало с женитьбой, празднованием сельчанами — танцев лишь не было, «не хватало». Такая вторая часть.

     В памятные ему времена было чуть ли не всеобщее правило — быть на похоронах. Народ следовал этому правилу. Почти всей деревней собирались. То было событием в размеренной трудовой жизни сельчан. Общение в широком кругу. Хоронили в ту пору из дома умершего; очень редко из церкви. А в бабушкиной деревне от храма остался лишь заросший фундамент.
     Места всем в избе не находилось; толпились на крыльце, в межах грядок и за околицей. Из дома слышен был женский плач, частенько с воем. На улице было мирно и спокойно: народ здоровался, мужики курили; женщины обсуждали дела домашние, пересказывали деревенские сплетни и что-то о покойном, его родне. Между мужиками ходила женщина и предлагала помянуть новопреставленного рюмкой спиртного. Те аккуратно и даже степенно брали, опрокидывали, ставили обратно на поднос, закусывали.
     Всё затихало во дворе, когда мужчины в пиджаках, на все пуговицы застёгнутых рубахах и начищенных сапогах выносили крышку гроба из дома; за ними аккуратно продвигались другие с гробом на руках, лавируя в дверных проёмах, придерживая покойного, когда приходилось приподнимать один конец. Следом — родственники усопшего, усопшей. Плачь и рыдания шедших за гробом женщин могли искренне подхватить старушки сердобольные или просто заодно. Про бабок-плакальщиц мальчик Дима тогда не знал. Кто-то из женщин крестился. Все пытаются заглянуть в гроб, словно проверяя: тот ли там покойничек и ногами ли вперёд вынесли?
     Оказавшись вне дома, мужики взваливали гроб на плечи. Сразу же громыхала музыка при звоне двух, видавших виды помятых металлических тарелках, таких же мятых труб и всем, чем располагал нанятый музыкальный коллектив. Казалось, что и рыдающие прибавляли в голосе. Этот момент особенно потрясал мальчишку, Дмитрия. Далеко не все могли себе позволить нанять музыкантов-трубодуров из Дома колхозника.
     Мужчины несли на плечах гроб по деревне на кладбище. Хоронили. На обратном пути видна была свобода в движениях, разговоры громче; впереди — застолье. Кто смог, те в дом покойного, остальные — на улице. Последним выпивку и скромную закуску выносили на подносах или просто в руках. К ним подходили, наливали, угощали. Могли просто выставить на крыльцо всё это. Разговоры громче, где-то смех. Покончив с застольем, всё выпив, народ звучными ручейками уплывал по улицам. Нередко что-то пели. Кто-то спал на скамейке…
     Подростком Дмитрий смотрел на это, как на какой-то другой мир, ему непонятный и чудной.

     < - >

     Король тихо зарычал…
     Из-за мыса показался человек, который шёл по самому льду. Овчарка поднялась с земли — негромко гавкнула. Среагировала и Красава, встав с ним рядом, повиливая хвостом.
      — Спокойно, Король. Всё нормально. Свой.
     Увидев стариков, человек повернул к ним. То Вован — Вальдемар. Проще и по паспорту — Владимир. Легкомысленный человек, добродушный, выпивающий и любвеобильный: жизнь свою не представлял без женщины рядом. Таким море по колено и весенний обманчивый лёд ни по чём. Было ему пятьдесят лет, а вёл себя как двадцатилетний. Справедливости ради, на лицо красив, без единого седого волоса. С лёгкой и даже чуть разнузданной походкой не выглядел на свои годы.
      — Здорово, отцы! Дайте закурить, пожалуйста.
      — Здоров, человече. И прикурить надоть?
      — И это тоже было бы в тему, стало быть, дядь Мить. Хотя, я и от костра могу…
      — Не надь, Вальдемар! Спалишь ещё брови и как к женщине безбровым подкатывать? На, прикуривай…

      < - >

     Владимир был сыном известного художника, которого лет десять как администрация города и творческий люд торжественно проводили в последний путь.
     Летом по его носкам из-под брюк или когда в шортах, бриджах, можно было определить: есть у него сейчас пассия или нет. Если на ногах разномастные носки, это его посыл на женское внимание (естественно, такое видели все) — он в поиске. Умная свободная женщина должна понимать: мужчина — самец, одним словом — мачо, свободен для романтических отношений. В его понимании: не мачо не наденет же разные носки! В расклады такие свои Вальдемар не просто верил.
     Диалог между стариками и им мог быть следующим. Дмитрий Петрович спрашивал, глядя вниз:
     — Я смотрю, у тебя носки сегодня одинаковые. И кто ж она?
     — Не могу говорить, дядь Мить! Не по-джентельменски будет!
     — А мы и не графья туточки! Мы — деревня!
     — Тем более… Она замужняя женщина…
     Причину разных носков в гардеробе Владимира оба старика знали. Его отец им давно поведал.
     Покупает две пары одного фасона, но разного цвета — не любит повторов. Когда-то почему-то надел разные — сработало: быстро познакомился с дамой и желанное чудодействие свершилось без переноса до следующих встреч. Взял за примету. С виднеющимися разными носками вниманием публики был не обделён, чего любил. От женского пола приятное недоумение с вопросительной улыбкой на лице. Мужики не интересовали — их взглядов просто не замечал.
     Для нового знакомства нужен был повод, причина. Разные носки — причина. Девушки, женщины задерживали взгляд сначала на носках, а потом с любопытством поднимали глаза к его модельному лицу, где из-под густых бровей Дэвида Бекхэма их приветствовал Вован.
     Как справлялся зимой при знакомстве с барышнями? С лёгкой наглостью говорил: «Доброго дня вам, сударыня. Будем знакомы: Владимир. Не князь который. Для близких — Вальдемар… Мы, может, и будем близки — я не против, но…» — и пёр к дозволенной женщиной черте. Главное — верить в заложенную природой необходимость существования противоположных полов, а не обращать внимание, какое время года за окном одиночества. Всегда полагал на силу основного инстинкта, даже на промозглой автобусной остановке.
     По причине постоянной влюблённости, расставался тяжело. Переживал с рюмкой наедине. Не только. В искренней форме мог поделиться своим горем чуть ли не с первым встречным, сочиняя драму-роман на ходу.
     Однажды Петрович оказался свидетелем его не остывших эмоций и ревности.

     Рыбачил Дмитрий Петрович на речке, что впадала в озеро недалеко от деревни. Просто любил посидеть с удочкой, не думая о ловле рыбы, а оставаясь с мыслями наедине. Заметил на косогоре Вальдемара. Тот стоял и всматривался куда-то выше по течению. Старик последовал его взору и увидел на берегу возле большого куста отдыхающих мужчину и женщину. Вальдемар скрылся. Минут через десять появился трактор и стал зачем-то перепахивать берег, на котором отдыхала и получала ещё недавно удовольствие от полноты жизни влюблённая парочка. Те быстро собрались — так как трактор угрожающе рычал всё ближе, — сели в автомобиль и уехали. Агрегат сразу встал, рычание двигателя прекратилось. Появился Вальдемар, который передал трактористу бутылку. Через минуту-другую они чокнулись и выпили.
    Владимир направился к Петровичу.
     — Здравствуй, дядя Дима!
     — Здорово, Вальдемар. Чего с трактором? Ему ли чё ли пашен в округе мало, что за берег взялся?
     — Не-а, дядь Мить! Это я его попросил за пузырь водки. Моя бывшая задумала тут с новым отдохнуть. Нечего тут!
     — Понятно…
     — Мужик! — донеслось от трактора. — Подь суды! Давай выпьём…
     — Я пошёл, дядя Дима. Нечего тут… Нечего им пейзаж портить.
     Петрович давно пришёл к мысли, что про каждого можно написать хороший роман, роман-эпопею. Но не на каждого есть Лев Толстой. Вальдемар же умещался в какое-то очень маленькое литературное сочинение какого-нибудь интернет-писателя.

      < - >

     Владимир-Вальдемар докурив, попрощался со стариками и пошёл обратно к озеру.
      — Вальдемар! Иди через калитку! — окликнул его Петрович.
      — Не, дядь Мить! Мне туда надо…
      — Нам тебя не вытащить, если провалишься.
      — И не надо.
      — Вот дурак… — тише произнёс Дмитрий Петрович.
      — Мать жалко. Треплет нервы бедной, — так же тихо добавил Никанор Иванович.
      — Жалко, Никанор. Жалко Марию.


     ГЛАВА 17


     С Никанор Ивановичем, Никанором встретился Дмитрий на том самом уличном Вернисаже, где однажды оказался с намерением продавать картины.
     Куда приткнуться? Как тут всё устроено? Там, где было свободное пространство его быстро попросили: «Тут занято!» Вскоре и подошёл к нему Никанор: «Здравствуйте... Вижу, впервые оказались на панели. Меня Никанором звать». — «Дмитрий». — «Вставай вон там, рядом со мною. Это только на сегодня. Соседа моего не будет». Дмитрий посмотрел в ту сторону, куда показал новый знакомый. Прошёл и стал развешивать.
     Так и познакомились. Времени поговорить на панели много — не пирожками горячими торговал народ. Почему «панель»? И это Никанор пояснил: «А чем я тута занимаюсь? Проституцией на почве искусства с картинками-раскрасками в угоду пожелавшим их иметь. Ублажаю. Крашу с одной лишь целью, дабы зацепила обывателя и потом выуживай помалу с вниманием психолога для свершения таинства — купили чтоб! Прогибаюся под любителя таких вот картинок. У меня диплом художественного института! А здеся в ходу любительщина и покраски! Пришлось осваивать. А иначе: нечо сюда приходить». Нервно, и похоже, нарочито безграмотно выражал свою давнюю боль новый знакомый.
     «Когда первую продашь — отметим. Станешь лыцарем ордена продажных художников. Та ещё гвардия!»
     Этим же днём Никанор провёл Дмитрия в самый конец Вернисажа, где и мог тот в будущем встать со своими работами. Место далёкое и, понятно, самое невыгодное. «Никанор», — обратился Дмитрий. — «Да». — «Я думал в подземке портретами заработать. У меня в Репе получалось быстро и похоже. Ребята сказали, ноги переломают». — «А чего ты хотел? Тут ты за место заплатил — стой и торгуй. Там не платят — сами разбираются. Туда так просто не влезть. Сиди возле своего стенда и можешь попробовать. Времени у тебя свободного будет выше крыши. Но не практикуется в этом месте такое. Набросками время коротай, если уж надо тебе это».
     В следующий приход там и начал Дмитрий осваивать Вернисаж-панель. Познакомился с окружением: художниками и продавцами чьих-то работ, как разобрался впоследствии. Смотрел, присматривался, вникал в этот театр. А театр был.
     Диалог у стенда, это отдельная импровизированная сценка, но по накатанной. Каждый автор или продавец определил свой имидж и манеру поведения. Многие чуть ли не в рот заглядывают и не сводят взгляда с глаз спросившего про картину! Почти все одёргивают проходящего одной и той же фразой в определённой им когда-то тональности, оттенком в голосе.
     И как оказалось, тут авторов-то, самих художников было мало. Основная масса, это продавцы. Но почти все представлялись пришедшим на Вернисаж авторами картин, развешанных на их стендах. На ходу сочиняли историю на вопрос: «Что натолкнуло вас на написание этой картины?» — если вдруг спрашивал кто.
     Парочка соседей-мужиков были приятными людьми, с ними и общался. Женщины-продавцы чаще молчали, внимательно отслеживали проход, появление в нём кого-то. Пытались издали услышать разговор про что ищет заблудший сюда человек. В часы полного затишья если и разговаривали, то предпочитали между собой.
     Ничего тут не нравилось Дмитрию. От всего выворачивало наизнанку. Садился и делал зарисовки, наброски, просто рисовал. Это отвлекало от действительности. Из того, что приносил, продал лишь две работы за полгода, сильно уступив в цене. Очень сильно. Никакой самоокупаемости, конечно, не было — только в минус. Ездил редко всё по той же причине: денег на оплату стенда, проезда, бутерброды и чай не было. Когда начала присылать деньги сестра — приезжать стал только в субботу или воскресенье, в праздничные дни, но поясок был затянут: денег только в самый край. Народа было значительно больше в такое время. Пусть и не покупали у него, так хоть перед глазами сюжет обновлялся. Общение было…
     Слушая наставления переживавших за него соседей и Никанора, стал пытаться делать под обывателя живопись. «Красил, выкраски делал…» — именно так стал говорить Дмитрий. Не писал маслом. Красил сирень, закаты на море, лесные опушки с обилием ненатуральной зелени, весенние ручейки… Но уходило столько много времени на это, что он опять проигрывал конкурентам. Те знали срабатывающие фишки-крючки и как их сделать чуть ли не одним мазком. Картинки-хиты повторялись множество раз у таких — покупались. Дмитрий не презирал авторов, а даже наоборот: люди знали эту кухню.
     Кто на улицу пойдёт покупать картину в добротную коллекцию? Хотя знатоки всё же приходили: мог тут «раз в сто лет» и художник-самородок объявиться. Перекупщики наведывались. Они скупали оптом и при этом сбивали цены прилично. Народ говорил, что куда-то на Север увозят продавать.
     Никогда с Вернисажа Дмитрий не возвращался не то чтобы в хорошем настроении, даже нормальном. Почти всегда в удручающем. Таким и застала его Милана в тот вечер на дороге у станции…

      < - >

     Что в те минуты ожидания электрички было на уме у мужчины?
     У Дмитрия времени было слишком много на всякого рода мысли. Не обременённый творчеством, задачами его решения; возникавшими различными иными вопросами в связи с этим, думалось о разном. Часто стали приходить раздумья по своей такой вот жизни. Почему в неё не вписался и не может попасть? Ответы то были, то не были.
     И как-то всегда незаметно вплетались размышления и тема женщины в его сегодняшнем дне; рядом с ним или причиной отсутствия; возможностью появления и какая тогда она будет, должна быть. Такое бывало при его спокойном настроении и редком хорошем расположении духа.
     А когда в нервозе объявлялся вопрос по женщине, следовал резкий ответ: «Какая в… женщина со мною? Мне цена в базарный день… Ну да! Грош цена!»
     Не в этот раз так в другой спрашивал вновь: «Какая?»
     Думать и рассуждать про себя — это возможность быть максимально честным. А затем следи, чтоб где-либо, в разговоре с кем, что-то не выпорхнуло.
    «Мужчина любит глазами».
     Дмитрий знал: всегда был влюбчив в красивых, но красивых от природы, а не чародейства у зеркала, после салона красоты. Некоторых помнил. Вспоминал и тех, которые просто однажды мелькнули фрагментом на улице, в кафе, остановившемся перед ним на пешеходнике автомобиле. Не прерывал воспоминания из прошлого объявляющийся образ какой-нибудь богини. Одна такая уводила из серости окружавшей его жизни.

     В Академию по осени вплыла к ним лебёдушкой белой новая «англичанка», преподавательница английского языка. И всем мужикам-студентам мозг снесло, шею вывернуло от поворачивания головы ей в след и глаза переставали моргать, глядя на неё. Кто-то из преподавателей увидел всю примитивность прошлого бытия. Эта женщина осветила день сегодняшний!
     Преподавательницы иностранного языка в Советском Союзе всегда выделялись внешностью, манерами своими. В большинстве своём были привлекательны, аккуратны в одежде, некоторые — модницами. Являлись в те времена красивой звуковой открыткой той жизни, в которой никогда не побывать. Так всем тогда казалось — не побывать…
     «Hello… MynameisЛюбовь Михайловна».
     Божественная, хрустальная; дива русская; небесное создание с длинными пушистыми ресницами! А её чувственные губы, не нуждающиеся в помаде?!
     Ревнивый муж постоянно лишал её очередной работы. Лишил созерцания её Величества Красоты вскоре и Дмитрия, всех в Академии; лишил звуков мягкого бархатного тихого голоса…
«Спасибо, Боже, что я это видел и слышал…» — произнёс после её ухода один из сокурсников.
     Вплыла и уплыла тихим миражом, оставив на память Дмитрию кулёчек розовой пастилы в сахарной пудре, которую не любил.
     В тот день всё получилось довольно просто.
     Дмитрий искал пустую аудиторию, чтобы доделать задание по изометрии интерьера. Открыл дверь одного из классов, где им читали лекции и подобное — за педагогическим столом сидела она и проверяла тетрадки студентов. Прилагая усилия, спросил внезапно осипшим голосом: «Можно я тут присяду? Мне надо чертёж сделать… Не помешаю? Здравствуйте». — «Здравствуйте, Дмитрий. Да, пожалуйста. Занимайтесь».
     Чтобы не упасть без сознания от такого подарка небес, молодой человек ушёл в самый дальний угол и буквально рухнул на стул. Какой там чертёж?!
     Выложил на стол лист, карандаши; не забыл для «правдивости» линейку и украдкой начал рисовать сидящую перед ним красивую женщину... Длилось это минут двадцать. Она пару раз сперва на него взглянула — он быстро отводил глаза в сторону чертежа с изометрией, делая вид: работает, чертит. Боялся — догадается. А не рисовать — невозможно было. Любовь Михайловна всё поняла и не стала больше беспокоить своим вниманием. Не спеша брала тетрадку из одной стопки; также неторопливо водила красным карандашом по листу, часто нанося пометки; закрывала — перекладывала в другую стопку.
     Отвлеклась от своего занятия. Дмитрий буквально впился в свой «чертёж». Но не смотреть на неё не мог! Не поднимая головы стал подглядывать исподлобья. Женщина достала из сумки кулёчек, из него аккуратно двумя пальчиками вытащила кирпичик пастилы, поднесла к пухлым губам, чуть открыла их и ещё аккуратнее медленно откусила. Немного прожевав, кончиком языка облизала губы в поисках сахарной пудры…
     Почему земля под Дмитрием не провалилась от увиденного — так и осталось для него загадкой. После признался себе: «Я видел жизнь! Теперь и помирать можно…»
     Любовь Михайловна собрала вещи, тихо встала и белым лебедем поплыла к его столу, открыто глядя в глаза. С её приближением известные силы приподнимали голову юноши выше. Подплыла, остановилась, затем медленно и очень бережно положила кулёчек на угол стола. «Угощайтесь…» Стояла и не уходила. Дмитрий кое-как вышел из охватившего его паралича. Выдавил: «Спасибо…» На самые простые и короткие словосочетания «Любовь Михайловна, не надо» — его не хватило. Не сводя глаз с Очарования, нащупал лист бумаги, протянул набросок: «Вам...» Взяла, посмотрела. Рука Божества нежно охватила его пальцы. Услышал райский голос: «Спасибо вам большое… Мне очень нравится. Спасибо…» Продолжала стоять и смотреть на него — словно ждала чего-то. Не дождалась, попрощалась: «До свидания, Дмитрий». И всё... Больше он её не видел. Тепло руки запало в его жизнь, не пропадало из памяти, как и вся её красота. Красота исчезла, сказав «до свидания», не «прощайте». «Может, она мне свидание на том свете пообещала?..»

      < - >

     За спиной прогромыхал товарняк — товарный поезд. Ещё на подходе к станции оповестил не единожды пронзительно и звучно: «Еду, ядрёна копоть!» Пахнуло мазутом.
     Мягкое тепло летнего вечера сделало своё дело: освободило от негативных ощущений восприятия, негатива вообще… Вернее, пробежался в голове по своей таблице жизневосприятия, начиная с первых, верхних отрицательных сторон, отметил их галочками и замедлил мысли на волнующей его теме и вопросе — строка «Женщина». В эти минуты легко признался: «Хотелось бы продолжить дальнейший путь не в одиночестве». Не в первый раз сознался. Обычно тут чаще одёргивал себя: «Неубиенный романтик я! Не-у-би-енный…» Не в этот раз задвинул романтику, а принялся размышлять, фантазировать — вечер располагал к такому и даже место, где примостился.
     Ждал электричку, до которой было время и прокручивал в сотый раз представления свои о женщине с ним рядом.
     «Цвет волос... Блондинка? Или русая? Да хоть рыжая, лишь бы подходила! Ум… Не дура же! Должна быть образованная… Такой уж мне обязон — образованная? Есть же, Димон, классные и душевные, умные по жизни деревенские женщины в русских селениях, восемь классов образования… Хороший вариант, чувак! И приданым тебе — домашнее хозяйство, дурень! Эт не сад шесть соток! Тогда из деревни может не подойти. Абсолютно!» Сам он Таратуево покидать не собирался. Это место за деревню давно никто не считал. «Не-е. Не вариант…»
     Следом исключил владелицу садов-огородов. Эти все для него были потенциальными экспроприаторшами мужиков. И с ним были солидарны многие, очень даже многие «челы-мужики».
     Успешная и состоятельная? «Слегка так… при нормальных деньгах. И я тут фраер козырный с мелочёвкой в кармане! Чушь получается. Она ж меня поедом съест, если и сойдёмся вдруг. У такой бабы запросов на сотню мужиков припасено. Они ж выпендриваются своими успехами!..
    Строгая тоже не по мне. Некоторые вообще железяки!
     Зачем вы, женщины, просите нас мужиков, почувствовать себя слабыми? Из-за того, что ваша слабость, по вашим представлениям, даёт ощутить себя женщиной?..
     Права Гузеева! Она ж про себя — тёток — говорит. Которым чаво интересно?.. А у мужика этого что есть? Дети есть, сколько ему, а квартира, а дом?.. Говорит, женщины умеют приспосабливаться — видимо, правда. Я точно не приспособлюсь под женщину. Но менять что-то надо, когда рядом появляется человек — это ясен пень. Смогу ли?.. Появляется! А до того, как — слабачок? То-то. Слабо, Димон».
    Дмитрия иногда заносило в мыслях своих и до таких выводов: «Так и остаётесь, бабоньки, одни. Или на той же у мужика материальной основе свой выбор делаете и, типа, прекрасную семью создаёте. Тут мне всё понятно…» Что ему было «тут» понятно?
     Верил в счастливый брак и даже — по любви. Первое — за редкостью, второе — исключительный случай из правил.
     Ему виделось: большинство мужей живут из соображения «Нет гарантий, что в другом браке будет лучше». Не раз слышал грубоватое: «Бабы все одинаковы!»
     Замужних не долго рассматривал. Быть причиной развода? Даже когда окружению видно: там у неё не сахар. «Если живётся ей как-то с мужем, то пусть и продолжает жить. На кой мне проклятия того мужика, пусть даже в спину?» А то, что женщина развелась — её решение, его рядом не было. Теперь она стала свободной и всё может быть…
     Значительно моложе себя — сразу вычеркнул без откровенных разбирательств. Если мозги пытались заманить рассуждениями в эту симпатичную ловушку, то жёстко обрубал: «Стоп, пацан! Даже не начинай!»
     Как не пытался урезонить себя, но конкурировала в его голове с материальным аспектом внешность женщины — озадачивала. Именно озадачивала! Тут была не меньшая сложность, как и с финансами. Да, хотелось ему такую, которая принесла бы покой в его, их жизнь совместную, но желал и любоваться ею. Признавал: другим человеком становился при виде женской красоты и всегда влюблялся; объявлялось вдохновение, желание и силы для дел.
     «Капец, я дурак какой! Монику Беллуччи мне под руку и чтоб она во мне души не чаяла… Кто бы слышал!.. Поржать, что ли? И это я в трезвом уме и полном здравии. Чё б ещё понимал я в женщинах! Жизни совместной!.. В семейной жизни. Я не дважды был женат, а дважды разведён! Жёнами. И поделом. Чего тут ещё скажешь?.. Тупичок-чок-чок за шиворот и на крючок-чок-чок… Значит — один. За всю фигню мою! За безмозговость. Это нормально… Моника… Интересная женщина. Странно и нет, что одна. Есть вопросы у меня к ней. Весело, блин, со мной бывает!»

     По его наблюдениям и такой аналитикой выходило: все, которые душевны и симпатичны — оказывались при мужиках и у них всё хорошо.
     «Счастливые люди!» — откровенной белой завистью радовался за таких.

     «Счастливые…» Счастливая пара.
     Счастье двух людей в их союзе, где им необычайно комфортно живётся на планете Земля и вместе с ней продвигаться сквозь холодную тёмную бездну Вселенной. Они обоюдными усилиями построили свой корабль счастья и плывут на нём… Благодаря их взаимопониманию холодное и негативное из вне нейтрализуется, не пропускается через оболочку капсулы жизни двух людей, борт корабля — всё надёжно защищено.
     Когда такое виделось ему в паре, иногда от чёрной зависти вплеталось: наблюдает лишь кусочек жизни двух людей, когда им радостно в эти минуты видеть друг друга, быть рядом. Завтра в их жизни между собою чёрти чё может произойти.

     Счастье одного из пары! Что это такое и какое оно? Сколько людей пыталось другим описать его, пояснить мысли свои. Дмитрий о нём думал и что-то с годами определилось. Размышлял об этом, подсматривая, подглядывая за чужой жизнью. Примечал такую и грелся у чужого камелька. Не был уверен, что когда-то был по-человечески счастлив.
     «Счастье… Счастье — оно тихое и спокойное. Тёплое…» — хотелось ему верить. Тихое… тёплое… с улыбкой и светом в тебе. Внутри тебя. В тебе живёт улыбка глаз любимого человека; память от прикосновения губ…
     Получалось у него таким только образом: один ты счастлив от присутствия в твоей жизни другого человека. Не иначе.
     В отношении себя склонен был думать, что эмоции по женщинам перехлёстывали в былые годы. Он спокойным себя не припомнит в начале отношений. Зато страсти! Взять на абордаж!.. Там счастья своего не мог разглядеть и сейчас.

      < - >

     Подъехал и остановился рядом с ним автомобиль —незнакомая женщина подарила надежду: «Поехали со мной!»


      ГЛАВА 18


     Началась череда их встреч.
     Милана позвонила Дмитрию и предложила в ближайшие дни съездить в город, посидеть в уютном небольшом кафе, которое очень любила и всегда приходила сюда одна. Про это её местечко подруга Дарья не знала.
     «Не зачастила ли я по свиданиям? А как определить? Где много или в самый раз для нашего дня сегодняшнего? — спрашивала себя женщина. — Я разволновалась, это объяснимо. Смогу успокоиться. Вряд ли. Ничуть не становится спокойнее. Чаще даже наоборот! Заколбасит, всяко, накануне… Хм-м! Объяснимо…»
     Предложив свидание, приняв его неизбежность как должное и всё же почти успокоившись, стала моделировать встречу. Ничего не получалось. «Тоже нормально», — чуть с грустью заключила. Нежданно мысли определили тему: их с Дмитрием материальная составляющая, а именно — разница. «Милочка… Теперь тебе с этим жить. И кто его знает, сколько. Он очень комплексует и постоянно этим обеспокоен. Так! Наш национальный вопрос: что мне делать? Ничего! Задвигаю тему куда подальше на сегодня. Мы едем, где только попьём кофе, поболтаем. Нам необходимы встречи. Поболтаем… Не знаю… И кофе, и само место, надеюсь, вам, Дмитрий Петрович, понравятся…»
     И отметила: рассуждает, словно решение у них принято: теперь их пути-дорожки слились в одну…

     Милана всю дорогу в город и до заказа кофе с десертом говорила на какие угодно темы, лишь бы не про них двоих. Давалось не легко, тем более Дмитрий почти всё время молчал.
     В кафе к выбранному им напитку посоветовала десерт. Сделали заказ, и женщина через короткую паузу решилась на предметный разговор. Всякого ненужного было предостаточно наговорено в дороге, посчитала она. Женское взяло своё.
      — Дмитрий, а почему вы один? Я про то, что у меня такой же давнишний факт. И спрашиваю не из женского любопытства, и не для того, чтобы просто поговорить.
     Мужчина перевёл взгляд на улицу через окно. Женщина ждала. Решила сменить тему.
      — Извините меня, пожалуйста. Тогда давайте о чём-нибудь другом…
      — Не встретил ту единственную — наврал бы лет надцать назад такой отговоркой-слабинкой. Понятно, сам не так что-то делаю. — Прервав её и взглянув в глаза, стал включаться в предложенную тему Дмитрий. — И не пенять в мои годы на кого-то, а с себя спросить.
     Милане показалось: её выдох облегчения был настолько звучным, что слышал Дмитрий. Она готова была отругать себя за такой вопрос. Но позже, дома, например, когда будет одна. Пришла уверенность — продолжила:
      — Много же свободных, одиноких женщин.
     Он вновь про себя отметил её прямоту. Открыто смотрел на женщину, она — на него. Всё тот же её нескрываемый, целенаправленный напористый курс к его берегу. Для него это оказывалась не прекрасная большая яхта с белыми парусами и надписью на борту «Надежда». На него двигался танкер, от слова «танк», который идёт только вперёд без всякого лавирования. Дмитрию при этом было спокойно, даже несколько уютно. Прямолинейный разговор — самое верное.
     Знал, что после их встречи, оставшись наедине, будет задаваться вопросом: с чего она так открыта? «За мной ничего нет. Я ж голытьба!.. И вскоре сознаюсь про деньги сестры. Может, надо было раньше бомбануть этим? Сдрейфил, что стыдно? Похоже… Сдрейфил. Или стал боятся от этого потерять её? Уже? И это тоже зародилось. Настолько я плох, что не отказал ей сразу же? В самый первый раз, когда подвезла из города. Жаловаться на судьбу? В мои почти пятьдесят лет. Да харэ, Димон!» И не найдёт ответа — к бабке не ходи! Не грузиться материальной темой — не мог. «Болячка», которую мужчина всякий раз «почёсывал», проверяя заодно «коросту»: долго ли ещё до того, как она отвалится? «Не отвалится эта язва моя. Не с чего».
     Кажется, не постучав вошла в его жизнь женщина. Предстала на пороге: открытая, спокойная внешне, с уверенностью в себе, своём желании и одновременно готовая навсегда раствориться там, откуда явилась.
      — Весьма сложно отвечать на простые вопросы, Милана. Мне, во всяком случае.
      — А можно и не отвечать! Хотя я с возрастом стала более открыто говорить о некоторых вещах, которые раньше были чуть ли не сокровенными. Как-то многое упростилось, что ли.
     Столько дум передумала о себе. Сначала мало было времени на мысли о причинах своего одиночества, своём характере, о путях выхода из зоны комфорта и движению к жизни с мужчиной, а после голова всё больше оказывалась занята этим. Шли годы жизни, моей жизни.
     Я одна и долго одна, лишь по своей воле. Или, вернее, глупостям, которые совершала. А если верить в путеводную звезду, в судьбу — значит, так мне было предначертано. Но это уж совсем выглядит абсолютным оправданием, даже причиной. Получается, я ни при чём. Сиди, Мила, и ничего не делай — судьба-а-а… Так и плыви, не напрягайся. Но что-то тут не так. Не правильно. Ведь неправильно же, Дима?
     Дмитрий не готов был к подобной искренности. А Милана всякий раз говорила о себе очень открыто и мало стесняясь. Вот и теперь она рассказывала о себе, как на исповеди. Понятно ему было, что это не черта её характера, а всё то же движение навстречу. Прямолинейно, искренне, с чистыми однозначными помыслами. Словно, заявляла: «Будем честны с самого начала, это самое верное для понимания: хотим ли мы быть рядом и далее вместе? А если такая честность приведёт к выводу, что мы не можем быть вместе. Ну никак! Как бы мы не желали и не напрягали друг друга! Получается одно: мы шли, мы старались, но не дано, увы… Что ж! Зато честно и за себя не будет стыдно». Попрощается, развернётся и безвозвратно исчезнет.
    Ответил:
      — Очень может быть. Кто напрягается, тот чего-то должен большего достигнуть и в жизни получить. Другим стать — это уж точно! Нет у нас такой опции: ознакомиться с вариантами двух жизней, а затем выбрать лучшую и по ней двигаться до следующей развилки. В одной из этих жизней просто плывёшь по течению, даже не управляя своим плавстредством. В другой — дерзаешь, прилагаешь усилия; учишься у той же жизни, на своих ошибках. Это, как минимум, два разных человека по опыту, мышлению, интеллекту, человеческим качествам. Последний богаче и мудрее, другой же прост и растворён в серой массе большинства. Про первого что сказать? Человек всего лишь такой, характер у него типичный. Может, так оно и есть. Второй? Личность.
     Всё, что вы сказали, я многократно проворачивал через себя и по себе катком прошёлся. И похоже, смирился…
     Дмитрий продолжил:
      — Чаще шёл по жизни своей на инстинктах, на хотелках. Это по… про двух людей. И вряд ли мог с таким скудным багажом своим какую женщину осчастливить. Не способствовал, чтобы в доме покой и радость по большей части были. Я этого не смог. Лишь только когда пришло время стояния в тупиках своего жизненного пути, стал задумываться и себя только спрашивать, а не валить на обстоятельства, на кого-то.
     — Но вы же были женаты?
      — Да.
     — Я замужем была.
     «Даже не ждёт от меня вопроса. Похоже, готова ответить на любой мой вопрос! И всё тот же ей известный курс. Как бы мне не попасть в её фарватер. А если параллельно рядом двигаться? Моя собственная линия жизни может ли в таком движении иметь место? Бр-р-р-р! Именно так откровенно и с такой степенью открытости разговаривают о начале пути к совместной жизни? Особенно в пятьдесят лет! Она же именно к ней двигается, начала идти! Так это видит. У меня — никакого вообще понятия. Да, нам не по двадцать лет, когда было времени вагон и в голове у многих по семь ветров и девять жизней в запасе на встретившихся кавалеров и барышень.
     Скажи я ей сейчас: “Вы мне нравитесь и с вами я бы хотел связать свою оставшуюся жизнь. Но это ж без любви получается, даже нет влюблённости”. — “Будем влюбляться”, — ответит. Она именно так ответит!
     Это ситуэйшэн, Димон! Да, есть фильм “Влюблён по собственному желанию”. Если озвучу, то утвердительно скажет: “Вот видите!”
     Она мне очень нравится. С ней не так, как было у меня в прошлом. И в ней уверенность в шагах своих. Остаётся только признаться: “Я и не против. Но кто его знает, как у нас пойдёт? Спросишь: вы знаете нашу историю?” — “Нет, не знаю. Я хочу…” — ответит… Наверняка, так скажет.
     По крайней мере, Милана представляет чего хочет и как к этому двигаться. Теперь очевидно: мы оба желаем одного. Вызрело у нас в отдельности и задолго до знакомства. Только я понятия не имею, как это осуществляется мужиком в отсутствии денег! С деньгами я бы многого наворотил для её завоевания. Герой! С чего уверенность, что она бы откликнулась? Сейчас я нищета и пожизненная!
     Нам не по двадцать. Мне, в первую очередь. А я всё ещё хочу по любви. Романтик вечный! И с ней странно у меня. Я даже не влюблён, но тянет что-то к ней большее, чем бывал влюблён в кого-то.
     Любовь и влюблённость штуки разные. Любовь — дар небесный или испытание. Скорее, и то, и другое. Небо в этом замешано. И ею очень редко кого удостаивает жизнь. С возрастом только понимаешь такое. С чего им меня этим облагодетельствовать или загонять на муки мучные? Через влюблённость проходит каждый. И не раз влюбляются, и не три — тоже не редкость. Может, я в глубинах своих тёмных сейчас надеюсь на влюблённость мою к ней в будущем? Даже ближайшем? Интересно: романтизм как-то может пропасть у меня? Видоизмениться…»

     — Пригласите меня на танец, Дмитрий! Пожалуйста… Я очень хочу танцевать…
     «Опять в лоб. Просто, не заморачиваясь и не оглядываясь по сторонам. В этом месте, может, никто и никогда не танцевал».
     Начали неуверенно… около своего столика. Человек за стойкой, увидев, чуть громче сделал звук, пригасил общее освещение, выставил два прозрачных подсвечника с зажжёнными плавающими свечами...
     «Нет, она не танкер… Она белая, очень красивая яхта. И имя ей — “Надежда”».
     «IfYouGoAway», — пела-рассказывала PatriciaKaas…


      ГЛАВА 19


     Женщины сидели в тени крон раскидистых лип городского парка. Обе всю первую половину занимались делами, своей работой, бизнесом. Теперь уставшие с этого, почти не вели между собой беседы — не вышли полностью из рабочих дум, напряжения.
     — Пора найти силы, поднять задницы и двигать обедать. Куда пойдём? — спросила Дарья.
     — Куда поближе. Ехать не хочется. Накрутила километраж…
     — На набережную? На дебаркадер? К воде… Не пыль городскую глотать.
     — Поднимаем якоря…
     Не спеша поднялись и направились по дорожке в глубь парка.

     За обедом первой в себя пришла Дарья. Не столько от получаемых калорий, а от присущей её натуре повышенного женского любопытства. Особенно, если касалось мужчин у других женщин. А тут, лучшая подруга развернула не на бумаге план действий с крупным заголовком «Вместе по жизни и навсегда!».
     Начала:
      — Как у тебя романтическая линия жизни к дню сегодняшнему?
      — Какие у меня варианты ответов?
      — Их несколько?
      — Не знаю.
      — Мне вытягивать из тебя?
      — Меня вполне удовлетворит, если на этом — всё.
      — А меня — нет! Ну ладно тебе, Милаш! Я твой бдитель по недопущению роковой ошибки.
      — Бдитель! Где ты только черпаешь словечки подобные?
      — У продавщиц своих! Они не в Союзе учились, а в современной России с помойкой-интернетом. И не такое иной раз от них услышишь!
      — В школах же нормально учат.
      — Но не требуют жёстко так, как нас строили! У них же госзащита с пелёнок! Неприкасаемые, блин, матершинницы. Да, сама могу выдать тираду-тирамису. Я не филолог, но за державу обидно. И не уходи от повествования ваших отношений.
      — Тирада-тирамису тоже от персонала?
      — Да!
      — Тирамису же десерт. К тираде не вяжется. Я бы говорила: тирамиду-тирамису.
      — У тебя будто вяжется! Так, как у вас там в деталях?
      — У нас хорошо. Мне это очень подходит.
      — Я не ошибаюсь: вы до сих пор нецелованные?
      — Не-а!
      — Даже простое в щёчку при встрече?
      — Даже.
      — Он что?.. Тот?
      — Не думаю. Даже уверена. Он сейчас — неуверенный. Такой забавный с этого. А я рогом пру! — Милана негромко рассмеялась.
      — А чего он неуверенный? Пляж с негой на двоих был. Что там у вас ещё было?
      — Танец.
      — Та-а-анец был. Не вальс же?! Это единственное — тело не к телу. И как?
      — Мне понравилось.
      — Вот что ты за подруга? Верёвки вьёшь из меня!
      — По правде если, идёт таким образом, как я это веду. Я некоторые моменты ускоряю, а некоторые замедляю или откладываю на потом. Его неуверенность, это от бедности. И натурально столбом Александрийским перед ним собственная бедность стоит. Представляешь, он ленинградец!
      — Столпом.
      — Чего?
      — Столпом! Столпом Александрийским в Питере.
      — Нет! Именно он — столбом! Ладно, хоть колонной, а не стеной — обойти иногда можно. Я подумала-подумала: для меня деньги наши не должны стать причиной для расставания, препятствием и раздорами в будущем. Для него — тяжело. Теперь и для меня испытание. Не думаю, что он догадывается про это. Значит, будем напрягаться: каждый по своему, если пойдём вместе. Размолвки не исключаю. По деньгам, вижу: до меня у него такое имелось — озабоченность, горечь и не смирение. Не сложилось у человека в современной России. Много же таких… В Союзе ровно было. У всех пожизненная гарантия государственная. Да, были все серенькими. Теперь некоторые бывшие советские директора магазинов трудовую жизнь заканчивают в охранниках, в больницах санитарами…
      — Да ё-моё! У них такие возможности были и не смогли! Мы же с тобой челноками начинали. Их проблема!
      — Так оно. Но я свою решаю и пошла таким путём. Абсолютно не знаю: как с Дмитрием у нас встреча начнётся и пройдёт, чем закончится? И удивляюсь себе самой, и говорю после: «Ты ж сама на это пошла». Прокручиваю ленту назад, смотрю эпизоды. Иначе не могло быть, заключаю. Дальше размышляю.
      — А он? У него же есть своя голова.
      — Я же сказала: комплексует. Мужика понять можно. И не говори, какой он мужик, если не может заработать.
      — Скажу!
      — Я это проехала. Мне это не страшно. Зачем мне убиваться тут? Напрягаться придётся, да. Говорю себе: «От этого не уйти, прими, на главном сосредоточься и двигай мозгами и ножками». Я не хочу далее быть без человека рядом. А он похож на человека, с которым мне будет интересно и желанно прожить вместе. Если просто ждать, искать с деньгами, красавца, не имеющего детей и престарелых больных родителей и прочее, то фиг чего я получу! Я по деньгам его и своим, надеюсь, твёрдо определилась, подальше вопрос удалила и на другое стрелки перевела. Есть же у нас с тобою общая знакомая, которой пятьдесят семь, а она всё старухой не станет. Флиртует, как в юности. Да, красива, ухожена… Но блин-нафиг!
      — У Степановны даже в позвоночнике мозги отсутствуют. Нашла, кого вспомнить. Хорошо, деньги в сторону. А как ты себе представляешь ваш случай?
      — Иначе и проще. Форсировать надо многие первоначальные жизненные эпизоды. Я так и поступаю. Дмитрий просто не успевает за мной. Пока он пытается освоиться в новых обстоятельствах, я выдаю очередные! И забавно, и чуточку жалко его видеть. Словно ребёнок, стоит перед только что упавшей и рассыпавшейся игрушкой. Не понимает, как это произошло и переводит взгляд на тебя, глазками хлопает и с надеждой молча спрашивает: «Объясни…»
      — Стоп про ребёнка! Как форсировать жизненные рубежи?
      — А чуть ли не сразу открыто разговаривать про соображения и мнение каждого о жизни вместе…
      — Увиделись и сели за стол переговоров.
      — Где-то так. Чего спрашивать: «А как вы относитесь к совместной жизни особей разного пола на примере божьих коровок?» Ясно же с первых встреч, кому что надо друг от друга в пятьдесят лет! Или не ищут оба вариант: будем дальше вместе. Или один из них не ищет, это тоже ясно. Клуб одиночек по интересам.
      — Коровки, говоришь? Смешно… Ладно ещё без любви, это понятно. Но какие-то чувства должны же быть к друг другу. Флюиды… Знать бы ещё, что это такое.
      — А я любовь и чувства не отметаю абсолютно и окончательно! Я не собираюсь дожидаться обязательного признания в любви через годы совместной жизни. По-прежнему опасаюсь это услышать. Особенно сейчас.
      — Совсем что ли сухо, как по протоколу?
      — Нет, конечно! Какой тут протокол? Любовь, любить, быть любимыми, влюблёнными — это всё здорово, конечно. Чуйства… Да, хочется их, блин, а как боязно! Бр-р-р! Но я сейчас о перспективе жизни нашей вместе. Тут голову нельзя выключать. Может, влюблённость сначала и проявит себя; может, флюиды. Согласна: знать бы, что это такое. — Милана тихо рассмеялась. — Обязательно с головой и не в омут, а в воду родниковую! И тянет меня к нему всё сильнее.
      — А если он бабахнет: «Люблю!»
      — Боюсь, собьёт с толку. Человек, может, не разобрался, спутал, зашкалило, а выдал: «Люблю». Я пришла к тому: если любви не миновать, то пусть она после нескольких лет совместной жизни проявит себя. Это даже лучше. И уж точно — вернее. Но жить её ожиданием не буду… На первое время, даже несколько лет, нам и без любви нескучно будет по притиркам и узнавании друг друга; неминуемым компромиссам, которые не так и запросто даются… Дикость: рассуждаем про любовь! Ужасть! Опытные и знающие барыни в этом деле…
     — На-а-ар-рма-ально, Григорий…
     — О художнике у меня точно мыслей никогда не было! Такой довесок мне в голову. Сплошь вопросы: кто такой художник и как с ним хотя бы общаться? На какой такой волне?.. Я чего-то побаиваюсь. Но интересно. Не пресно — это точно.
     — Его спроси!
     — Спросила. Говорит, чем дальше разбирался, тем больше приходил к выводу, что сам мало чего понимает. Сказал, чтобы не мучилась этим. Не знаю… Это новый мир для меня. Мне стал интересен. Мой же мир и вокруг него — известен вдоль и поперёк чуть ли не каждому.
     — Хорош, каждому! Все человеки загадки.
     — Я про общие какие-то разделения нас по строевым колоннам. Я оказалась на краю шеренги. А совсем рядом с другого края очень маленькой колонны и узкой шеренги —Дмитрий.
     — В музы метишь?
     — Как и с флюидами — дремучий лес. Просто буду любознательной и внимательной — это не очень сложно…


     ГЛАВА 20


     Работа — делать картинки на продажу — так и не открывала перед Дмитрием свои секреты-фишки. Его картинки-выкраски, как их называл, словно молча смеялись над ним, будучи подвешенными на стенде Вернисажа. Когда же дул ветер — их раскачивало и било о фанеру конструкции. Теперь был громкий хохот-гогот его же собственных работ над ним и слышала вся округа. Не молчали при этом и картинки соседей. Те подхватывали ором, каждая на свой лад. Самым действенным лекарством являлся альбом для зарисовок, но при ветре не открывал: порывы воздуха с пылью и мелкими частицами земли раздражали — больше сметаешь с листа, чем рисуешь. Оставалось — привыкнуть. В не молодые годы, его положении — единственное и адекватное поведение. Не смирился, но и не позволял себе вселенских рассуждений о глупостях, которыми тут занимался. Это спасало от нервозности.

     Возраст многое меняет в человеке, у человека, если он остался внимательным к жизни; в себе пытается изменить хоть что-то. В голове перемены, а не в теле, которое сбавляет обороты…

     Мужчина поднялся в мастерскую, прошёл к стеллажу и не торопясь стал выбирать подрамник с холстом. Повертел два: тонированный и белый. Подумал и оставил белый. Подошёл к мольберту, установил на подходящей высоте — закрепил.

      < - >

     Юношей, молодым мужчиной Дмитрий при виде красивой женщины готов был мчаться в мастерскую и вдохновенно работать. Если такое случалось, то урывками, редко — из-за всё тех же халтур, в паузах между ними его вольной жизни. Чаще — радовался жизни, «отрывался» и заслуженно, как искренне считал. Когда деньги были и предостаточно — жизнь только радовала.
     В новой эпохе не до женщин стало. Деньги утекли к другим берегам, образовался вакуум от свободного времени, который длился весьма недолго — надо было искать работу. Прозябал в нищете на самом дне жизни. Если с какими-то заработками и получалось — не так и высоко над дном плавал (и всё могло рухнуть по причинам из вне). В телевизоре видел житуху сливок общества — был в курсе наличия рая на Земле.

     Деньги сестры, её мужа успокоили во многом. Нелюдимость, затравленность — точно исчезли. Но не радовался жизни, как в своём прошлом. И не могло — слишком всё изменилось. Зарабатывай он сейчас хорошо, то спускать под углом былым просто не реально. Если ты идиот, то сделать сможешь только единожды. А может ли идиот хорошо заработать? Вот круг и замкнулся.
     Лишь слегка поднял голову от земли и поспокойнее воспринимал окружение. Всё время стыдился присланных денег, но и с ними считал себя бедным. Помнил слова Светланы, что может ему удастся изменить ситуацию в свою пользу и даже как художнику. Сам в это не то чтобы не верил — абсолютно ничего не говорила действительность и само нутро за это. Работой, приработками через которые прошёл в последние годы, десятилетия отравился и дум продолжить не было и близко.
     Его жизнь изменилась к лучшему. Не мог не признать и всякий раз благодарил сестру, её мужа. Чаще про себя, так как звонить стеснялся. По-своему молился за их союз, за детей…
     Благодаря помощи чуть вздохнул, осмотрелся вокруг; позволил взглянуть на женщин. Не смотреть. Коротко взглянуть. Теперь же, красивая или броская женская внешность, пересекая его взор, моментально отходила на дальний план. Попалась если на встречу где, то взгляд Дмитрия с её красоты иль прелестей мгновенно падал на глаза. Этой секунды ему было «за глаза». И чаще — у «красавицы» глаз нет! Дура-дурой. Единственная в глазах цель — деньги. У такой бабло, торцом закрученных в рулетик денег торчали в сфере глазного яблока.
     Уводил взгляд. Находил больше красоты в старой штукатурке фасада строения… И потому ещё, что не верил в своё будущее с женщиной.

     Однажды на Вернисаже подошла к нему особа с подчёркнутыми бюстгальтером и декольте грудью, её размером. Большая грудь не шевелилась при ходьбе и дыхании, зажатая в тиски бюстгальтера, не лифчика — этот не справился бы по мягкотелости своей.
      — Мне сказали тут, что вы художник. Так?
      — Может, и так.
      — Странно… Перед вами некоторые тыкали в грудь и чуть ли не клялись: я художник.
      — То ж перед вами. Я не тычу в грудь.
      — Вы хамите, не пойму?
      — Нет. С чего вдруг? — Дмитрий хамил, но с запасными путями лавирования для доказательства своего приличия.
      — Ладно! К делу! Я предлагаю вам работу…
     Она решила заняться интерьерами, дизайном, оформлением помещений. Начала с поиска художника. Дмитрий согласился. «Попробую. День — точно ненормированный. Посмотрим, что по деньгам».
     При их первом собеседовании с потенциальным заказчиком, Дмитрий еле дотянул до финиша этой неприглядной сцены.
     Переговоры велись в её офисе. Между клиентом и бизнесвумен какой-то разговор в хлеву получался, а не в обставленном интерьере. Начальница не блистала высоким слогом.
     Мужик-заказчик был сам не свой от выставленной на показ её максимально оголённой необъятной груди. Он почти не отводил своих глаз с такого живого природного богатства. Не наглых своих глаз. Человек плохо соображал на переговорах при выставленных дарах природы. Секс-бомба-грудища безжалостно убивала его мозг, отсылая к единственным фантазиям. Возможно, глазел ещё с ожиданием: вдруг ареола соска выглянет! У Дмитрия в голове мелькнуло: «Интересно: а если б она долбанула с боку двумя своими арбузами по его голове или по ушам, что бы от чувака осталось?»
     Мужчина суетливо расстегнул барсетку и путаясь, и сбиваясь стал отсчитывать аванс. Протянул ей.
      — Вот…
     Та стала пересчитывать и отработанным движением руки, предварительно бросив на клиента взгляд и убедившись, что тот завис на грудях, задвинула незаметно одну купюру под обложку открытого блокнота и скрыла её там — Дмитрий заметил. Дмитрий не мог не отметить и то, что в процессе пересчёта ею денег груди активно перекатывались на столе и теле хозяйки в разные стороны из-за движения плеч, рук и предоставленной им одёжкой свободы. Столкнувшись о препятствие те приподнимались, поглощали бретельки и затем опускались, устремляясь к следующему ограничителю их броуновского движения.
      — Не хватает двадцати баксов.
      — А?
      — Двадцатки, говорю, не хватает!
     Положила стопку денег перед ним, приложив при этом к деньгам и свою замеревшую грудь, словно угрожая: долбану, дядя!
      — Да-да-да-да… — ещё больше засуетился клиент, краснея на глазах. Полез снова в свой современный кошелёк. — Вот, пожалуйста…
     Зайдя на следующий день в офис за забытой им вчера папкой, Дмитрий объявил начальнице, что «сотрудничать», работать не будет. Дама подняла брови, смерила взглядом и работницей скотного двора холодно сказала:
      — Ну и ладно. Вы не соответствуете. Другого найду.
     Стыдно было Дмитрию за весь род мужской. «Как же нас пробирает внешность! Размеры телес. Мини юбки и оголённые ноги на высоких каблуках… Сиськи, задницы сейчас делают. А ноги? Тоже что ли мастырят?»

     Вид силиконовых губ его бесил каждый раз. Если видел в профиль — выпадал в аут. «Зачем так себя уродовать? Для кого? Не для мужиков же! Междусобойчик очередной бабский. Что такими при поцелуе можно почувствовать? Тёткам сегодня и поцелуй не нужен».
     Представлял воображением кабинет.
     Больная на голову пытается сообразить по конструкции кресла, в которое ей указали сесть.
     В руках «сестры Ордена Милости просим» толстое вытянутое горизонтально прямоугольной формы стекло — словно икону держит.
     Спец удивляет дискантом и льстиво говорит:
      — Теперича, милая барышня, в форме поцелуя сделайте, пожалуйста, ваш замечательный ротик. Вот-вот… Именно так! Чудесненько. И продолжайте держать эту форму.
     Далее прикладывается стекло к губам. Сначала едва касаясь. Дают вводную:
      — Мы будем постепенно увеличивать давление, а вы смотрите в зеркало. Когда форма вам подойдёт — дайте знать.
     Спец держит за один край, сестра — за второй и начинают постепенно придавливать поцелуй. Пациентка испуганно таращит глаза в зеркало: то ли от появившейся боли, то ли от боязни пропустить наилучшую форму своих будущих губ.
      — М-м-м-м-м… — замычала пациентка.
      — Эти?
      — М-м-м, — и губы чуть заёрзали вверх-вниз по обслюнявленному стеклу, утверждая желанную форму и размер. Глазами захлопала.
      — Хо-ро-шо! Делаем! Сэм! — командным голосом и повышая громкость, произносит эскулап.
     Херак-с кувалда по бронированному стеклу. Сударыня бздык в обморок.
     Помощница вытаскивает подобие капы, смотрит, осипшим басом утверждает:
      — Готовая. Зубы целы. Шнобель не задет. Мелкая, а кровищи с неё!..
     Чем-то и как-то обрабатывают кровавые губищи. Это недолго. Нанотехнологии! Сделано! Ещё одна готова. Приводят в чувство «милую барышню» и за порог. Уплачено — сделано!
     А «Сэм» — это настраиваемый такой кувалдометр по создании дамских губошлёпий.
Ещё одна выведена в свет с застывшим на губах понуканием для лошади: «Тпр-р-ру-у-у-у!..»
     «Как идти на такое? И ведь всё — нет чувственности губ!»
     В стекло — то был её последний чувственный поцелуй, когда человек полноценно ощущает губами.


      < - >

     Свои наблюдения за любящими парами, дальнейшие выкладки, философией, пусть даже собственной и только для себя, — язык у него не поворачивался назвать. «…невольно зафилософствуешь. Какой из меня философ? Ещё и по женщинам. Но пораскинуть скудным умишком про себя, это ж не возбраняется? Не возбраняется. Обнародованию не подлежит? Не подлежит».
     Нередко выносили размышления к вопросу любви…
     «Опять же: кто-нибудь знает точно, что это такое? Наговорить наговаривают, романы пишут, в рифму складывают, песни поют. Ерунда это: читать и слышать кого-либо определения! Абсолютно индивидуально! Следствие и последствия особенных чувств. Можно ли увидеть у других? Думаю, да. Только ты не будешь стопроцентно знать: это любовь, а не влюблённость, не просто эмоциональный всплеск».
     Ему виделось, что в современном мире, где присутствует гиперзначимая сила и власть денег, как таковой любви, а с ней и чувств стало меньше. Заключал подобное: шансов именно на любовь ничтожно мало в такой всемирной финансовой гонке. Влюблённости либо тоже стало меньше, либо её временной отрезок стал короче.
     Как и все, видел: информационное пространство интернета с диким удовольствием выдавало новости про личную жизнь известных людей. Те не только не против, но и поддерживают интерес к собственной персоне. Кандидатки с кандидатами в звёзды пытаются догонять «народных кумиров» вбросом личного различного материала в мировую паутину. Часто вульгарного, пошлого. Лишь бы стать известной, как-то знаменитым!
     Вранья хватает. Интернет-порталы являются необузданными источниками «жареного». Их буквально оседлали для той же собственной популярности, ажиотажа и его поддержки. Роль заголовка, первых строк — не переоценить. Откровенные фотки — так себе на сегодня: подростково-старческое внимание… Народ желает у постели чьей подсветку свечкой — подсветят! В ходу — всё то же сочинительство, провокационный контент для подстрекательства аудитории. Интернет им отплачивает щедро. Благодаря и такому контенту продолжает становится могущественнее, богаче.
     Дмитрий не переставал удивляться открытой охоте белых куропаток-куриц на толстые кошельки. Охоте удачной. Читать такое, страсть, как любит народ! Пробегал глазами по комментариям подобной информации. Все солидарны (с ним): «подцепила», «удалось заарканить» и вульгарного с нецензурным в избытке. Высказавшиеся под новостью — особи мужского пола. «Где тётки? Чего помалкивают? Они больше нашего брата сидят в телефонах и рыщут подобное! Молодые, видимо, берут на заметку. У кого не получилось и обломилось — скрытно желают такого же финала героине сюжета...» Рейтинги подобных новостей бывают невероятно высокими.
     «А с хоккеистами-футболистами?!» — ухмылялся Дмитрий.
     «Мама! Я хоккеиста выискиваю! Они же в энахээл уезжают!» — «Куда?» — «В саму Америку!» — «У Клавдии Родионовны сын, футболист хороший». — «И чо? В Европу если? А главное, разные деньги, мам! Энахээловец в сто раз больше получает нашего футболяра в Европе? Европа, это крайняк… Америка, мам, это жизнь!»
     Дамочки запросто «любят» всякого чела с деньгами и приспосабливаются под него. «Какие принципы, мама? Тебе что завод дал? Болячки профессиональные. Аптека, как дом родной. Заключу брачный договор — пусть изменяет! Залетит — разведусь и в шоколаде. С его деньгами буду, всяко. Делов-то? Какие дети, мама?..»
     Частый замысел прост, но срабатывает.
     Футболяр-шайбист известный лайкнул её фото, написал в директ, а через пару месяцев она легко променяла ту же златоглавую на город, в котором он в том сезоне играл.
     Если в России — быстро сдавала на автомобильные права или покупала их. Накачивала губы ботаксом и где-нибудь ещё прибавляла; в другом месте — хирургическим вмешательством убирала; «сиськи делала». Теперь в её жизни косметологи, спа-салоны, иноземные какие-то массажи. Парикмахерская ей, это как за продуктами в магазин простому человеку сходить...
     Не рожают или наоборот: быстрёхонько первенца — каждая по личным соображениям делает. Которая родила, начинает грузить постоянным местом жительства для неё и детей. Придя к нужному ей соглашению, вертается обратно в «государство столичное» или остаётся на понравившейся территории.
     Он же: пинает где-то мяч; с шайбой заморачивается.

     «Не-не-не! Есть! Есть, у кого всё достойно и порядочно сложилось. Есть такие. То исключения? Ты чего про других? О себе подумай, Димон!»
     Думал: «А какая, если рядом и до самого финиша?» Нафантазировав женщину, какую смогло в этот раз представить его воображение, просто соглашался: «Хорошо! Допустим, нашли мы друг друга!.. И жизнь у нас в лучшем виде? А ты оптимист, однако, Дмитрий, который Петрович…»
     Но большею частью заканчивались рассуждения пессимистично: быть ему одному, получалось. «Поразмыслил по женщинам. Зачем? Ладно! Один так один… Творчества — и того нет!.. Тупик, Димон, твой. Или, ты такой тупой?» Вертелось этакое частенько подобным образом в голове не из страха дальнейшего одиночества — «стакан будет некому поднести», — а естественного собственного желания: быть с женщиной.
     Мысли и фантазии по женщине рядом не оставляли его. Похоже, никогда. Мог думать, а мог блокировать тему. Последнее — ненадолго…

     К себе имел вопрос: ему любовь обязательна при совместном пути с женщиной до конца дней своих?
     «Хм-м! Любовь. Она редка. Дар небесный. Да я и не справлюсь… Влюбиться — хотелось бы! Крышу, думаю, как раньше не снесёт теперь. Не страстей сейчас, а романтики. Гармонии… Во многом. Не бежать к женщине своей после разлуки, а возвращаться. Вспомнил её и улыбнулся…»

      < - >

     Дмитрий сидел в потрёпанном жизнью кресле, глядел на белый чистый холст и был равнодушен к тому, чего он на нём изобразит — если ещё и начнёт сегодня этим заниматься. «Что мне писать? Ничего не цепляет — ко всему фиолетово».
    Летом мог выйти на пленэр. Но то редко. Видел, что не схватывает натуру, не передаёт воздух, мгновения природы.
     В собственную библиотеку с альбомами по искусству, забыл когда заглядывал. Но помнил не только каждый свой альбом, а и все без исключения иллюстрации. Там история изобразительного искусства, примеры картин, рисунки великих художников, гениев и просто хороших авторов. Биографии, часто не простого пути. Это другая эпоха.
    Сам же он в той, где картинками-примерами — как должно выглядеть успешно — буквально завален интернет. Дмитрию иногда представлялась огромнейшая гора из всего, что сейчас есть в изобразительном искусстве, которая подмяла то прошлое и постоянно вдавливает глубже под землю. Мужчина даже физически ощущал это давление.
     Смотрел видеоролики художников со всего света. Вскоре понял: многие научились делать работы с фотоснимков, с монитора компьютера, ноутбука. Авторы выкладывали видео, как с телефона лихо шпарят.
    «Пёс его знает! Поди — разбери…»
     Конечно, видел у многих всё то же владение фишками и ремеслом, как на панели.
     Пробовал с ноутбука писать — выходило плохо. Ставил натюрморт — писал его. Тут что-то получалось и поддерживало поникший дух. Заставлял себя писать, рисовать. Редко, когда приходилось забыться в работе, увлечься. Больше мучился в преодолении себя, своих головняков.
     Подвёл черту: «Не получается у меня».
     Хоть в мастерской, хоть вне её — тяжёлой ношей был вопрос: зачем он это делает? Всякий раз заставлял себя подходить к мольберту, краскам; пробовать хоть что-то нарисовать, скопировать. Бывало, не поднимался наверх в мастерскую нескольким днями — не мог, не хотел. По выходным ездил на Вернисаж, панель — это слегка развеивало мужчину.
     Преодолев негатив, погоняв в голове заезженную пластинку с одними и теми же вопросами, подсобрав силёнки, становился к станку — мольберту — и работал, как мог, как получалось.


      ГЛАВА 21


      — Милка, он тебе комплименты делал?
      — Ты о чём?
      — Про внешность, там… Наряды…
      — Зачем тебе это?
      — Как? Нам мужики по ушам ездиють, а мы им в глаза пылим.
      — О, великий и могучий…
      — Ничего в нём тебя не отталкивает? Уверена — не ошиблась?
      — Не уверена, конечно. Что за дурацкий вопрос?
     Путь, который определила для себя Миланане совсем поддавался женской логике из-за отсутствия практичности. К этому времени настроена была решительно, приоритеты расставила, которым старалась следовать, но ничего не исключила раз и навсегда. Как можно быть уверенной? Много ли таких, кто, не сомневаясь, сели в лодку для двоих, оттолкнулись от берега и поплыли?
      — Я до сих пор тебя не пойму. Как так? Первый… чуть понравившийся мужик и далее с ним вместе. Где женская страховка?
      — Всегда со мной! А как люди знакомятся по объявлениям? Сейчас, правда, затихло — не так как в девяностые.
      — А судьба?
      — Слушай! Мы и так при случае, любой свой поступок оправдаем внешними факторами, над которыми не властны. И сами иной раз тупо верим в это. Я тебе говорила: не желаю своих и наших бабских закидонов. Стараюсь быть открытой и не играть в кошки-мышки.
      — Жизнь — удивительная штука. Не я это сказала. Кто ж придумал такой сюжет с тобою?
      — Бог. Кто же ещё? И это не судьба!
      — Не произноси всуе.
      — А я не всуе. Так всё и есть. Сама бы не придумала такого. Я, видимо, услышала его.
      — Очень даже может быть. Бедного художника ты бы точно не надумала. А весь ваш роман тебе известен? Слышно про это?
      — Нет, если ты про наше дальнейшее будущее. А про роман если, то повторюсь: как обязательно любовный, на это нет у меня требования. Я желаю хорошей, доброй истории двух взрослых людей, что встретились и пошли дальше вместе. Такое хочу — это, да. Я за такую повесть — роман не обязателен.
      — Похоже, ты совсем любовь к мужчине отвергла и даже влюблённость. От меня бациллу когда-то подхватила.
      — Не отвергла. Я только после наших с ним встреч добавила к прошлым думам о любви новые всякие мысли…
      — У вас свиданок-то посчитать если: раз-два и обчёлся. Форсировать многое — твой был план действий. Со стороны: легко и быстро у вас получилось договориться.
      — Это же серьёзный разговор у нас с тобой. Без обид, Даша. Я не собираюсь все расклады озвучивать — самой бы ещё во многом разобраться. И тараканов в голове моей предостаточно. Некоторые — просто ужасные.
      — Тогда ответь. Мне вот непонятно: почему любовь выбирает тех, кто точно не сможет быть вместе? Она что, не знает финала?
      — Ничё себе вопросик! Все ж хотят по любви! И я по молодости хотела. К дню сегодняшнему чего-то в мозгах сформировала про возможность быть вместе без любви и меня это очень даже устраивает.
      — Поделись!
      — Щас!
      — Говори, давай! Ты же у нас каких-то пядей во лбу.
      — Не знаю. Почему любовь так выбирает? Может, потому, что даётся шанс изменить в себе что-то для какого-то будущего счастья... Жизнь нас учит. Пытается чему-то научить. А мы чаще всего не учимся.
      — Любовь какая-то игривая дева для меня. Ещё и ужасно выжидательная. Способна такой длинный сюжет развить у несчастной любви и крутить, закручивать. Она что, ещё и безжалостна к людям?
      — Не думаю. Скорее, предоставляет возможность и, действительно, терпит. В большинстве своём, мы сами портим жизнь, убиваем любовь, встретив её. Она, похоже, одна и едина. Только мы все разные. Мы умудряемся простые отношения испортить между собою. А тут любовь! Гонора в нас… Высокомерия. А эгоизма? Эгоизм наш, это киллер наш — наш верный убийца любви!
      — Кто так сказал? Чья цитата?

      < - >

     Нет. Это не была чья-то цитата. Женщина к этому пришла через годы одиночества, своего поведения по отношению к мужчинам, начиная с юности; жёсткого разбора по собственному характеру, привычкам; поисков ответов на главные для себя вопросы.
     Прекрасно знала контур своего эгоизма, о который спотыкалась в отношениях с людьми, мужчинами. Но эта грань помогла в работе, вхождению и выживаемости в бизнес-среде, где нет друзей — только конкуренты-соперники и это обернулось материальным достатком.
     Да, ум. Да, работоспособность. Откуда работоспособность, неистовость в пути к достижению цели? В том числе и благодаря эгоизму, который часто является мощным рычагом для становления характера, преодоления трудностей и как награда — успешность, благополучие.
     По началу ей хотелось видеть только свои материальные достижения и благодаря чему они, и за счёт чего. Только это оставить и с этим жить. А людям — признать её такой и подстраиваться, если она им нужна, интересна. Мужчине — тоже самое: принять такую — она же с деньгами, а не бесприданница.

     Часто в жизни материально успешного персоналия имеется правило: не выгоден если человек — не обращай на него внимания и не трать время на какое-либо общение. Это про благополучных эгоистов.
     Эгоисты-неудачники — неврастеники со всеми вытекающими последствиями.

     Эгоист — отличный режимщик!
     Милана и сейчас, если требовало того дело, могла определить для себя строгий ритм жизни.
     Но женщина видела: с союзником-эгоизмом в работе параллельно растёт отрицательная сторона поведения её характера. Замечала частое возвышение над другими, некоммуникабельность с простыми людьми, подчинение под свои интересы рядом присутствующих людей.
     Пришло время и настал момент по вопросу: «Почему мужчина чуть ли не обязан принять меня этакую с моим таким эгоизмом?»

      < - >

      — Кого умного цитируешь про эгоизм?
      — Не помню. Может, цитата.
      — И думаешь, у вас с Дмитрием получится? Хотя, мы проехали про «думаешь»… Как ты себе представляешь, чтобы у вас получилось?
      — Спроси, что полегче… Но я хочу по-прежнему! Может, даже больше.
      — Этого недостаточно. Извини за банальщину: хотеть — не значит заиметь. Ты же много чего успела мне про свои мысли и телодвижения рассказать об открытости, пути навстречу и далее вместе.
      — Много.
      — А что ещё надо?
      — Не знаю… Но что-то приходит, какие-то даже подсказки… Сейчас мне кажется, пришёл период, о котором много думала, размышляла; ранее пыталась в себе разобраться, изменить себя где-то. Готовилась к этому дню. Меньше по мужчинам вопросы, больше — к себе. Хотя и слабость проявляла. Я не Маргарита-железяка с Туманного Альбиона. Можешь смеяться: я бывает, иногда мысли свои отсылаю с желаниями, чтобы Дмитрий поступил так, а не иначе.
      — Довела ж тебя жизнь.
      — Я думала, ты серьёзно.
      — Извини, я серьёзно. То жало языка моего. Но интересно и за тебя волнительно. Я всё так же увлечена вашей историей. Всего ты не расскажешь — это понятно и нормально. Но со стороны можно увидеть иначе и вернее. Кажется, я тут тебе,.. вам должна пожелать успеха и счастья, но попридержу. Не из-за того, что вся сомнениями погрызана. Больно уж кучерявый сюжет. Присмотрюсь. Будешь тонуть в этом лабиринте-водовороте — у меня нет плавсредства с надписью «Спасатель». Если бы я понимала такое, то не знаю, взяла бы на себя ответственность сказать тебе: «Вперёд, подруга! Смелее!»

     < - >

     Многие были удивлены её поступлением в техникум, когда все однозначно видели будущее через институт. Девушка упорствовала в решении, родители переубедить не смогли — просто очень быстро согласились из-за собственной мягкости и любви к единственному ребёнку.
     Мила с детства жила в любви родительской, а в благодарность им — хорошие оценки в школе, лестные отзывы учителей, знакомых её родителей. Это выработало поведение: не допускать шаги и поступки, которые не соответствуют созданному положительному образу. А как у подростка, человека вообще без ошибок в жизни? Поэтому, родители ничего не должны знать из негатива!
     Во взрослую жизнь — там, где лишний бокал вина, неприятные поцелуи молодых мужчин, их грубые объятия и попытки овладеть ею в тёмном углу вечеринки, — вводила подруга Дашка. Она же убедила не влюбляться в сверстников и забыть про первую свою любовь, всю эту сентиментальность по книжкам и фильмам.
     Подружка жила в далёком от неё районе города и до родителей Милы ничего долететь не должно было из её «другой жизни». Иногда выпивали бутылку вина перед дискотекой; научилась курить-покуривать. Казалось, этого достаточно, чтобы не быть белой вороной, а — «современной».
     Но не для подруги. Однажды Дашка безапелляционно заявила: «Идём смотреть порнушку для ознакомления с примерами секса и не быть дурой в половой жизни. Надо!»

     Просмотр был на квартире с тремя парнями, старше их.
     На кухне, за неопрятным столом выпили портвейна из гранённых мутноватых стаканов «За знакомство…», потом ещё за что-то. Все курили, громко разговаривали и смеялись плоским шуткам, похабным анекдотам. Милана кое-как преодолела брезгливость и смогла выпить лишь насколько маленьких глотков; тоже покурила и была насторожена, молчала. Слегка подташнивало…
    Прошли в комнату. Двое Дашкиных знакомых вальяжно сели на свои стулья по обе стороны от девушек, хозяин квартиры включил «кино».
     Закончилось всё жутко.
     Эти двое вскоре придвинулись вплотную и начали с прикосновений, поглаживаний, обниманий и далее всё откровеннее. «Киномеханик» обыденно «крутил плёнку», пуская дым кольцами и с прищуром поглядывая на «зрителей». Мила взглянула на Дарью. Та воспринимала спокойно, но и не отвечала никак. Милана всё поняла и резко сдёрнула с себя руки парня. Тот был настойчив и стал проявлять силу. Девушка почти отбивалась и услышала: «Для чего, сучка, ты сюда пришла? Я заплатил за просмотр, вино хлебала — плати теперь! Ты кого, Дашка, привела? Чо за…».
     Дашка смогла как-то высвободить подругу, договориться, и они обе оказались во дворе дома. От ужаса, страха и стыда пробежала Милана с пару дворов и упала на колени в рыданиях. Брала в ладони снег и пыталась им что-то с них стереть, смыть. Обжигающего холода не чувствовала. Дашка молча стояла рядом.
     Пешком добрались к ней — не ехать же в автобусе после всего и не лучшем виде Милы. Спасал тёмный зимний вечер. Надо было звонить родителям, что не придёт. Было поздно. Милана кое-как собралась с духом и постаралась обыденным тоном поговорить по телефону с мамой, что-то наврав о необходимости переночевать у подруги. Заночевала...
     Винила себя за случившееся, а Дашку определила в спасительницы.


      ГЛАВА 22


     С деньгами сестры во многом пришло успокоение, стал привыкать к её помощи. Не расслаблялся по факту, но переставал заниматься самобичеванием. Держал себя в строгости простым обращением: «Величина за месяц это одно, а в сумме за год — другое! Им они даются собственным трудом, а отдают мне. У них дети. Всяко пригодились — лишними деньги априори не бывают».
     По себе, как не состоявшемся человеке, тем более, художнике мнений не изменил.
     По женщине. Тут чаша весов изменила крен в другую сторону. Позволял спокойнее раскинуть мысли. Меньше пресекал раздумья. Но планов не строил.
     Женщины и он. Да… Снова или опять. Это действительно могло занимать его голову в свободные часы. Такого времени было — хоть раздавай! «Потому, брат, что пустоты в котелке слишком много! И бездельник — согласись! Когда последний раз читал книгу? И чего читать? Нет желания. Похоже, мне хватило. А есть вариант, не думать о женщине рядом? Для меня, кажется, нет. Я закончу в сумасшедшем доме… Хотя состояние больше похоже на здравомыслящего чела. Не попаду в психушку — будем надеяться».
     Порой не замечал, как быстро иногда тему женщины с ним рядом развивал до степени актуальности. От этого личные оценки, измышления — со временем стали неотъемлемой частью собственной жизни и присутствовали в объёме воздуха рядом витающим не частым гостем, а пребывающими в его мировосприятии. Повернул голову в эту сторону и началось…
     Некоторые обобщения, заключения смахивали на цитаты. Иные глупостями являлись с того, что всё валил в одну кучу. «Огород мыслей в голове моей садовой!.. А ничего я так сморозил: голова садовая и огород мыслей… Аристотель, ёкарный бабай! Вот же на моё посмешище, если озвучить. Дневник ли чё ли начать писать? Внутри себя перетираю чего-то тут… Вот уж действительно — поржать над собою только и остаётся… Надо смеяться над собою. Надо бы. На расслабоне. Иначе — палата номер шесть. Так и запишем, значит: пациент такой-то, пол, возраст, род деятельности, семейное положение, проживает… Диблортар».
     Со временем утверждения какие и взгляды на обстоятельства претерпевали изменения. «Видать, годы, друг мой. Хорошо, если мудрость возрастная. Всяко лучше, чем ничего, а тем более маразм. Старческий… Надеюсь, я ещё не в стариках». Что-то оставалось непонятным ему. И заносило в космическое: по какому всё же принципу любовь выбирает людей, человека? Особенно в случае: им не быть вместе. «Зачем такое испытание-мучение, снисхождение небесное?.. Зачем?»
     Дмитрий ехал в электричке на Вернисаж и продолжал дорогою: «Опять же, если б любовь всегда заканчивалась хэппиэндом, то какой огромнейший пласт драматургии в творчестве мы бы потеряли! Не знаю, какая бы тогда жизнь у человечества была. Вычеркнуть если всё, что рождено, отображено в искусстве от несостоявшейся любви, безответной; все эти чувства, эмоции из жизни двух людей — мало чего интересного про нас останется. Да и в состоявшейся часто не мёд хлебали. Тоже материал драматургам.
     Не хочет простоты в человеческих отношениях товарищ наверху. Почему? Как же много передряг, расставаний! Возможно, полюбившие даже знают, хотя бы догадываются, что им судьба уготовила впереди, но иного нет пути, как выйти из равновесия и пойти навстречу. Что ими движет? Делают шаг, другой и некоторое время пара идёт вместе. А на каком-то отрезке начинается светопреставление, что лучше и не делать было шаг на сближение. Ладно, расстались! До смерти выходит! Свершается при движении навстречу. Закон жизни людей на планете. Может, под номером один — number one в правилах на выживание. Парадокс! Не противоречие. И не могу понять, или только на половину не могу: любовь крайне терпелива, зная каким будет конец у каждой истории или через такое нас к чему-то иному лепят?»

     Иные темы-мысли…
     Живопись.
     Лучшее, что у него было, это когда фуникулёром по рельсам взбирался в мастерскую, без раскачки становился к мольберту и писал, не терзая себя, как не состоявшегося художника. Не ожидал чуда, вдохновения, лёгкости в работе. Не кляня в сто тысячный раз за прошлую жизнь без творчества. Не работать с оглядкой, думая, что депрессия непременно явится в день ей ведомый. Мигом окажется рядом в первую минуту собственного дурного настроения, отсутствия попытки справиться с ней через ту же механическую работу.
     Всё реже думал о себе, как не вписавшимся в современность. Принял за факт — причин не найдя…
     ? В этой плоскости вопросы если и всплывали, то оставались без ответов. Далёк был, а то и вовсе не понимал.

     Приехал на Вернисаж, дошёл до своего места, стал развешивать картинки.
     Недалеко от бокса Дмитрия выставлял свои работы Гоген. Игорь с рождения и по паспорту. Но таких чаще кличут Гошей. Ещё в школе прозвище надоело до невмоготу. «Уральские пельмени» со своим «И-иго-о-о-орь» тоже бесили, но сценки нравились.
     Представляется на Вернисаже Гогеном. У него картинки с ручейками и берёзками — рядом не стоял тот самый Гоген, с именем Поль. Игорь частенько заглядывал к Дмитрию. На десять лет был моложе; свободнее в мыслях и поведении чем Дмитрий и многих других в этом месте.
     Куда-то пропал. Его соседи-продавцы сказали: «Ногу сломал».
     Дмитрий заканчивал с экспозицией: всё на автомате, работ новых нет.
     — Здарова, Димон!
    Даже оборачиваться не надо было — Гоген.
     — И тебе здоровья. Оклемался?
     — Да, блин! Угораздило ж на ровном месте!
     — Бывает.
     — Есть курить? Пойдём!
    Отошли в сторонку от боксов с картинками.
     — Ну, рассказывай, Гога, как дело было с поломкой нижней оконечности.
     — По пьяне! Чего рассказывать? Весь день моя меня пилила и пилила! Ещё и выходной, как на заказ для неё, а мне — пытка.
     — А чего ты от неё хотел? По пьяне же.
     — Во! Меня ещё похмелье мучает, душа горит…
     — Нутро горит.
     — Всё горит! Нога болит. Послал её подальше и на улицу уковылял с мыслью: нах мне такую жизнь! А куда ковылять с гипсом и без денег? Приземлился на детской площадке. Сижу психую, курю. Чё-т успокоился когда, к выводу пришёл: куда нах я уйду? Мой вышак кулинарный — яичница. Ещё ж вещи стирать надо! Она работает, хорошо зарабатывает. И тут, Димон, следом на меня сошло озарение моей половозрелости: она ж может свалить от меня! Совсем, понимаешь?! И чё-т я по другому заелозил жопой по скамейке…
      — До занозы?
      — Ага! Только в голове. Сижу, на мужиков проходящих зыркаю. Потрясный вывод осветил мой жизненный путь! Сука, они ж живут и терпят только из-за того, что бабы ихние в хозяйках у них и обслуге! Ты понял?
      — Не только из-за этого вместе живут…
      — Ты просто не понимаешь! Вот как, значит, это по жизни оказалось, выходит! Чего, мне-то кобениться? А ты говоришь, любовь.
      — Вообще никогда не говорил!
      — Да я просто красиво решил закончить.
      — У тебя получилось.
      — Ты сам, как один лямку тянешь?
      — Могу глазунью сделать.
      — Вкусно?
      — Мне нравится.
      — Мою попрошу.
      — С песочницы ты как домой вернулся?
      — А! Пойду к себе… Продаться бы сегодня лоху какому…

    Дмитрий сидел на складном стульчике у своего стенда; глядел на посетителей всё же дошедших в их край географии. Был выходной день — народу больше приходит. Много таких, которые просто прогуливаются — им захотелось взглянуть на всю эту развешенную пестроту. Кто-то действительно ищет картину в подарок или закрыть на стене квартиры пустоту надо чем-то — вспомнили живопись. Люди походили к стендам: постоят чуть-чуть, осмотрятся, переговорят и в обратную сторону. Редко кто покупал что-либо. Факт купли-продажи стал с подачи Никанора называть «таинством»; «таинство состоялось».
     Владельцы стендов заискивающе цепляют народ лёгкой фразой, интонируют голосом — «угодники». Единичные экземпляры есть, которые стараются перехватить у соседа остановившихся и предложить тем своё искусство. Это конфликт интересов, который после будет разобран в междусобойчике, но никак не прилюдно. Этим и пользуются инициаторы-перехватчики.
     Не в характере Дмитрия заниматься перетягиванием от соседей посетителей этого места — в мыслях даже не было никогда. Считал: если надо — подойдут и к нему. Просто наблюдал. Находил интерес в той картинке, которая неспешно менялась перед глазами. Или доставал папку для рисунков: делал зарисовки, просто сочинял на листе сюжет; крайне редко удавалось нарисовать портрет и на этом заработать.
    Разный люд шёл. Его же внимание заострено было на парах и одиноких женщинах. Те и думать не думали, что сидящий в углу мужик-художник не просто смотрит, а занимается раскладами по ним, а то и вовсе приходит к чуть ли не вселенским заключениям.
    Вот появилась напыщенная пара, демонстрирующая своё социальное положение и показывающая им: мол, соблюдайте дистанцию и будьте к нам учтивы. Она заметно моложе его и цепко держится за спутника. Или он её на коротком поводке выводит? Её внешность — современный шаблон из густых длинных чернющих ресниц, ярких блестящих больших губ, длинных когогдтей, высокого бюстгальтера и высокого каблука… Хотя: мода вносит частенько нелепости, на ту же обувь. Женские ботинки под берцы — чем не лабуда?
    От подобного кадра современной короткометражки Дмитрий в мыслях себя же и цитировал: «Легко ж такой оказалось добиться этого чела с деньгами и приспособиться под него. Только из-за бабла и охотилась». В закручивающейся спирали финансовой гонки шансов именно на любовь среди людей ничтожно мало — в который раз утверждал собственную мысль мужчина.
     «Мой расклад на одной из полочек шифоньера со скелетом который, такой, значит, получается: красивая зажжёт быстро, ярко, а поддерживать союз возложит на чела своего. Открыл Америку! Почти все так и делают. Ну девяносто девять процентов пытаются именно с такого внедрёжа начать зондировать мужика. Один процент на умных оставил. Умная — совместные усилия направит на огонь в очаг домашний, который чтобы грел и не затухал. Может ли красивая быть умной? Может, но таких крупицы-единицы.
     Большинство цепляют нас за причинное место, когда тестостерон ещё бьётся о стенки черепной коробки, забивая разум. Прихватывают нашего брата с намерением — решать их задачи под видом общих, семейных. Такое по всем почти мужикам, а потенциальный художник будет разбит лодкой бытия. Супротив правил всегда имеем исключения, исключительные загадошные примеры. Мне это так видится, представляется.
     Тётки — они же всё свой огород культивируют. Мужики многие их грядки окучивают из-за…»
     Его серый, как этот день и такое же настроение, мыслительный процесс оборвал вопрос:
     «Добрый день… Вы автор?»
     Вернулся в реальность, ответил мужчине:
    «Да».
     Человек стоял, всматриваясь в каждую картину. Дмитрий спокойно продолжал сидеть, глядел на спросившего, не думая о зачине диалога.
     Многие из тутошних его коллег в таких случаях заискивающе смотрят в глаза спросившего и пытаются затеять однозначный разговор: о купле-продаже. А для чего все тут оказались и стоят в зной и мороз? Редкие есть экземпляры, которые наоборот себя ведут, стараясь продемонстрировать свой высокий ранг истинного художника среди всех остальных тут присутствующих. Чаще всего — это продавцы. Но люди этого ж не знают. И такое — там, на входе Вернисажа и чуть глубже по проходу, где самые высокие цены, где торговцы обосновались с самого первого дня образования этого места.
     Мужчина всё осмотрел, повернулся к Дмитрию, только и сказав:
    «Спасибо».
    «Не за что…» — ответил.
    Пришло время сбора картин-картинок, их упаковки и обратно домой. Пока собирался, настроение, а следом мысли просветлели. Забыл о чём думал хмурым днём. Согрелся движениями и желал быстрее вернуться к себе и затопить печь, может, и баню.
     «Надо, говорят, быть оптимистом. Что я могу сейчас на дорожку себе сказать этакого? Только искренне, Димон! По-чесноку!.. Вот! Я люблю саму жизнь, а не её фасад!»Ему в данную минуту так показалось, он был в этом даже абсолютно уверен.
     Его минута позитива. Но всё прежнее не замедлит вернуться.


      ГЛАВА 23


     Ещё одно свидание, которое предложила Милана, неожиданностью назвать Дмитрий теперь уже не мог. Каждый делал подобный шаг по встрече с осознанием в его необходимости, раз нет тех чувств, которые делают подобное естественным образом. Если чувства зародились, вспыхнули, то человека, к которому они, хочется всё время слышать и как можно чаще видеть. У них же было иначе: от головы шло, разума.
     Приехали в одно из мест, которое располагалось на берегу озера. При въезде на парковку Мила чуть притормозила; красный огонёк почти моментально сменился на зелёный — заехали, припарковались. Пересекли ворота. Дмитрий никогда даже рядом не был с этим местом. Огляделся. Локации соответствующие — выбирай! Беседки, треугольные домики-палатки; морские контейнеры, переделанные под жильё. Уходящие дорожки в разные стороны…
     Прошли к открытой стойке под крышей, ознакомились с меню; выбрали; с мороженым ушли на скамейку в тень большой осины. Рядом были пристроены пеньки как столики. Вскоре принесли чай из трав, чашки с блюдцами, сладости.
      — Приятного нам аппетита, Милана…
      — Согласна…
     Тишина… Не с того, что ели мороженое. Мужчина ещё в начале поездки ощутил: что-то будет определённо не так как прежде. Мила не выглядела особо странной; не сказать, что абстрагировалась — была спокойной и сосредоточена внутри себя; разговаривала коротко и ровно.
      Оставалось молчать в ожидании начала беседы от Миланы. Какой? Настроился на что-то худшее для себя.
     Мужчина налил чая. Женщина хлебнула, обвила чашку обеими руками, обратилась:
      — Дмитрий!
     Тот напрягся, хотя первые симптомы волнения начались после пяти минут дороги, когда уловил особенность атмосферы. Сейчас как-то по-особенному прозвучало — интонация ближе к официальной.
      — Да, Милана.
      — Я хочу искренне поговорить, очень серьёзно.
     Женщина открыто смотрела на него. Дмитрий видел таким её лицо впервые. Разных нюансов появилось одновременно в облике. «Надвигающихся туч» не было, как и обыденности.
     Содержание предстоящего разговора пока знала только Мила. Он же определил его значимость через прямой, глубокий взгляд. Милана не начинала, будто ждала секунды, когда останутся под изолирующим от внешнего мира надёжным покровом одни и внутреннее пространство заполнится соответствующим эфиром. Была очень женственна, к тому же, в этот момент.
     — Дима! Я о нас, о нашем будущем.
     Не мог не отметить про себя в который раз её твёрдость и конкретику.
     Милана удивительным образом перемещала его на новый уровень, который был выше предыдущего — шагом дальше и вперёд. Дмитрий толком ещё не освоившись в одном пространстве, переносился женщиной в иное. «Заволакивался» — дал когда-то такое определение. Как теперь? Будет ступень вверх или она решила прекратить общение, закончить с лестницей-чудесницей. Он не расслаблялся никогда по последнему. Не потому, что про деньги Светланы так и не сказал до сих пор. В целом на себя смотрел — он же проблема для любой женщины.
     Его размышления о будущем союзе с Миланой, где пара вопросов к самому себе дальше никуда не приводили, упирались в рубль. При хорошем настроении с улыбкой в уголках губ спрашивал себя: «Интересно, а как бы у нас с ней пошло, будь я при деньгах, что раньше имел? Да дров бы наломал, козыряя баблом. И кто знает, нашёл бы я тормоза по алкоголю…»
     Словосочетание «наше будущее» мгновенно откинуло шелуху повседневности.
      — Поговорим, Дима?
      — Да. Только я как-то… не знаю… напрягся, если честно. Хотя, это у меня теперь частенько.
      — Ничего! Я буду говорить.
     Женщина взяла паузу.
      — Мне самой непросто… Итак! Мы же оба знаем такой способ знакомства для серьёзных отношений, как по объявлениям, переписке. Я ни разу так не делала. А вы?
      — Нет. Такое не по мне.
      — Но можем представить, как это происходит у людей, особенно нашего с вами возраста. Попытаемся?
      — Хорошо. Давайте попробуем.
      — Они же открыто говорят о своих намерениях. Не юлят по ним. Очень надеются, что и с противоположной стороны такой же подход. Тут у меня есть сомнения, но мы будем сейчас идеалистами.
     Всё это время глядела на него, не отводя глаз. Дмитрий и тревожился, и смотрел на неё с восхищением. Молчал, боясь чего-то сморозить. Вновь тишина. Понял: ей нужна хоть какая-то от него поддержка.
      — Да, Милана. Я в порядке. Я готов.
     Женщина вздохнула и чётко произнесла:
     — Я скажу это!
     И тут повернула голову в сторону, куда-то вдаль устремив взор. У мужчины от волнения обозначил себя повышенный пульс; из подмышки вытекла капелька холодного пота.
      — Дима, я говорю. Говорю следующее… Я предлагаю дальше идти вместе!
     Женщина так и смотрела вдаль, а у него чуть ли не ручьи потекли из обеих подмышек.
      — Вы не против, Дима?
     Как быть против? Сказать самое короткое «Да!» — не то в его понимании. Не представлял ранее, а теперь и вовсе навалилось неведомое: как это может у них произойти? Хоть бы знать, какой первый шаг сделать в совместной жизни под одной крышей. «Какая крыша?! Отсюда, с этой скамейки начало первых шагов при моём согласии! Крыша… И чья? Не моя же! К ней». Подступило ощущение зависимости, как при деньгах сестры.
     Милана сказала коротко, не прибавив ничего более! За ним — ответ.
     И не отпускало его: не понимал женщину. Успешная. Хорошей внешности. С чего вдруг, он? Его Дамоклов меч с финансовым минимализмом всё время пытался унизить, тыкал в жёлтые ценники сетевых магазинов, упирал взгляд в землю. Из-за этого не мог себе ответить: влюблён ли в неё? Любовь к ней и вовсе не была им затронута ни коим образом в мыслях. Если и начинала думушка подкрадываться, то обрубал: «В пятьдесят лет любовь?! У меня нищего? Димон! Хорош, блин! Романтоз выживший…»
      — Милана… Я постараюсь что-то своё… мысли свои озвучить. Боюсь, несвязно будет.
      — Я обязательно пойму!
     Повернулась к нему, открыто смотря в глаза.
     «Какая она сумасшедшая по-хорошему, удивительная и непонятная!» — сказал мысленно и прочувствовал в это мгновение её доверительность.
      — Ситуация для меня. Не эта! А с самого начала. Я как сам не свой всё время. Вы ведущая, а я каждый раз ведомый. Это не принижало меня. Но наедине у меня к себе и выстраивающимся отношениям постоянно вопросы. Ответы поискать, поразмыслить — времени достаточно. Начинаю обдумывать, а вскоре появляются новые островки, вами обозначенные. И они мне нравятся! С этими новыми обстоятельствами — вопросы прошлые не отпадают, даже повторяются, к ним добавляются следующие… Странно, что не комплексую. Должно быть стыдно, а нет по такому...
      — Потому что вы мужчина. Ведь поэтому?
     Он включился в разговор полностью и был искренен для столь серьёзной темы. Заметно эмоционален.
      — Именно! Я ж… Я же должен быть первым номером в отношениях. Внешне, по крайней мере. Инициатором… А тут я в другом кино. Не за мной режиссура!
      — Вы же знаете, почему.
      — Знаю. И без денег, их отсутствию у меня — тут не обходится. Я просто не свободен в мыслях, поведении.
     Мужчина замолчал и слегка опустил голову. Женщина не стала нарушать возникшее молчание. Она понимала его терзания по разнице наличия финансов у каждого из них и очень не в его пользу. Теперь озвучил.

      < - >

     Его мысли, частым образом, про женщин. Предпочитал сидеть и этим мозги занимать, чем затаскивать себя на второй этаж в мастерскую к мольберту. Расписывался по факту и констатировал: «Я лентяй, какого ещё поискать надо!»
     К этим своим годам Дмитрий признал, что всегда попадался на расставленные женщинами перед ним силки. В нетрезвом состоянии такое с ним происходило многократно. Был безответственен — позже и в этом расписался. В Союзе жил на скорости тех денег, которыми постоянно вознаграждала халтура. Не размышлял по женщинам, семье, даже о себе самом… Симпатичный, для кого и красавец; с деньгами, великодушный, добряк-парень — он был интересен дамскому сословию.
     Дмитрий склонялся к тому, что его беззаботность, праздность, несерьёзность к жизни — перекрыли надобность задуматься о себе, как муже и отце; не позволили вглядеться в каждую из женщин, которых жизнь ему представляла кандидатом в жёны, матери их детей и до конца дней.
     Главного не было — себя спросить: какая ему нужна рядом и навсегда?
     Оказывается, надо разобраться, после искать, ждать, зная, какую!
     Если появился вопрос о жизни вместе, то сначала всмотреться и внимательным образом оценить её поведение; свои внутренние реакции увидеть на какой-то негатив, степень раздражения от этого. На жизнь вообще взглянуть именно с такого ракурса — столь важного и значимого для обоих. С позитивом же, красотой внешней — понятно…

     Вспомнил это сейчас при разговоре с Миланой в одно мгновение и поймал себя на фразе «Не за мной режиссура». «А когда она у меня была своей? Шпарил за женщиной без оглядки, когда деньги были. А выходило? Та меня к себе привязывала? Примитивно что-то мыслю. А по себе? По деньгам же — факт! Я без денег — ползущая до ленточки черепаха».

      < - >

      — Милана… Должен и буду откровенен: важное и честно. Я даже не знаю, влюблён ли в вас. Всё хорошо у меня к вам. Но я каждый раз заворачиваюсь к моим финансам. Не объяснить толком, не понять вам…
     — А мне сейчас не нужна ваша влюблённость, — перебила его женщина.
     Дмитрий был ошарашен. Как не нужна? Он постоянно влюблялся. Даже в ту, что мелькнула, озарила и исчезла навсегда. А когда нежданно получал от ворот поворот…
     «У нас всё закончено…» — такое услышать от женщины. Творческие натуры чаще других болезненнее переносят разрыв с той, которую полюбили, в которую влюбились.
Дольше и страдальчески расстаются.
     Невозможно было не заметить его реакцию. Её не удивило такое — где-то очень в глубине себя была готова. Продолжила:
      — Я по себе думаю: когда без влюблённости, то не столь тяжело будет расстаться, я надеюсь. Поэтому надо озвучить следующее: у нас может и не получится идти дальше вместе, не быть нашему союзу. Да, благодаря и такому разговору: честному и открытому. Но не будет длительного мучения от неизвестности. Так же вернее?.. В противоположном случае?! Если мы начнём совместную жизнь и наладим её, я и при этом не буду иметь ничего против отсутствия влюблённости ко мне. Для меня это не такое уж обязательное чувство на оставшиеся годы жизни. А вот, пусть с маленьким, но счастьем продолжить свою жизнь — такого хочется. И знаю, придётся мне потрудиться.
     Странно для себя в эту встречу, свидании на ровном дыхании высказала десятью предложениями свободно и глядя в глаза расклады по их будущему и даже до самого финиша. Милана проговорила для них — двух малознакомых людей — столь важное обстоятельство: дальше вдвоём или у них этого может и не быть. Столько времени обдумывала этот вопрос, пыталась выстроить не раз диалог с незнакомцем, волновалась, бросала на полпути свои измышления, фантазии…
     Мужчина изумился в очередной раз и восхитился простотой изъяснения весьма неоднолинейной темы; речи о совместном будущем с момента согласия от него и невозможности, если не выйдет. Милана вновь затаскивала его на новую ступеньку выше. Нет! Платформу! С которой и будет строится новая — и какая — лестница! Не предлагала — тащила.
      — Вы удивительная женщина! Я снова подотстал от вас, но признаюсь, должен поспеть за вами. Именно сейчас…
     Как смог, заставил отбросить нудные свои извечные темы-рассуждения. Тут и в это мгновение обнаружила себя Судьба. Какие правильные подобрать слова, выстроить соответствующие фразы? Не мелькнула в мыслях боязнь: «Дурень, чего тупишь? Скажи: да — и всё! Когда такое счастье ещё подвалит? Не тупи!»
     Милана ждала. Прилагала усилия, чтобы не выдать своего нетерпения, волнения. Сердце колотило так, что казалось хотело достучаться до мужчины.
     Дмитрий осознавал: «Не тяни! Человек же мучается».
     Продолжил медленно:
      — Я согласен, Милана. У меня нет уверенности в правильности моих шагов в дне новом… минуте, в последующей секунде. И мне себя надо менять безусловно… Я никогда не разберусь с самим собою прежним. Где-то во мне черта, которую нельзя пересекать, чтобы не потерять вас. Передо мною сейчас чистый белый лист, а прежний инструмент может выдать корявое написание. Не знаю, как налаживать новую жизнь, с чего начать мне.
      — Поверьте, я в таком же положении.
     Дмитрий взглянул на Милу. И тут же пришло от неё то, чего нельзя увидеть. Между ними, словно коридор образовался с зовущей тягой друг дружке. Ему хотелось обнять крепко Милану и не отпускать.
      — Дима… Подсядьте ко мне… Возьмите мою руку… ладонь.
     Они оказались рядом, совсем близко.
     Милана прижалась к его плечу.
     Каждый ощутил одно: рухнула своя огромная невзрачная чёрно-серая скала.
     Перед ними оказался бледно розовый с золотистым свечением простор. Неведомый, красивый, притягательный и зовущий. Оба боялись сделать шаг в эту нетронутую даль. Горизонта не было видно. Там был источник этого света, который зазывал к себе.

      — Давайте пройдёмся, Дмитрий.
     Встали и пошли рука об руку куда подальше от людского присутствия.
      — Дим! У меня же проблема по вам и говорила как-то раз, спрашивала и волнует это меня. Я не знаю, кто такой художник, что такое художник. Как мне себя вести…
     Женщина чуть впереди при этом оказалась и заглядывала в его лицо за ответом. Простая, чуть наивная, даже ребёнок где-то, искренне желающая понимания. Позабавило и тронуло Дмитрия такое.
      — И не повторяйте своё: я не художник! Пожалуйста. Нельзя так, Дмитрий, нельзя это говорить! Вы должны писать, рисовать. Вам это дано и надо этим заниматься. То, что не покупают?.. И пусть! Не в этом дело и смысл жизни.Вы с малых лет рисуете, институт… Академию окончили. Вы и сейчас что-то делаете. Вы другой. А вот, какой? У меня есть за себя опасения.
есть за себя опасения.
     Мужчина не ответил сразу. На секунду обернулся к серьёзной теме этого дня и постарался сконцентрироваться, чтобы не сказать какую-нибудь заезженную формулировку. Именно с этих минут к нему в жизнь пришла Милана, возможно, именно его женщина. Неизвестная, непонятная, удивительная и странная. Сейчас эта женщина просила помочь ей для него самого и лишь после — для себя. «Кажется, я начинаю её идеализировать. Может, это того стоит».
     В последнее время заметил, что его железобетонный прочный бастион холостяка-неудачника стал обмякать и плыть…
      — Да, нельзя так говорить, Милана. Не столько за себя постараюсь сказать, а за творческий люд. Я действительно нахожусь в этом профсоюзе — чего невозможно отрицать. Хотя, не приравнивал никогда себя к художникам, которые творчеством занимаются. Есть разница, но не будем сейчас углубляться в тему — не раз ещё вернёмся к этому; может, удастся объяснить. Просто жил и жил. Конечно, на многое иначе смотрю: на предметы, людей, здания, природу. Это должно бы подталкивать к реализации в творчестве, но я свалился в Союзе на халтуры и не лучшую весёлую жизнь. Муки творчества обогнул по широкой дуге. Я просто этим не занимался.
      — А что сейчас?
      — Сейчас больше сожаления по упущенному времени. Пришли вопросы к себе. Есть попытки что-то написать, отразить на холсте. Но это далеко от творчества. В каком жанре работать? Так и не знаю. Интересен был человек. Нет если портретов, человека, натуры — нет и жанровых работ.
      — С людьми, что не так?
      — Платить же надо! Но и уметь договориться с человеком. У меня в обеих этих графах по жирному красному минусу. Пейзажу платить не надо. Теперь многие фотографируют и после в мастерской пишут. Тот же комп с фотошопом в помощь. ИИ, нейросеть — отдельная история. Я — по старинке. Так я ближе себя ощущаю к плоскости, на которой пытаюсь что-то сваять… Простите, изобразить. Нет посредника механического! Не приняла его сущность моя… Человека нет — обращаюсь к городу. Если и пытаюсь что-то сочинить в картинке, то городской пейзаж. Но человечиков там пристраиваю, как и машины всякие. Иначе — вымерший город может получиться. Архитектура мне интересна, а природу не трогаю — тут я слабак. И верен правилу: надо быть мастером пленэра. Я не пейзажист, не импрессионист. Цветы люблю. Иногда пробую писать букетом или как есть: растущими… цветущими.
      — Может, вернуться к человеку? Ой, Дима! Ой-ё-ёй! Сказала. Я ж не туда полезла! Забылась. Простите. Я же говорила: не знаю ничего про творчество и брякнула, простите!
     Мужчина слегка рассмеялся, Милана заулыбалась. Это обоим помогло снять не отпускавшее их напряжение по важнейшей теме свидания.
     Они так и не разжимали свои ладони с самого озера.
      — Ничего. Нормально. Я понимаю. Если честно, то человек мне стал не интересен для отражения на холсте.
      — Даже не буду спрашивать.
     Дмитрий не хотел продолжать озвучивать мысли по творчеству, которого — он упорно считал — у него нет и просто закончить на сегодня этот предмет обсуждения.
     Вернисаж, о панели… «Это уж точно не трогать и в будущем — ей не надо ещё и тут познавать наш миропорядок».

     Мужчина почувствовал погружение в вопрос совместной жизни с Миланой, женщиной, которую он мало знал. Для союза двух людей и вовсе не знал. Её не знал, в себе плутал. Говорил с ней о творчестве, художниках, а параллельно думал о первостепенном с этого дня для них обоих, даже пытался мысленно рассуждать.
     «Интересно: ей необходимо было влюбиться, чтобы озвучить предложение о нашем союзе вместе? Хотя бы чуть-чуть. Как же я себя люблю! Похоже, ей — нет, не надо было. Точно — не надо! Не с чего! Теперь я себя ни в грош не ставлю. Мои дьяволята с ангелами бодаются. Что ей движет?.. Совсем не понятно. А мне: надо было успеть влюбиться? Когда? За редкие встречи, которые для меня не являлись лёгкой прогулкой! Раньше мог с первого взгляда увлечься, даже про голову забыть. Сейчас неопределённость из-за созерцания мира через рваный рубль… купюру с дыркой. Поэтому что ли не влюбляюсь? Капец, жизня меня загнула!»
     Ей не нужна влюблённость от него. Он — «вечный романтик» — жил с врождённым чувством влюблённости к женщинам. То раньше. Сейчас? Наложил вето. Такое не убивается.
     В своих умозаключениях, хождению по извилистым мозговым путям пришёл к выводу: жить в любви, прожить любовь — это движение навстречу. Причём, всегда! Даже если идти по жизни рука об руку не один десяток лет. И тут его пробило! «Рука об руку!» Они же так и шли с самого берега озера! «Нет любви и влюблённости, как она сказала, но ей достаточно оказалось моего согласия. Надо так и продолжать: рука об руку взявшись, идти. Так, оказывается, можно. Мне этого хочется. Чего ж скрывать?»

      — А муза? Извините меня. Она должна быть?
      — Музы не было у меня. Видимо, по правилу: нет творчества — нет музы. Нормально без неё жилось. И вы не думайте на этот счёт. Раз мы решили идти дальше вместе, начать совместное движение, то это и становится главным. А с художествами своими я как-нибудь сам буду договариваться. Там не только чёрт ногу сломает, — улыбнувшись, закончил тему Дмитрий.
     Через несколько шагов, мужчина высвободил свою руку из её. Потёр ладони с усилием, словно перетирая в них что-то. Перестал и сжал кулак одной руки другой. Голова чуть опустилась на бок. Милана теперь не видела его лица.
      — Милана… Я же нищий. И вы знаете об этом. Мне сестра родная из Питера помогает.
     Женщина в не меньшей степени тревожилась по вопросу тех денег, которые имел Дмитрий. В ином только ракурсе. Конкретная сумма и вовсе не интересовала. Но нельзя же было ей жить, им вместе — по его доходам ориентируясь. И в город должны быть выходы, и съездить куда подальше вдвоём — если у них будет получаться эта самая жизнь вместе. Как он это всё воспримет? Если категорично скажет «нет»… Решила, не обсуждать эту тему — на сегодня предостаточно; более, чем...
     Но Дмитрий возобновил:
      — Случайных заработков почти нет. Я не бегал от работы. Искал, пробовал, работал. Но долго не задерживался — отказывались от меня или сам уходил. Грузчик, сборщик мебели… Везде тебя шпыняют, гоняют, посидеть и пяти минут не дают. Я стал курить из-за всего этого. После училища, армии работал грузчиком, но не было в Союзе подобного унижения человека! И кем? Простыми продавщицами, которые мне в дочери годятся!
     Милана встревожилась. Надо было быстрее включаться в разговор.
      — Дима, — встав напротив и положив свои ладони поверх его сжатых кулаков, мягко и чуть настойчиво произнесла его имя Милана. — Вы же не лентяй? Так ведь? Просто в вашей жизни так сложилось. Вы мне многое ещё расскажите про неё, а я вам — про свою. Кто его знает, как завтра будет? Но будем и это преодолевать. Давайте только без крайностей, поспокойней чтоб.
      — Я не бездельник. На халтурах упахивались иной раз до того, что недели на отдых было мало. Самый простой нужен был отдых: лежать, не вставая и отсыпаться. В такие дни заработанные деньги не имели значения. После — да! И у меня никакой жилки предпринимателя не было. Подумал как-то раз про кооператив, квартиру себе купить. Непреодолимое для меня оказалось препятствие. Гаражи, дачу мог купить. Думал: зачем мне это? Такого ответа: чтоб после перепродать — этого во мне не могло зародиться. Не по мне. Я не прагматик. И кто знал, что страна капиталистической станет? Если только на самом верху знали, шли к этому.
     Он смолк. Вскоре продолжил:
     — Жду пенсию. А чего её ждать? По минимуму насчитают.
      — Совсем минимальную?
     «Зачем я спросила?»
      — По мужикам сужу, с кем халтурил. За пару месяцев каждый из нас иногда зарабатывал годовую зарплату трудяги. Я попал в Росмонумент. Всегда были халтуры. Из-за них уволился. Устраивались дворниками, сторожами, в жэках плотниками, слесарями. Мы подоходных наотстёгивали за пару жизней! Но по договору работали, без записи дополнительной в Трудовой — такое практиковалось. И что? Эти работяги сейчас смешную пенсию получают, а мужики, с кем халтурили и того меньше. В новой стране в конвертах была у многих зарплата или её часть — условия работодателя только такие.
     А про работу если? Уважаю простого рабочего, водилу, продавщицу в магазине. Я бы так не смог. Не! Работал бы, конечно, не будь художником, но спился бы — точно. У меня родственник в своём маленьком городе тридцать три года на автобусе по одному и тому же маршруту круги накручивал. Я б одурел! До этого он электриком работал. Всё время работал, всю жизнь. Неделю пил, когда первую пенсию получил. Сейчас дворником на заводе работает. Не хватает на жизнь с лекарствами и таблетками! Назарабатывал профессиональных болезней! Дети помочь мало чем могут — крутятся почище белки в колесе. Наоборот: им надо подкинуть, внуков побаловать… Не могут все быть предпринимателями! Ещё и успешными… Эти хрустящие ценные бумажки только накручивают обороты! Как я со своей пенсией в твою, в вашу жизнь войду?
     Милану резануло «твою». Поняла, как ему больно сейчас. Накипело за годы у мужчины. И сейчас закипел, завёлся человек. Женщина сильнее сжала его кулаки, как только могла. Чтобы почувствовал: теперь он не один. Постаралась не быть мягкотелой в голосе:
      — Я приму вас, Дима, не с какой есть пенсией или отсутствием каких-то денег, а как человека, с которым мне будет уютно и можно пройти вместе по жизни. — Женщина заметалась в мыслях. Если не закрыть тему сейчас, то очень необходимо снизить градус напряжения. — И уговор, Дмитрий! С каждой пенсии даришь мне цветок! Один цветок. Но самый-самый! Уговор?
     Милана перешла на «ты» всё для того же: не отстранялся чтоб от неё.
     Услышала:
      — Фраза: до пенсии ещё дожить надо — актуальна, — с усмешкой ответил Дмитрий.
      — Так мы договорились?
     Посчитала хорошим ходом с цветком. Ничего другого в сложный момент разговора ей в голову не пришло и приняла: ему надо выговорить наболевшее — долго держал в себе.Теперь поставила задачу, голову озадачит. И у неё будет каждый раз цветок, который он тщательно и вдумчиво будет выбирать из множества других. И только для неё это сделает. Один цветок, а не песенная история про «миллион, миллион алых роз» от бедного художника. Её выдумка-придумка с цветком оказалась кстати и по месту. Повеселело на душе.
     Старалась не волноваться; продолжила:
      — Деньги нельзя игнорировать. Знаю, какого это — без них. Помню. И мне свои не проесть одной, Дима! — сказала, рассмеявшись искренне. — Сейчас вопрос денег не надо выдвигать на первый план. Затем — и подавно. Если мы уже договорились о дне завтрашнем, то нас ждут тёмные углы и различные повороты в неведомом лабиринте. К свету нам дорогу надо одолевать, искать. А найдя, подольше задерживаться. Вместе нам находить решение и путь, по которому двигаться. Правильные шаги-шажочки делать надо! Ошибившись, признавать и проговаривать между собой случившееся. Неведанные территории останутся, но они обозначатся со временем, при соответствующих обстоятельствах. Придёт время и по ним станет многое ясным…
      — Но ведь ты о ком-то мечтала. Не о такой половине…
      — Всё, Дима! Мечты закончились — рассталась. Хочу жить. И не одна! Желай себе и, может, согласишься со мной в этом: не быть больше один. Мне поступки важны, что помогут обоим разорвать сети собственного одиночества. Выйти наконец-то из убаюкивающей комфортной среды. Не хочу остаться до конца жизни одна, без близкого человека рядом!
      — Я, наверное, смогу лишь быть просто рядом… С тараканами в голове. Смогу ли быть лучше? Вряд ли… Надежда на тебя: корректируй…
      — У каждого с насекомыми в голове порядок. Корректируй! Знать бы!.. Конечно, с быта начнём. Понятия не имею, с чего именно, Дима! — Её разобрал смех. Весёлый, не по годам девичий. — Ой, весело! А так-то: серьёзный вопрос. Щепетильный… Вместе… Ладно, от этого нам не уйти сегодня. Тайм-аут, стоп!.. Я всё же к своим таракашкам обращусь. Творчество оно одиноко? Ещё и без музы.
      — Похоже на то.
      — Тогда будь одиноким в творчестве своём, с мыслями по картинам. Я лезть не буду. Одиноким можешь быть в мастерской, но не один в жизни!
     Дмитрия она словно очистила прямотой, не женской откровенностью и расстановками акцентов. Ничуть не передёрнуло от её просьб в его адрес.
      — Вы удивительная женщина! — перешёл он на «Вы». — Необычайная! Как с другой планеты.
      — Я простая. Но столько думала про всё про это и жила тихим ужасом одинокой женщины. Видимо, надо всё же через многое пройти, что-то преодолеть и выйти к этому дню. Путь грешника…
     Прорвало её. Сама не ожидала подобного разговора, таких своих откровений, речей. Накопилось в женской душе.
     Да, у неё было подобие плана по мужчине; как их отношения могут начаться и далее протекать — пусть в туманных очертаниях, но что-то пыталась выстроить. Столько думала в прошлом так много о себе, о жизни с мужчиной, о многом. В последние годы присутствовало наличие желания и стремления, попробовать изменить свою жизнь, пусть и неведомым ей способом. И при этом считала себя обыкновенной.
      — Милана… Мне бывает иногда так паршиво, так паршиво… Очень... Это и с художествами моими связано, и моей неустроенностью, и зависимостью от сестры. Частенько возникает одно: хочется голову свою склонить женщине на грудь и почувствовать её тело. И рука её на моей бестолковой голове чтобы оказалась.
      — А я подойду, возьму твою голову в руки и приподниму…

     Это был их первый поцелуй в губы…
     Поцелуй больше веры, а не надежды. Поцелуй не в страсти, а начала бережного созидания интимных отношений. Из тонких нитей мироздания. Поцелуй единения и разрыва с одиночеством. Поцелуй на выдохе длительных лет блуждания по жизни к этому мгновению.


      ГЛАВА 24


     Должно так иногда происходить в жизни. Да, крайне редко, но очень надо для людей. Примером подобным, вселяя надежду другим.

      < - >

     Женщина, на сколько смогла, разобралась в себе самой, определила свой дальнейший земной путь, поверила в него и пошла этой дорогой. Открыто рассказала мужчине о главном, во многом сокровенном и предложила идти вместе. Она его взяла с собою или ему себя предложила? Даже не обнаруживал себя вопрос у неё. Никогда!

       < - >

     Мужчина согласился пойти с ней рядом. Из-за чего? Почему?
     Если Дмитрий в уединении пытался рассуждать — попытки оказывались тщетными. И реально боялся признать с ним произошедшее за факт — до сих пор не верил: эта женщина с ним будет далее всю жизнь. В себя не верил. Ещё думал: она разберётся по нему, кто он и что он — да и бросит…
     Про деньги забыть невозможно. Когда раньше будучи одиноким допускал мысли по женщинам; одной, которую хотел бы иметь рядом — вырастал соответствующего размера финансовый стопор, который надёжно держал мужчину в углу многогранника жизни, позволяя иногда взглянуть: а как там у других жизнь?
     Сейчас? Есть Милана. Благополучная женщина. Теперь его деньги не имели определения своей величине. Давили в затылок своим минимализмом, если не мизером. Выход был один: в себе найти новое место и удерживать сильнее прежнего унижение. Сам согласился на такое «неравенство», а не кто-то виноват в невозможности хорошо зарабатывать, помощи сестры. Может, и привыкнет…
     Размышлял над своей натурой, характером, привычками. К пятидесяти годам их знаешь и признаёшь легко и безоговорочно. Надо было что-то менять в себе. Каким образом в таком возрасте? Ему думалось, в его природе давно всё зачерствело — не раскачать!
     «Нельзя быть прежним! Себя менять в чём-то надо, Димон! Она же себя кроила! И главное, признайся: ты не хочешь её потерять. Не хочу!.. Посдержанней мне бы стать… Повнимательнее к ней. И расслабиться бы! Всё-таки я в напряге. Ну хоть не на низком старте по раскладу: от ворот поворот…»
     Начал с дурной привычки: курения, курева. Прошёл через все варианты, что знакомы многим курильщикам. Не смог окончательно избавиться. Надумал препятствие в этом действии себе оформить: забыть про сигареты и папиросы, а обратиться к курительной трубке. Не всегда с собою, не закуришь просто так — запросто. Вскоре открыл шарм процесса курения через трубку. Это не просто подымить, а медитация и даже отдых. «Не бросить теперь уж совсем, — вынес приговор. — Тогда нужна норма». Определил: утро и день. Вечером никак нельзя — с Миланой теперь будут вечера и ночи... «А если мне невтерпёж или ещё по какой причине?.. Хорош, Димыч! Не будь соплёй! Поплачь ещё…»
     Обставил, как ритуал.

     Не с неба слетала в его повседневность женщина-фея. В доме реальный человек — Милана, — спускалась по ступенькам лестницы со второго этажа, выходила из дверного проёма комнаты, из калитки...

      < - >

      — Милочка, вы уже пару лет вместе и как?
      — Чего ты хочешь услышать, Даш?
      — Интим ты точно не выдашь, но может, снова про любовь?
      — Любовь, говоришь… Как же она тебя интересует, Дарья Паломн-на!..
      — Ясно… Тут всё засекречено.
      — Почему же? У меня, как и прежде. Саму любовь не отвергаю. А на сегодня я не определяю свои чувства, не навешиваю таблички: любовь, влюблённость.
      — Андреем-на! Чувства есть? Я не ослышалась?
      — Да! Я счастлива! Такое замечательное чувство взошло у меня!
      — Что ж?! Надеюсь, не ошибаешься. Он не идеален. Но из культурной столицы. Интеллигент-гуманитарий с дипломом, заморочками художника и не грубит, хотелось бы думать.
      — Как у всех. Всё бывает, и я к такому была готова. И трудности есть. — Мила не стала цепляться за определения по Дмитрию.
      — При этом — счастлива?
      — Да.
      — Расчёта в союзе вашем нет, любви, похоже, тоже. Есть росток твоего счастья и этого достаточно.
      — На сегодня, достаточно. Главное, дальше продолжать идти в гору. Может, будет тяжелее, но свет ярче и на душе теплее.
      — Опять рифма. Что же в нём этакого?
     Милана не сразу продолжила разговор, словно взвешивая ответы. Решилась на откровение:
      — Мне достаточно один раз увидеть его глаза. Такие… В них и любовь, может, скрыта. Там какая-то глубина загадочной красоты и такого же космоса. Ты даже не представляешь, как тебя это уносит… Нет! Возносит над землёй. Ничего мне большего в жизни никогда и ни от кого такого не увидеть! Он мне это открыл и даёт. Ещё там виден потенциал чего-то. Его глаза больше говорят — я им верю.
      — И часто?
      — Говорят редко, но всегда честно. Понимаю, что в них. Мне кажется, я только с этим могу всю жизнь свою прожить. Чем, не счастье?!
      — А знаешь… Я когда его первый раз встретила, случайно пересеклись, он тогда ещё не знал, кто я. Пялюсь на него, осматриваю. Естественно, заметил и всмотрелся в меня. Взглянул так, что захотелось раздеться. Совсем! Оголиться. Не знаю…
      — Кто бы сомневался. Вот ты…
      — Дура?
      — Дурочка, — рассмеялась Милана.
      — А что? Захотелось… Какой-то такой проникновенный взгляд через одежду, сканирование тебя и очень доверительный, не как у врача в смотровой. Подчинилась бы его командам голой — пусть смотрит сколько надо и рисует!
      — Его творчество без человеков. Пошли!


      ГЛАВА 25


     Солнце поднялось высоко и теперь не по-весеннему обогревало стариковские в морщинах лица. Ощутимое, мягкое, нежное и приятное тепло от светила-балдёжки.
      — Чего ты с Вальдемаром на каверкающем языке заобщался? — спросил Никанор Петровича. — Покурю ещё. Ты будешь?
      — Нет. И так сверх нормы курнул.
     Никанор Иванович аккуратно достал сигарету, по привычке встряхнул зажигалку и прикурил. Затянувшись, сказал лирично:
      — Хорошо греет балдёжко… Самая ляпота… Кажись, можно констатировать: пережили и эту зимовку.
      — Можно.
      — И всё же старость. Радуешься элементарному — солнцу. Теплу от него.
      — И давно радуемся. Когда ещё и не такими уж старыми были.
      — Да-а…
     Из-за спин, со стороны калитки послышалось:
      — Петро-о-ович?! Дома?
     В ответ мгновенный полай Короля, и тут же собака ринулась до калитки. Овчар добежал, обернулся на Дмитрия, подал голос и сел в напряжении, глядя на дверь, шевеля ушами, ожидая реакции хозяина. Другой пёс — золотистый ретривер Красава перебежала к дому любимой хозяйки и села на крыльце. Всегда улыбающаяся мордаха собаки с нескрываемым любопытством смотрела в сторону калитки, виляя хвостом-метлой по полу.
      — Петрович, так ты дома?
      — Не-а!.. Рядом.
      — Понятно. Зайти-то можно?
      — Можно человече... Король, сопроводи ко мне. Не дрись, Аркашка, заходити! Вас проводят эскортом.
     Дверь открылась. Человек стоял в нерешительности, глядя на собаку перед ним. Переступил порог, сделал шаг, второй по тропинке в сторону пса, не сводя с того глаз.
      — Ты врата не закрыл! Сегодня не день открытых дверей!
     Что-то невнятное прозвучало в ответ от вошедшего старика. Тот сделал несколько шагов назад обратно спиной вперёд и захлопнул дверь. Вновь направился во двор, по возможности огибая по дуге собаку. Овчарка пристроилась метрах в полтора чуть сзади и с боку, не ослабевая своего внимания с гостя. Процессия медленно двигалась в сторону сидевших. Красава продолжала нести караул у коттеджа, с улыбкой отслеживая шествие. Её хвост ускорил амплитуду подметания. Видно было, как ей хотелось присоединиться, но обученная дрессурой продолжала охранять вход в дом. На подходе к скамейке, Король сделал несколько скачков вперёд, оказавшись рядом с хозяином и по-прежнему следя за гостем.
      — Могу присесть?
      — А с какими намерениями явился, человече? И здравкаться надо.
      — Да хорош тебе, Димон Петрович! Всё, шуточки-прибауточки. Отпускай давай своего гвардейца!
      — Да, Аркадий, ты прав! В ногах правды нет.
      — Слышь, Петрович! Отпускай головореза. Дай сести!
      — А ещё писа-атель. Се-е-ести… — на распев произнёс Дмитрий Петрович.
      — Вот же зануда! Я литератор! Дашь присесть?!
      — Садись, боярин! Гостем будешь… Король, Красава — гулять!
     Король разок вильнул хвостом и остался рядом. Прибежала Красава, понюхала пришедшего и пожелала, чтобы тот её погладил. Не случилось. Отошла, и словно задумалась: чем ей заняться?
      — Боярин, здравкаться. Что за средневековое настроение, Димон?
      — Вылетело чё-т наобум.
      — Перегрелся, видать… А ты чё лыбишьси, Никанора?
      — А у тебя чего поутру с русским, Аркана? — в ответ.
      — Путно же сюда не зайти! Только через собак!
      — А мне нравятся. Красивые и обученные они у Петровича.
      — Я согласен. Но всё время какой-нибудь концерт он со мною устраивает. С тобою-то — нет! А со мною — концерт!

      < - >

     Аркадий Фёдорович по жизни занимался иллюстрированием книг. Причём, любых! Главное — заработок. Научная литература, детская, романы, учебники какие — всё равно. Когда освоил интернет, то был сражён количеством пишущей братии. Стал читать — твёрдо высказал: «Так и я могу!»
     В девяностые заказов на иллюстрирование было мало: единицы буквально. Оказался на том же уличном Вернисаже. Там у него с «продажностью» — таким ещё образом Дмитрий называл присутствие своё на панели и сам процесс — неплохо получалось. Его любительская живопись с берёзками, речками, сиренью, ромашками, хатами под снегом и с закатами или восходами на берегу южного моря, нет-нет, да покупалась. Оказался показательным менеджером в продаже своих картинок. «Милый льстец» — окрестил его вскоре Петрович, после знакомства с ним через Никанора. «А ты завидуй и не учись! Продолжай нести высокое в серые массы, Димон!» — парировал Аркадий, не сводя глаз с дорожки, по которой к ним следовали очередные любители уличного изобразительного искусства. Метров за семь Аркадий закидал в ту сторону большого диаметра невидимую петлю-аркан со своим услужливым приветствием: «День добрый, уважаемые!..» — отрывая тем самым их внимание от соседей-коллег. Стоило им ему ответить и всё: подцеплял и затаскивал к себе мурлыканием гипнотизёра. За что постоянно получал отборной русской бранью по ушам от рядом расположившихся продавцов-соседей. Но позже — когда люди уходили. А с него, как с гуся вода! Окружение постоянно из-за этого менялось.
     Продажи к нулевым снизились и Аркадий стал «литературить», этим заполняя образовавшиеся пустоты в личной жизни и насыщая литературные сайты собственными произведениями. В этой деятельности среди знакомых почему-то не называл себя писателем, а лишь литератором. Говорил: «Так вернее и современнее!» Стихов опасался — коих не было от него. Предусмотрительно выбрал псевдоним.
     Очень быстро понял принцип «популярности», «читаемости» авторов на сайтах. Надо время от времени писать похвальные отзывы другим, получая подобные в свой адрес. Конечно же, через открытие-«прочтение» произведения такого же мастера литературного слога. Тыкал в первый попавшийся «шедевр» «коллеги» — пробегал глазами страницу по диагонали, иногда перепрыгивал дальше и вновь по диагонали просматривал. Быстро вскоре заканчивал с чтивом и опускался к комментариям. Пошарившись в отзывах, сотворял подобный хвалебный. Получал ответку: лестный ни о чём коммент, а главное — открытие его сочинения и тиканье счётчика: ещё «+1». Шёл у него рост количества просмотров, что заинтересовывало новеньких. «Старенькие» отмечались, если он про них не забывал. Принцип: ты — мне, я — тебе. У него копились его «постоянные читатели», круг которых расширял.
     Был плодовитым по причине «воровства» из школьных сочинений. Его жена, учительница русского языка и литературы, приносила домой тетрадки учеников с сочинениями для проверки; он выбирал пару-тройку приглянувшихся и «облачал в литературную форму» на свой лад. Мог и чью-то миниатюру из интернета переделать в рассказ, эссе, повесть... Всё та же панель Вернисажа — «…только в профиль».
     Попробовал себя на литературных конкурсах в интернете. В тех, где были денежные призы. Ноль! Не разочаровался. Но стал в своих резюме, профиле аккаунта указывать, что он номинант, призёр, полуфиналист всяких разных литературных конкурсов, которых было полно. Но только не выше второго места себе приписывал. И никаких конкурсов с денежными призами — чтоб не разоблачили. Для этого ждал полгода и больше, когда конкурс им выбранный финиширует и лишь тогда зачислял себя в призёры. Список был не на один десяток. Кто будет проверять? Из-за этакого послужного списка его также активнейшим образом «читали». Открывали у него какое-либо «произведение» — счётчик фиксировал «просмотр-прочтение»: «+1», «+1», «+1», «+1», «+1», «+1»…

     Во многом был занудой.
     Все знали, что Аркадий Фёдорыч в продовольственных магазинах пользуется только наличными. И старался таким образом где ещё расплачиваться. Раньше ему говорил кто подобное:
      — Пора картой начинать пользоваться.
      — Совершенно мне этого не надо!
      — Все пользуются.
      — Вот зачем мне это надо? Я проверяю чеки в магазине, в отличие от тебя и многих, что картой расплачиваются. Регулярно сетевеки с ценами манипулируют! Я если обнаружил обман — деньги со скрипом, но тут же возвращают. А с картой? Только через три дня!
      — И что тебе эти три дня за какие-то двадцать-тридцать рублей? Обеднеешь?
      — А этот монстр, что так за них цепляется? Он бедный? Этот дьявол во плоти по всей стране придерживает каждодневно не на один миллион! Ему что, жалко? Это ж какой оборот в постоянном беспроцентном кредите и не учтённом извне? Ещё больше им вы просто дарите, не проверяя или отмахнувшись! Чего тем и надо! Двух зайцев одновременно, козлы, прихватывают за уши и с тушками вместе!
     Не сбавляя обороты, переходил к большой политике.
      — Вот когда власть будет действительно печься о народе, тогда в магазине ты продукт этот, где цена на кассе не соответствует на ценнике, получишь бесплатно! А до этого, только бла-бла-бла…
     И конечно же «назад в СССР».
      — Раньше устанавливали правила, законы в торговле, где покупатель был защищён. Торгаши объегоривали народ под свой страх и риск. Стоило только позвонить или даже пригрозить звонком, записью в Книге жалоб, тут же старались замять любым способом мошенничество. Жёстко их наказывали! Звонок — и достаточно!
     Давно было, когда ему говорили: «Пора безналом пользоваться…»
     Теперь это жутко ворчливый старик, до которого дела нет никому.

     В своё время купил автомобиль. Дмитрий не удивился — такие всегда способны. Не удивила и модель: «Renault Arkana».

      < - >

      — Концерт, говоришь, — произнёс спокойно Дмитрий Петрович. — Подбросишь в топку, Аркаш?
      — Сам подбрасывай, Димон!


      ГЛАВА 26


     Прошло четыре года совместной жизни Дмитрия и Миланы с того самого дня на берегу озера, когда решили соединиться и дальше идти по жизни вдвоём.
     В первые дни неловкость от формирования совместного быта происходила из-за чрезмерного желания уступить во многом другому, что выглядело неуклюже и зачастую смешно. Милана не скрывала смеха при этом.
     Иногда по вечерам, в спокойной обстановке, которую женщина всякий раз предварительно создавала вкусностями, вином, свечами или просила Дмитрия разжечь камин, обсуждали разное, но длительное время оставалась главная тема: как каждый из них видит налаживание соответствующей атмосферы их семьи? Без напряжения чтоб было высказано мнение. Сводилось к одному: путём открытых разговоров доверительно рассматривать любые возникающие вопросы и без недомолвок. В один из первых таких вечеров сходу согласились по факту не нарушения личных границ.
     Без корректировки никак, поэтому каждый должен постараться обдумать соответствующую и высказаться рассказать, поделиться мыслями. Не держать в себе, а предложить выслушать.
     Создали семью, где не всё было гладко, но смогли избежать обострений и крайностей. Помогал возраст, память о негативе жизни в одиночестве и постоянного возвращения к желанию иметь рядом человека.

     Наступил день рождения Дмитрия, юбилей — 55 лет. Его пятидесятилетие они не отметили в своё время — мужчина скрыл. Их отношения были в самом начале своего пути, а он не знал в то время, как такую дату отметить с появлением Миланы. Прожил тогда день самым обычным образом.
Сегодня проснулся в постели один, было тихо. Подумал, что Милы, скорее всего, нет в доме. Это был её дом, коттедж. Стал размышлять: как же пройдёт день сегодняшний? «Смотаюсь до себя и к вечеру что-нибудь придумаю».
     Его и сейчас тяготило безденежье, не меньше, чем когда жил один. Но тогда было проще: нет денег — не отмечается событие. Чаще и настроение не соответствовало. Никуда это не пропало из него в жизни совместной. Каждый раз накануне Милане приходилось не просто подойти к своему ежу колючему и сказать ласково подобное: «Постарайся на этот день забыться и просто порадоваться, Дима! Праздников то: с десяток на весь год!» — искренне убеждала его. — «Нет. Не могу. Прими это. Но я постараюсь… Я постараюсь». Дмитрий понимал свое глупое положение. Как-то смягчал, шёл на уступки. Нельзя же было превращать в сумрак солнечный свет от женщины, которая однажды таким же светом появилась перед ним и озвучила свои желания, не зная его ни с какой стороны.

     Милана не загадывала на день такой грядущий, какие праздники и всё же старалась что-то устроить. Как минимум, это касалось еды; пусть скромного, но праздничного стола. Принимала день таким, каким в итоге оказывался. Надо отдать должное Дмитрию: в серо-тёмных тонах не случалось.
     Больше жила днями светлыми и радостными, которые у них были, некоторые из которых подарены её Димой…

     Убедившись, что в доме и на участке Миланы нет, организовал себе чайку, неспешно выпил с бутербродом. Оделся, закрыл коттедж и дверь калитки на ключ, пошёл на остановку. Звонить ей не стал в такой день. Знал, что будет от неё подарок и она развивает события в направлении: отметить юбилей. Накануне никакого разговора не завела, что наводило на размышления и лёгкий напряг.
     Путь до себя занимал минут двадцать на «Э»-экспресс автобусе по деревне, которая значительно увеличилась в размерах времён современной России. Отличный асфальт центральной улицы, многие остановки экспресс проскакивает. Но светофоры и частые пешеходные зебры увеличивают время пути. Слева кое-где мелькают куски воды между особняками и высокими заборами вдоль побережья. Справа — те же новые строения, уходящие вглубь от побережья к лесу.
     Ехал и думал о Милане, о судьбе. Так и не мог до сих пор аксиомою принять случившееся с ним более четырёх-пяти лет назад, так как желал иметь чёткий ответ на вопрос: действительно ли это всего лишь судьба, свыше предначертано, или они выстрадали правильные одинаковые пути-решения и желали лишь одного — найти себе человека на дальнейший последний отрезок жизненного пути? Но и жить далее вместе —не поле перейти, не боженька за рученьки повёл. Сами дорожку укладывали. И боялся… Спугнуть боялся такое счастье своё.
     Дмитрий признавал непростой свой характер, обиды на жизнь. С приходом для него серьёзных испытаний в новой стране, его прежнего мало в чём осталось; вместе с деньгами исчезли беззаботность и праздность жизни. Мужчину словно повернули лицом к зеркалу, которого ранее не замечал вовсе, на котором сверху красным написано «ПОСМОТРИ НА СЕБЯ! ЭТО ТОЖЕ ТЫ!».
     Глупо обижаться на жизнь — менять надо себя, но не получалось, как ему казалось. Уныние — это ещё ничего, а вот депрессии… «Что ж я не слесарем родился, сварщиком, в крайнем случае — милиционером, — но только…» Если удавалось не плыть течением уныния и хандры, то часто задавался вопросами: «Может, есть во мне что-то? От хорошего человека или художника? Или того и другого в каких-то не мелких величинах. Для чего Милана явилась? Я-то ей вообще ни с какого боку. Странная штука жизнь…»

     Его чувства к ней?
     Как-то она стояла молча напротив и смотрела на него. Было приятно так быть.
     И тут от неё к нему вновь пришла та волна притяжения всё по тому же коридору, который впервые появился при разговоре о дальнейшей жизни вдвоём. Этот коридор — узы жизни! Дмитрий и сейчас опасался внутри себя высказать, но понял: это их чувство. Оно одно, и оно каждого из них. Рухнул какой-то барьер, состоящий из вопросов: быть ли им вместе, могут ли идти по жизни рука об руку?
     Подошёл близко к Милане, крепко обнял и долго не отпускал. Гладил, нежно целовал в шею, в ухо… И прошептал:
      — Милая… Ты мне нужна…

     «Да не мог я не измениться, остаться прежним! Не мог! С ней я и во многом благодаря ей что-то удалось взломать и выбросить за борт!»
     А она?
     Не знал, тем более — не спрашивал. Не знал, как ей было трудно менять себя, пытаться избавиться от «женских штучек-дрючек» по отношению к мужчинам, к нему.
     Отмечал про себя её старания по спокойному разрешению споров в их беседах; да и просто, когда рядом оказывались и случалось недоразумение, заминка, вопрос. Милана резко умолкала и было заметно, как что-то удерживает в себе и одновременно ищет выход из сложившейся между ними ситуации. Видя такое, Дмитрий не мог настаивать более на своём, помогая себе отсылом к их первому разговору по совместному будущему, заповеди по открытости друг перед другом и желании иметь рядом человека, улаживанию конфликта в переговорах, и главное, желанию решить, закрыть вопрос без чьей-то затаённой обиды.
     «Мы обсудили, мы договорились. Идём дальше!»

      < - >

     Милана взяла за правило, разговаривать с ним как равный с равным. Для этого, с собой приходилось справляться, тем же эгоизмом и чертами руководительницы. Не легко получалось в чём-то запереть и не выпускать наружу в некоторых моментах себя прежнюю. И как радовалась, видя результат, когда смогла, получилось!
     Нивелировать финансовую разницу, сглаживание, а лучше — не спотыкаться о деньги, это за ней. Понимала в этом его, но и нервничала порой. Каждый раз поиск краника, через который можно было сбросить давление. Тут не радость была — получилось, а выдох облегчения…

     Никогда так много не думала о себе, как только задалась целью: не быть больше одной. Проговаривала в те времена: «Ты ничего не меняешь если в себе, а значит, в своей жизни — ты остаёшься, какой была. Не жди перемен — им не быть, в таком случае…» Далее требовательнее: «Хочу быть иной! Лучше себя прежней. А могу? Сколько людей, пар в мире сходятся, а после расходятся лишь потому, что не меняли себя? Я же — ещё пока и не встретила никакого человека. И что? Надеяться: меня прорвёт к реформированию повстречав его? Типичная слабость… Много тех, что не умели разговаривать и слышать друг друга. Каждый слышал только себя и считал правым. Этот извечный эгоизм, которого больше там, где его игнорируют». Гоняя в мозгах подобные измышления приходила к одному: надо менять себя и даже ломать.
     В волосах всё больше седины. И кто-то поймёт из женщин: какая всё-таки большая чушь — только собственное мнение, где надо было так и так, должно быть непременно то-то и то-то, «ты должен был»… «Должен был». А надо-то: чтоб рядом была его щека, к которой всегда можно прикоснуться и ощутить в ответ его лёгкое давление.
     Милана отказалась от тех ожиданий, которые многие желают на начальном отрезке отношений — почти правила. Определила: как в начале пойдёт, так может и далее продолжиться.
     Женщины некоторые чуть ли не обязательными делают в начавшемся романе такие «главы», «пункты», как непременные пару звонков в день (утром и вечером), всегда комплименты при обновах, макияже, смене причёске. Цветы дарить такие-то и такие. Он первым должен изъявлять инициативу к поцелую. От женщин с привлекательной внешностью: «А ты побегай за мной! Не пожалеешь! Я такая…» Таким и им подобным решать: быть или не быть. Чему? Да чуть ли не всему в дальнейшем знакомстве, жизни совместной!..
     Смогла избавиться от некоторых подобных черт и других с верой: у неё много чего хорошего будет впереди. Если даже и не много, но ценно и её вклад окажется очень существенным. Как руководство для неё: не жить ожиданиями, а самой строить дорожку в новую жизнь, больше спрашивая с себя. С такой установкой стала следить за собственным поведением. Работа над собой началась задолго до их встречи; продолжила, естественно, и позже. Иногда в разговоре с Дмитрием, когда произнесла уже было «А-а-а…», часто останавливала себя и смешно замирала со слегка открытым ртом. Тормозила себя прежнюю.

     В свои непростые, одинокие часы размышляла про долю женскую; многого чего не понимала и заключала: всё трудности и без них невозможно жизнь прожить — никому! Когда очень тяжко было — мнительность за собой подмечала. Останавливала вердиктом — это психология. «Если бы не было тут мнительности, значит, у меня не всё в порядке с психикой; должная здоровая реакция на произошедшее». Становилась внимательнее к себе, чтобы из потаённых уголков не вышла наружу серость мыслей.
     Как было про гороскопы не вспоминать в часы сомнений и подступившего неверия в себя? Особенно, когда не находила ответа и пути решения. «Го-ро-скоп. Э-то то-же мо-я здо-ро-ва-я ре-ак-ци-я», — по слогам зачем-то говорила себе самой. Не заглядывать в гороскопы помог когда-то разговор с Дарьей.
     В самом начале устанавливающихся их с Дмитрием отношений, та спросила:
      — А что у вас по гороскопу?
      — Что-то есть.
      — Ты офигела, подруга? Не смотрела даже?
      — А в какой смотреть? Их — не один.
      — По знакам Зодиака и китайскому, конечно!
      — А если они противоречат друг другу, то что тогда?
      — Это залёт, подруга, как говорит мой полковник.
      — Я рада за вас.
      — И всё же?
      — Да просто всё, Даш! Я и так вопросами перегружена по себе самой, Дмитрию, нам обоим. Этим ещё голову забивать. Если оба едины по цели, то надо к ней на земле пути-дороги выбирать, а не на небе. Я верю в проговаривание между нами многих моментов, их обсуждении и только потом принятии решений. Держаться надо друг за друга с заботой и вниманием. При желании можно дюжину причин озвучить, фактов и примеров, по которым нам не быть вместе. Да только в головы наши никому не залезть! Там, в головах наших и есть собственный звёздный путь, каким ему быть.
      — Где-то в интернете такое подцепила?
      — Не-а! Сама пришла. Мне надо, чтобы это было моё, а не как у кого-то. В себе искать правильное… Гороскопы! Если ты хищник, а там овечка, с которой хочется быть и дальше идти по жизни — так не на неё оскалы и рыки, а на тех, кто вам желает расставания. Её защитить от недругов и злыдней. Я — так понимаю.
      — Ну, смотри!
     После таких разговоров с Дарьей чуть ли не клялась себе: «Нет! Не поддамся! Не поплачусь Дашке! Сколько немыслимого она мне наговорит, если рассказать ей что-то; ещё хуже — поплакаться. Конструктивного и рассудительного от неё на услышать… Сопли утри, Милаш…» Да, наворачивались слёзы — без них не жизнь…

     В период душевного равновесия, когда была одна — любила послушать песню Ветлицкой «Я жду звонка». Нравилось в песне всё с первой ноты, звучания самого голоса. Определила: моя песня. С первой ноты испарялась обыденность; начинала меняться атмосфера, антураж. Женщина оказывалась в ином окружении, где становилось всё более уютней. Песню ставила по настроению и главное — хотелось услышать, послушать и быть уверенной: вольётся в мир покоем, тишины, наступающего лёгкого томления. В холодные времена года, разжигала камин, укутывалась в плед, устраивалась на диване напротив; склоняла голову и глядела на огонь… В песне совсем не обращала внимания на «любили», ожидание звонка, которого и вовсе может не случиться и тогда у героев этой истории всё возможно закончится. А вроде бы, подходят друг другу… И никогда ей не было грустно после прослушивания.
     Перед сном частенько включала детскую колыбельную «Цветные сны» Татьяны Ворониной — наслаждалась её чистым нежным голосом. Первые музыкальные звуки вползали к ней под одеяло волшебным теплом и надеждой: увидеть этой ночью замечательный сон…


      ГЛАВА 27


     Дмитрий встал, прошёл к передней двери автобуса и обратился к водителю: «Я выхожу». — «Хорошо». Машина остановилась, двери распахнулись. Дмитрий поблагодарил, сошёл и услышал за спиной: «Пожалуйста».
     До своей калитки идти пять минут. Остановился на полпути… Прислонился спиной к дереву, поднял глаза к небу в сторону солнца, закрыл их. Вздохнул и произнёс про себя: «Здравствуй новый день! Здравствуй моё пятидесятипятилетие! Дожил и прожил. Всяко было. Сейчас неплохо. Теперь с женщиной, которую, похоже, люблю. Спасибо за неё!.. Денег просить бесполезно и не буду. Всё нормально у меня. И даже хорошо…»
     Постоял ещё так с минуту, встряхнул головой, оторвался от ствола и направился к виднеющейся невдалеке своей калитке, доставая ключи по дороге.
     Только открыл, ещё не успел перешагнуть порог, как услышал с участка своего полай — собачка тявкнула. Сделал быстро шаг вперёд, повернул голову и остолбенел! Соседского забора нет, посередине стол накрыт по-праздничному, за ним Милана, а у её ног щенок овчарки!
     Мила подпирала щёки обеими руками, которые не могли сдержать её довольную улыбку. Щенок не сводил с Дмитрия взгляда.
      — С днём рождения тебя! Подарок вот! — Женщина взяла щенка под передние лапы и слегка приподняла. — Зовут Граф! Похож?
     Дмитрий присел на корточки тут же у калитки, обхватив голову руками, словно ища в шевелюре хоть какие-то слова в ответ. Припомнил, что небрит, не привёл себя в подобающий внешний вид. А за столом аккуратная, опрятная и красивая женщина. Она его — это его женщина! А он? А он весь какой-то «неконгруэнтный», как иногда мужчина давал определение при соответствующей внешности у людей и самого себя или совершённом неоднозначном действии, чего-то сделанного этакого, порой неуклюжего.
     Мила встала и направилась к нему. Подошла, присела близко напротив. Взяла его руки, оторвала и поднесла к своим губам.
      — С днём рождения, Дима… Всё хорошо. Я рада. Прими подарок. Он такой чудесный!
     Щенок был рядом с Милой и втягивал воздух со стороны Дмитрия. Мужчина наконец-то вымолвил:
      — За что такое счастье? Какая же ты!.. Я не знаю. Ты чудо, ты счастье моё! Спасибо… Спасибо тебе…
     Милана подхватила рукой щенка и сказала:
      — Это твой хозяин, Граф! Знакомься!
     Мужчина протянул руку к удивлённой мордахе щенка, нежно погладил, дал понюхать ладонь. Щенок осторожно лизнул, не сводя с него взгляда.
     Женщина встала.
      — Пойдём завтракать! День какой чудесный сегодня!
     Дмитрий встал, и процессия тронулась. Щенок не отходил далеко от Миланы, с вниманием поглядывая на Дмитрия. Мужчина готовился принять груз информации по забору, его отсутствию и главное — по соседскому участку, на котором стояла её машина.

      < - >

     Год назад Милана решилась на шаг, который являлся трудным во всех отношениях. Они вместе более четырёх лет. Их жизнь была отличительной. Дмитрий жил на два дома, получалось.
     В самом начале совместного пути, притирок — он несвязно пытался объяснить о необходимости иногда оставаться у себя с ночевкой. Женщина не понимала, говорила, что для неё не проблема будет вечером за ним заехать, утром привезти обратно. Мужчину внутри нервно потряхивало, но сдерживался и начинал с начала: так бывает у художников по работе — заработался и в ночь процесс ушёл; из-за дурного настроения или когда надо побыть одному.
     Так-то, изменения в личном графике его очень даже устраивали. Пока утром ехал к себе, в мастерскую начинал настраиваться на работу, выстраивал план. А вечером в салоне автобуса часто один находился и остывал от работы, старался вернуться к «мирной жизни», не привозить головняки только его касающиеся. И конечно, для него было естественным оставаться иногда до утра у себя: продолжить работать ночью; на следующий день без раскачки возобновить; голову поломать над чем-либо; одному пережить негатив и не грузить этим Милу — успокоиться.
     Женщина не стала упорствовать — приняла необходимость его иногда оставаться у себя. «Может, у художников действительно так! Им это надо для творчества. Или никак не расстанется со своим прошлым одиночеством? Окей! Будем жить!»
     И придумала! Даже стало забавно от этого и всегда делала с улыбкой, удовольствием, заботой. Когда такое случалось — Дмитрий сообщал, не придёт, —снаряжала узелок с провизией для него. Именно узелок, а не сумочку или пакет. Приезжала, своим ключом открывала калитку, шла к его дому, ставила на порог крылечка завязанный дважды платок с едой, аккуратно из кармана доставала колокольчик и звонила разок. В платке была еда, напитки, молочка. Милана сразу уходила, не оборачиваясь. А как же всегда хотелось повернуться и махнуть ему рукой! Внутренний голос подсказывал: не надо этого делать, всего достаточно. Для обоих это было мило и трогательно. Такое всегда сбивало мужчину. Давил сентиментальность ещё по дороге за узелком. Возвращался и набирал СМС: «Спасибо…»
     Для неё это не было игрой, хотя и походило. Женщина делала это с радостью и была счастлива от придуманного однажды решения, самого процесса. Можно сколько угодно потратить часов на споры, выяснения и даже попытаться мужчину понять. Зачем тратить на это силы, время и те же нервы, когда надо довериться близкому человеку и принять? А чтобы не было тягостным, надо попробовать соответствующим образом обставить. Она и обставила! С заботой и любовью.
     Дмитрия наполняли чувства к своей женщине. Да, она его. При этом не завоёвывал бастионов, не страдал чувствами влюблённого, не мучился разлукой и длительным ожиданием встречи. Свою жизнь вёл, но и корректировал; по себе задавал вопросы. Диалоги собственные никуда не делись. Не был удовлетворен — какой он есть сегодня. Собою занимался, себя старался переделать в чём-то и даже характер. Мнение не изменил: не для неё он это делает, а для них.

      < - >

     В первый год жизни вдвоем у неё довольно скоро определилась мысль: надо, значит, перебираться к нему поближе. Которую реализовывала с упорством мало с чем сравнимым. Рискнула не обсуждать с ним. Не торопилась, так как отношения налаживались у взрослых людей не вмиг. Могли и расстаться — она такое держала в уме. Это не страх и опасения были, а разум. А то, что держала в уме не мешало строить семью, где голова не выключалась по главному: идём вместе до самого конца.

     Сосед Дмитрия слева, был из новых русских, с которым он почти не виделся, не общался. Участок справа: им владели дети родителей. Старики ушли в мир иной почти одновременно несколько лет назад. Их старшая дочь и сын устроили тут для себя, своих молодых семей место отдыха. Произвели недорогой ремонт дома, поставили новый сруб бани, построили беседку, оборудовали место под костёр, шашлыки. Такой хороший вариант: приезжать на отдых из города.
     Ни у кого из желающих не получилось купить их участок на самом берегу озера. И цены были очень высокие, и место очень привлекательное во всех отношениях. Все предложения по купле-продаже участка сестра с братом отвергали.
     Почти вся земля на берегу у самой воды перекуплена и скуплена была различными персонами в девяностые. Перепродаж не наблюдалось много лет.
     Милана же смогла купить у брата с сестрой участок.
     Каким образом справилась с покупкой этой земли Милана — Дмитрий даже фантазии не запускал.

      < - >

      — Садимся и начинаем завтракать! И с днём рождения тебя, Дмитрий Петрович… Дима! Ура — три раза! Открывай, наливай, а я тарелки наполню. Графу кефир с кусочками сырого мяса…
      — Милана…
      — Мы пить будем сегодня за тебя или как?
     Дмитрий глядел на неё, не отрывая взгляда и не шевелясь, чем остановил её движения за столом. Она смотрела счастливыми глазами. В нём вспыхнула и забурлила эмоция, желание что-то невероятное сотворить для своей Милы, женщины не из мечты, а которая рядом. Встал, подошёл, присел напротив, взял её ладони и поднёс к своим губам.
      — Ты необыкновенная… Я даже не знаю… Спасибо сказать — мало. Но большое тебе спасибо за всё, что делаешь и спасибо небу, которое послало тебя мне. Это нереально. Но ты есть, ты со мною…
     Щенок тявкнул, видимо, пытаясь этим защитить хозяйку от незнакомца. Дмитрий обернулся на лай. Привстал.
      — Ох! И за Графа спасибо… — Мужчина потянул Милану вверх, отодвигая стул. Она оказалась в его объятиях. Целовал её волосы; аккуратно в шею, из опасения уколоть щетиной. «Какой же я валенок! Побриться же мог! Неблагодарный и неотёсанный. Бревно!» Женщина подставила к его губам свои — он утонул в мякоти вишнёвых сочных губ…
      — Всё, Димик… Начинаем завтракать. Я голодна, и ты тоже. Граф у нас только в порядке. Поехали, милый!
     Вино, закуски и горячее сделали своё дело. Дмитрий смог освободиться от вечных своих пут. Где-то и заставил, в знак благодарности. Не грузил себя личными вечными производными — отбросил. Увиденное легко взяло вверх, а следом и вопросы:
      — Как ты решилась по собаке? Ему месяца четыре?
      — Да, четыре. Паспорт и родословная имеется, покажу. Хотела и ты собачуг любишь; знаешь, как воспитывать. Теперь он с нами! Я ездила в питомник, выбирала и остановилась на нём. Он такой забавный и весёлый среди других был. Носился вокруг мамки своей и братьев, и сестёр. На меня сходу налетел неуклюжий. Ему тогда чуть больше месяца было. Рассказала заводчикам про твой опыт, убедила. Они продали. Всё это время он был у них, рядом с мамочкой. А это, сказали они, и хорошо для щенка, что попозже я заберу. Для его психики хорошо. Всё это время навещала, мы с ним гуляли. Так классно! Уезжать не хотелось без него. И вот он тут с нами и навсегда! Ура-а-а-а…

     Дмитрий в старших классах воспитал немецкую овчарку для службы на границе. Занимался с ней в питомнике служебного собаководства, так как родители не разрешали иметь дома собаку, да и тесно в маленькой квартире-двушке.
     Он тогда и счастлив был, и с горьким комочком в горле, накатившимися слезами от расставания со своей любимицей — Грозой. Кличка была дана от особого лая, который напоминал раскаты грома, грозы. Выделялась таковым, будучи ещё щенком.
     Приехал солдат к ним в питомник, представился: «Петро». Он был украинец и говор забавлял подростка. Несколько дней провели вместе. Петро с Грозой уехал служить в Киргизию на советско-китайскую границу. Вскоре мальчик получил благодарственное письмо от командира погранполка. Солдат писал Дмитрию редко и коротко. Фотокарточку его с Грозой у пограничного столба СССР прислал. Она погибла в перестрелке с нарушителем, о чём ему мальчишке так же сухо и коротко написал пограничник. Дмитрий долго ревел, переходя навзрыд. Больше он не смог желать в своей жизни собак, хотя и очень любил их, понимал.
     Милане об этом рассказал. Она видела его глаза, которые переносили его в то время.

      — Милана… Боюсь спросить, что с соседями?
      — Я твоя новый сосед! Классно?!
      — Да… но…
      — Будем строиться!
     Вновь шла впереди и звала его с собой на новый рубеж.

      < - >

     За два последующих года на участке снесли и построили всё сызнова! Хорошую соседскую баню перенесли к Дмитрию, чему был очень даже рад, так как прежняя стала подгнивать и потихоньку разваливаться. Баню, попариться — любил, а Милана не очень.
     Женщина обо всём с ним советовалась. «Где ставим дом?» «Как тут нам сделать, Дим?» «Ты же будешь всё это видеть перед своими глазами. Чтоб с творчества тебя не сбивало…» Что мог в ответ сказать?

      «Какое творчество? Как оно выглядит?» Его вопросы из глубины веков. Тема, которая запиленная до дыр. Отдавал должное Милане, которая считала его художником. Говорила про творчество крайне редко — не будоражила; не передёргивала. И выглядело всё естественным образом. Чаще молчал, но никогда в последние годы не противоречил ей в этом.

      «Ты мужчина. Мне всегда нужен твой совет и твоё мнение». И спрашивала, и делала как-то так, что её желание и соображения редко не совпадали с его.
     Милана учитывала ошибки и промахи своего единственного опыта в постройке собственного дома.
     Разговора, пожить у Дмитрия на время строительства — даже не возникало. Свой дом не продавала, пока не был готов новый.
      Такой день настал. Мелкие недоделки присутствовали, но можно вселяться и начинать жить.
      Дмитрий всё же удивился и не смог этого скрыть, когда при нём ключи от первого своего дома Милана передала тем самым сестре с братом, которые были его соседями. Понимал: это не всё из того что заплатила им Мила за сделку. Участок был в полтора раза больше его и ждать брату с сестрой пришлось все те же два года строительства. «Я не бизнесмен, а она — да! Ещё какой, она бизнесвумен и переговорщик», — подвёл мужчина черту.
      Милана уменьшила внутренние площади нового дома, увеличив балкон и террасу в сравнении с её прежними. Без камина не видела холла первого этажа. Сауна и меньшими размерами бассейн в цоколе. На втором этаже «покои» — как она говорила — с душем, ещё одним санузлом и большим балконом с видом на озеро. «Мансарда тебе!» — сразу определила. И мудрость женщины: ни малейшим намёком не подняла тему по его необходимости ночевать у себя.
     «Умная женщина» — как это? Что даёт такое определение?
     Для Дмитрия пример был перед глазами, рядом. Не идеал, со своими женскими причудами, «закавыками». То ли в силу возраста теперь на многое не реагировал, то ли она поменяла в его голове направления векторов? Есть мелочи жизненные, а есть столпы. Научился держаться главного и старался побыстрее избавляться от негатива сиюминутности или хотя бы, как можно меньше на них реагировать. Это в быту, совместной жизни. На художества не распространялось — тут не получилось у него.
     С этой женщиной, такой его Миланой невозможно надолго затеряться в мелочах и всуе, тем более, утонуть. Женщина вела его, они шли рука об руку по дороге их жизни! Может быть, даже проспекту.
      Выделила мансарду. Что там делать? Женщина дала мужчине личное пространство, в которое ей войти можно с его разрешения. Так она считала. Будет он там чем-то заниматься или нет — её это если и интересовало, то где-то очень глубоко находилось в неведомых тайниках заботливой женской души и тщательно прикрыто было, даже замаскировано от его внимания. Да, в этом пространстве он мог установить мольберт и заниматься художествами. Пусть, даже так! И что? Отнестись к этому, как женской хитрости подталкивания к творчеству? Нет. Мужчина выбрал из всех ниш на полках жизни двух людей ту, где по золоту выгравирано «ЗАБОТА».

      Милана не организовывала ничего на земле до полного окончания строительства дома. Лишь сплошное ограждение двух участков заменила, обнеся территорию по периметру новым забором, а калитку с улицы к дому Дмитрия оставила прежней, не объясняя причины. Два пролёта от прежнего разделяющего участки деревянного забора времён СССР, как решила не убирать с самого начала, так и оставила, предложив:
      — Пусть останутся! Мне они нравятся почему-то. Смотри, как мхом столбы всё больше обрастают! На штакетники повесим крынки, горшки керамические. Забавно будет. Ты, может, натюрморт поставишь на таком фоне и нарисуешь. Прости-пардон, меня! Напишешь! Чертовски живописно, Дмитрий Петрович!
      Часто смеялась, с улыбкой всё делала.
      Как она видела черту, которую не надо переходить и даже к ней приближаться?

      < - >

      Калитка, это его необъяснимая сентиментальность. Даже само слово «калитка»: мягкое, душевное, музыкальное в произношении. С неё и начал преобразования, когда купил место.
      Новый сосед слева занимался сносом всего и вся на своей территории. Дмитрий невольно за этим наблюдал с балкона мастерской или когда проходил мимо по улице. В один из дней увидел поверх большой кучи несколько дверей снесённого дома. На днях всё должны были увезти на свалку.
     Дмитрий тогда шёл в магазин. Увиденное не покидало мозг, стало чем-то зовущим. Знал за собой это явление. Так его притягивали какие-то предметы и даже пространства, словно обладающие загадочным магнетизмом. Иногда начинал рисовать вольные фантазии по такому экспонату. Если была возможность — ставил с ним натюрморт и писал. По завершении всё действие-притяжение исчезало насовсем.
     На обратном пути спросил хозяина: «Можно заберу пару дверей?» — «Можно», —короткий ответ.
     Дмитрий занёс продукты, переоделся, вернулся в перчатках и отобрал приглянувшиеся двери. Утащил к себе. Они были тяжёлыми. «Из дуба что ли? — про себя высказал предположение. — Хотя и толстоваты. Делали ж на случай термоядерной войны… А вдруг они ещё при царе сбацаны?»
     Не разбирался шибко в дереве. Когда обрабатывал, убирал с поверхности досок часть краски, то видел местами красноватые участки. «Листвянка, может? Так не вся же доска такая красная! Похоже, сосна высокой плотности и смолянистая…Где ж вы росли такие, сосенки?» — вслух проговаривал, словно к живым обращался. Приманили же они его — значит, живые.
     Мужчина вручную скоблил поверхности, оставляя прежнюю краску в ложбинках. Был в восторге, обнаружив разноцветные слои от перекрашивания дверей прежними хозяевами. Это слегка пестрило, не было таким скучным одноцветьем — так для этого и оставлял изначально краску в сочетании, соседством с живой древесиной. А тут ещё такой «подарок эпох»: двери в разные цвета прокрашивали в разные годы.
     Максимально аккуратно заделал выемки от прежних петель. «Тут старайся, Димон! Не должно быть видным. Это как деньги подделать! Фальшивомонетчик, ёлы-палы». Получая удовольствие от процесса шутил и всё так же вслух разговаривал иногда с собой, иногда с дверьми…
     Чтобы избавиться от скучной прямоугольной формы будущей калитки, из второй двери набрал кусочками дугу. Её закрепил сверху. Изнутри каркаса ещё в самом начале убрал фанеру и стекло. По краям прошёлся фрезером. Пропитал антисептиком дважды, просушил и разбавленной ацетоном эпоксидной смолой покрыл конструкцию также на два раза — не любил блеск от лака, а смола ещё и понадёжнее будет.
     В той соседской куче были ворота с кованными петлями металлическими. Дмитрию приглянулись: где-то краска, где-то ржавчина. «Такие художества надо хапать, даже если не удастся пристроить куда по назначению!» Высвободил и забрал, получив прежде от нового владельца территорией согласие: «Можно».
     Аккуратно: где жёсткой старой зубной щёткой, где своими художественными кистями почистил лицевые стороны поверхностей петель. По тыльной стороне смело прошёлся болгаркой с насадкой из наждачной бумаги — выровнял плоскость. Обработал химпрепаратом от ржавчины.
     Съездил до кузнеца. Приобрёл декоративные под старину кованные гвозди, заказал художественные решётки в прямоугольные полости. В полукруг наверху попросил сделать волнистые плоские лучи солнца и саму часть солнца. «Пусть солнце светит мне каждый раз входящему и выходящему! И тому, кто проходит мимо!» Выбрал у кузнеца замок дверной с кованными ручками на обе стороны — купил.
     Вернулся, залез на чердак, придвинул ближе к свету ящики небольшие; открыл и стал перебирать содержимое. В рядом стоящее небольшое ведёрко откладывал приглянувшееся. Тут были куски мозаики, декоративные узорчатые металлические изделия, цветные толстые стёкла с рельефом на поверхности, какие-то камни…
     Спустился с этим к готовой двери и стал подбирать, раскладывать по каркасу. Оценил и начал приклеивать к поверхности.
     Через три дня кузнец позвонил: «Готово. Приезжайте, забирайте». Дмитрий съездил, расплатился, вернулся к себе и установил всё на дверь. После этого вынес её на улицу, прислонил к стене и отошёл.
     «Кичевато, конечно. Но кич никто не отменит и никогда! Церетели — отдыхает. Пикассо — нервно курит в сторонке. А Гауди? Что Гауди? Ему этого-го-го не дано увидеть».
     Взял инструмент, отнёс до старой калитки. Следом — новую дверь-калитку. Аккуратно снял прежнюю. Процесс установки новой затянулся. Тяжёлая была, отчего помучился с ней. Ещё и в одиночку занимался.
     Установил. Отошёл подальше в сторону улицы и стал всматриваться. Быстро вернулся к себе, взял банку с краской и кисти — обратно к калитке. Открыл банку, стал красить солнце и лучи в жёлтый металлик. Закончил и снова ушёл к дороге. «Могу ж иногда! Кич! Полный кич! Всё халтуры, будь они неладные! Хорошо забор хозяева из широкой доски сделали, а так бы пришлось под мой шедевр ещё и забор менять…»

      < - >

     Стройка нового дома закончилась, въехали-переселились — пришло время облагораживания территории, формирования ландшафта. Милане нужны были лишь цветники, деревья, газон; естественно, дорожки — желательно разные по материалу; обязательно — застеклённая беседка и места, где можно было посидеть и послушать природу, посмотреть на озеро…
     Делилась мыслями, Дмитрий ей что-то рисовал. Ему нравился весь процесс: тиражирование идей, обсуждение предложений, утверждение решений и реализация. Теперь каждое лето на участке что-то да появлялось, сделанное Дмитрием.
     Больше всего по мозговым атакам, соображениям, конструктивным решениям и воплощению заняла беседка. Рассчитывали её на себя двоих. Дмитрий выдавал идеи, пока не остановились на одной, которую взяли за основу. Мужчина планировал этапы сборки, так как сам будет собирать и дополнять деталями, что-то подкрашивать, тонировать или оставлять как есть. Заказали плотнику. Тот много чего не мог понять, и Дмитрий часто наведывался к нему: по звонку или проверить ход работ.
     Всё когда-нибудь заканчивается. И беседка была построена, и скамейки, и большие камни установлены в некоторых местах, и одиночные пни-чурбаны… Определили места под деревья. Дмитрию больше всего нравились кедры, Милане — клёны. Кедры Милана закупила взрослые. Специалисты привезли, высадили. Клёны — молодыми саженцами. Вдоль дорожек работники застелили травяной газон.

     С такими преобразованиями рядом, его природный, в смысле, диковатый ландшафт собственного участка всё же требовал своих изменений либо границу в виде забора, как он это видел. Милана была против. Согласился: «Хорошо! Пусть будет так…»
     «Так задумал художник», — часто в подобных случаях определял Дмитрий.


      ГЛАВА 28


     Казалось, её ничего не может выбить из колеи отлаженной жизни. Перестала беспокоиться о их союзе с Дмитрием за несколько лет совместного житья, не сожительства. Чаще прежнего улыбалась, действительно радовалась жизни и даже можно было сказать: «женщина-позитивчик». Есть семья, в которой случались спорные моменты, недопонимание. Преодолевали открытыми разговорами, терпимостью при этом; обдумыванием в одиночестве, если это того требовало и вновь общение.
     С началом СВО, Милана лишилась поставок из Испании, организованные дочерью. Товар в магазинах продавался; склады пустели, не пополняясь. Бизнес реально мог вскоре исчезнуть, если не предпринимать новых шагов. Дочь Виктория в Барселоне имела бутик женской одежды. Но главный её доход, это матери поставки — объём хороший.
     Мила замкнулась, погрузилась в себя. Часто вдруг одевалась молча, с порога только и говорила: «Я прогуляюсь». Уходила куда-то одна или брала с собою Графа.
     В такие часы мужчина не находил себе места. Не от волнения, что пошла одна в таком состоянии, пусть даже с собакой, а от бессилия помочь чем-либо. Он даже не решался подойти, когда она одевалась на прогулку и подержать ту же куртку — от неё улавливаемый посыл: не надо... Стоял чуть вдалеке и как преданный пёс ждал команды «Пойдём гулять!». Милана не смотрела при этом на него — всегда в сторону, чтобы не сказать подобного. Теперь редко видел её глаза, взгляд на себе…
     Уходила... Дмитрий какое-то время стоял угнетённым, затем шёл к себе в мастерскую.
     Прошло два месяца. Милана сказала: «Ничего смертельного. Все живы, здоровы. Надо искать что-то новое и внутри страны. Какое-то направление и начинать сначала. Никогда не знаешь по утру: в какой России ты сегодня проснулся. — И добавила: — не волнуйся, всё наладится». Не он ей — а она ему!
    Мужчина терзал себя и продолжал мучиться.
    В мастерской Дмитрий ставил на стул большую кружку с чаем, рядом тарелку с печенюжками. Шёл в дальний угол к шкафу-пеналу и доставал одну из папок; со стеллажа несколько холстов. Из выбранной папки извлекал разрисованные листы, раскладывал на полу, оставшиеся прикреплял вертикально. Расставлял где можно холсты, пристраивал картон рядом или ставил на подрамник. Отодвигал в сторону мешающий просмотру мольберт, придвигал второй стул к первому и садился. Пил чай; всматривался в рисунки. Переводил взгляд на холсты, где была начата живопись, подмалёвки. Допивал чай и закуривал.
     На рисунках и холстах она — Мила его. Но не та, которую хотел изобразить. Мужчину разрывали чувства к ней, любовь его, а этого не мог создать, отразить на полотне. «Профукал все способности на халтурах… Вот и умирай в беспомощности, с неблагодарностью к ней».
     Посторонний легко угадал бы в зарисовках и живописи Милану. Это были всё её портреты: тут она без какого-либо фона или за её спиной на планах поиск архитектурных форм; вот она в пол-оборота и рядом ваза с полевыми цветами; тут — на природе…
     Долго смотрел на выставленное. Чай давно выпит. Тянуло курить, но волевым решением не позволял к двум своим нормативным трубкам выкуривать более одной ещё. Покрепче делал кофе. В такие часы мог только смотреть и чувствовать, как его нутро разрывается на всё мелкие и мелкие кусочки. Бросал слова проклятия и негодования в свой адрес, к собственной бездарности. Ни к холстам, ни к графике не притрагивался даже на следующий день… Только смотрел.
     Такое было с ним часто теперь…

      < - >

     Подобный день.
     Уверенной поступью зашёл в мастерскую и сходу начал рыться в папках, ящиках стола и на полках. Брал листы с рисунками, быстро осматривал и сортировал по кучкам, которые потихоньку росли в размерах. По ним же распределялись цветные фотоснимки, вырезки с различными иллюстрациями. Покончив тут, забрался на чердак и там поднял пыль своими действиями. Вытаскивал из углов исписанные холсты, поворачивал к слабо светящей лампочке, постоянно чихал от пыли и тоже сортировал.
    Теперь уходил к себе надолго, где часами напролёт и каждый день писал — работал. Тут уже Милана забеспокоилась, видя его погружение в себя, новое лицо близкого человека. Понимала: не надо спрашивать, хотя бы какое-то время. Ей оставалось только ждать. Чего? Не знала и не гадала — доверилась ему.
    Дмитрий не покинул окончательно Вернисаж-панель — не мог. Пусть такая, но это его данность, работа: и безнадежная, и не самоокупаемая. Но там было общение, менялась картинка перед глазами. Редко что продавал и никогда не говорил об этом Милане. Не из-за того, что появились гроши, которые надо утаить. Именно гроши. Из них не скопить ничего. Клал их в небольшую глубокую керамическую тарелку, из которой они вскоре исчезали. Это были деньги на карманные расходы. С удовольствием покупал те же цветы Милане, какую-нибудь вкусняшку или экзотический дорогой фрукт ей.
    Ездил на электричках — появились скоростные комфортабельные. В субботу или в воскресенье, иногда в оба выходных дня. Хозяева Вернисажа в подвале нежилой постройки соорудили хранилище, где и оставлял работы с двумя складными стульчиками. Стало такое возможным за счёт денег сестры или благодаря Милане — даже не пробовал познать сию бухгалтерию по себе.
    Несколько выходных отсутствовал на Вернисаже. Когда появился, то без единой прошлой картинки. Другим человеком сидел Дмитрий у стенда исключительно со своими, авторскими работами — его творчество. Была даже парочка холстов с постстуденческих лет. Не было никаких копий, сладких пейзажей, букетов цветов для массового покупателя.
    Иным человеком — внутренне, по состоянию; не мелочным к жизни, не просящим у неё снисхождения и удачи. Говорил с соседями намного меньше прежнего.
    Появилась абстракция. Абсолютно тривиальным путём: «палитру почистил», как это называли на панели.
    В один из дней пребывал не в лучшем настроении. Осталась акриловая краска на палитре. Так всегда бывает после жирного, пастозного письма. Взял и накидал остатки краски с палитры на холст, который сох рядом на столе после цветной тонировки — имприматуры. Бессмысленно приступил шпателем размазывать и тормознулся — увидел в пятнах и пластике соответствие своему настроению. Постоял… Холст притягивал, зазывал… Взял пульверизатор с водой и обильно смочил… Перевернул холст. Меньшим шпателем выбрал в некоторых местах краску. Появилась текстура благодаря тканям холста. Обратной стороной кисточки, черенком прочертил линии, дуги. Снова перевернул. Выдавил из двух туб свежей краски, максимально жидко разбавил. Положил холст на пол и хлёстко малярными флейцами набрызгал краску. Через день продолжил дорабатывать начатое, но уже маслом, лессируя отдельные фрагменты.
    Абстракцию выставлял, но под вымышленной фамилией. Такие плодились весьма быстро. Дмитрий решил под них снять отдельный стенд и стал как бы продавцом этого автора, записав его в свои приятели, объясняя таким образом спросивших: «Ваши картины?» — «Нет. Знакомого…»
    Не заметил, как пролетели три месяца его появления на Вернисаже с новыми работами. И ни одной продажи! Ему было плевать на это. Но чувствовал себя при этом намного лучше прежнего. Вёл себя так же: не дёргал проходивших мимо людей услужливым «День добрый…» Если кто-то останавливался перед его стендами, просто и открыто смотрел. Заведут разговор — вставал и беседовал.

    Воскресным днём появился в их медвежьем углу молодой человек, который отвечал сухо «Здравствуйте» в ответ продавцу; быстро осматривал стенды; ознакомившись с экспозицией, переходил к следующей. Приблизился к стендам Дмитрия. Не доходя стал всматриваться. Поинтересовался ценой одной из его абстракций. Дмитрий назвал. Человек продолжил рассматривать работу. Спросил:
    — Ваша картина?
     — Да, — ответил против надуманной легенды о приятеле.
     — Мне бы хотелось с вами познакомиться. Можем ли мы перекусить?
     — Пожалуйста.
     — Вы прямо сейчас готовы?
     — Да.
     — Что ж!.. Я вас приглашаю, пойдёмте. Меня Виктором зовут.
     — Дмитрий.
     — Очень приятно.
     — Взаимно.
    Дмитрий попросил соседей присмотреть за его стендами. Так бывало, когда кто-нибудь отлучался на перекус или нужде, или с заказчиком надо было съездить на объект.
     Молодой человек предложил посидеть в маленьком китайском ресторане. По улице рядом были другие различные варианты из кафе и прочего, но почему-то выбор пал на китайский. Для Дмитрия это была проблема, так как не владел палочками для еды. Если Милана предлагала восточный стол в один из дней, то она палочками и пользовалась; Дмитрий — нет. Один раз попробовал и вернулся к вилке. От самой еды не был в таком восторге, как Милана. Жизнь приучила быть всеядным и не вкушать тонкости и аромат пищи. Просто съедал и не говорил о такой еде — не давал оценки. Традиционные блюда: домашние пельмени, беляши, борщ, даже простой суп с фрикадельками — это, да! Тут он знал и помнил вкус с детства!
    Дали меню. Виктор, не заглядывая в него, выяснил в разговоре с официантом, что у них есть на эту минуту готовое и заказал. Обратился к Дмитрию:
     — Выбрали?
      — Нет. Я просто в этом не разбираюсь, но ем.
    Он действительно не знал то, что выставляла перед ним Милана. Спросил первый раз — названия ломали воздушное пространство ушной раковины. Включилась самозащита организма: тратить скудный блок памяти для запоминания коверканных названий — не считалось необходимым. Ел странный на вкус рис, длинные маринованные листья морской капусты. Остальное… Был в курсе ядрёневшего васаби.
     — Я тогда вам, Дмитрий, закажу? Не против?
     — Не против. И чай.
     — Тогда нам большой чайничек, — обратился Виктор к официанту и следом назвал блюда для Дмитрия.
     Стали знакомиться.
     — Дмитрий! Я решил вложиться в картины. Может, угадаю с художником, который позже станет известным и дорогим. Не моя идея, но на меня вышли не так давно с предложением, купить этюд художника Васнецова. Предоставили документы с гарантиями о подлинности авторства. Так я оказался в новом для меня мире. Эти люди акцент делали на том, что произведения искусства постоянно растут в цене, которая даже подскакивает — по их заверению. Я стал знакомиться и что-то для себя выяснил и уяснил. Но попасться можно элементарно на этом. На жуликов. Вы согласны?
     — Подделать документы с печатями или подкупить ответственное лицо, у которого за спиной сейф с этими печатями — не вопрос для мошенников. Что касается фактов про художников, чьи картины стали позже высоки в цене, этого в истории изобразительного искусства хватает.
     — Буду открыт. Я ничего не смыслю и вряд ли оценю изображённое на картине, но мне это стало интересно на предмет вложиться, на перспективу. Да, я бизнесмен и мыслю именно таким образом. Я решил идти от моего ощущения: эта картина нравится и сам автор, как личность интересная. То есть, знакомлюсь с автором и там уже буду решать. Возможно, со временем что-то начну понимать в этом...
    Официант принёс заказ, разложил каждому в соответствующем порядке, пожелал приятного аппетита и удалился. Дмитрий увидел палочки.
     — А тут вилки есть у них?
    Виктор понял, обернулся и стал кого-то искать. Это заметил метрдотель и сам к нему подошёл.
    Не только на столе перед Дмитрием появились вилка и нож, но и у Виктора! Этот момент равенства, большого такта и уважения к неизвестному и по социальной лестнице ниже его человеку, Дмитрий оценил и запомнил на всю жизнь.
    С чаем была проделана церемония от Виктора.
    Позже, в их последующие встречи тот расскажет Дмитрию о себе, о частых поездках в Китай, о любви к их экзотической кухне, о своём бизнесе.
    День закончился тем, что Виктор купил одну из его абстракций за четыреста долларов. Это было событием для ближнего окружения. Такие цены канули в Лету, стали даже легендарными на этом пятачке. Сто долларов — давно такова редкостная цена, купля-продажа. Да, где-то впереди, на входе, ближе к массовому проходу посетителей — там такие ценники и выше. Но и у них это не рядовое явление. Прошла Перестройка и девяностые, когда массово на панели художников скупалась «живопИсь».

     < - >

     Дмитрий подошёл к Милане со спины. Нежно обнял, поцеловал волосы и шепнул на ухо:
     — Я продался. Вот…
    Милана открыла глаза и увидела перед собой ладонь Дмитрия в которой были четыре стодолларовые купюры. Её взгляд на них задержался. Она повернулась к нему, приподнялась и поцеловала в губы.
     — Милый… Спасибо. Оставь себе.
     — Нет, — тихо возразил он.
     — Оставь себе, пожалуйста.
    Обняла покрепче, сдерживая подступавшие слёзы. Дмитрий был настойчив. Как можно мягче произнёс:
      — Милая, закажи свои любимые суши-роллы, любимое вино. Я разожгу камин и завечеряем.
     Это был один из немногих самых чудесных вечеров, которые отпускает иногда жизнь по своему усмотрению и нашему большому желанию.

     < - >

    Женщина справилась.
    Надо было решать по магазинам, которые быстро оскудевали — товара нового не поступало. Цены поднимать — смерти подобно. Выручка покрывала аренду, коммунальные расходы, но и этому виднелся конец. На реализацию партнёрам давать нечего.
    Подумала о точках питания: «Одну ещё можно открыть, но с нуля придётся, ещё и промониторить бы спрос. Уйма времени на такое потрачу! И знакомых не завела — проконсультироваться: как у них? А что с остальными магазинами? Сеть мне не открыть — не выдумаю ничего нового. В центре терять место не хочется… Искать товар в России? Плохой вариант. Это в самый край, если не придумаю ничего».
     Имелись собственные площади на первом этаже престижной новостройки. Разбила пространство на секции по одну сторону с широким проходом. Задумка: чисто женский магазин с небольшими отделами, в которых различная «женская мелочёвка»: от ниток, предметов гигиены, до парфюма. Управляющему наказала: «Должен быть самый популярный среди женщин товар! Ходовой! Всё ясно? Косметика и парфюм премиум-класса посреди магазина». В одном конце магазина поставила кофейный автомат — давно видела, как люди на них быстро поднимаются. Тут же стойка барная с четырьмя высокими стульями. В другом конце — только цветочный чай и три столика, на которых всегда лежали свежие женские журналы. Расчёт, что женщины придя за одним, пройдут по всему пространству, оказался верным.
     В другом районе, который про себя именовала Пролетарским, открыла чисто мужской магазин, наподобие женскому. В этом случае попросила информацию у Дмитрия. Те же небольшие секции, аналогичный наказ управляющему по мужчинам. В кофейном углу добавила некоторую выпечку. Не хотела, но решилась в другом конце поставить автомат по продаже пива в банках, солёностей к нему и никаких столиков с барными стойками!
     И к подруге! «Даш! Давай у меня в центре ресторан откроем?! Не те годы, в одиночку прыгать в омут!» Та определила: «Условие, подруга, от меня такое. Ныряем вместе. Дело если пойдёт, я забираю своё вложенное и чуть сверху, а дальше — сама. Пролетаем — никто никому ничего не должен. Лады?» — «Спасибо! Лады!» Ресторан заработал.
     Рассталась с площадями, где платила аренду.


      ГЛАВА 29


     Милана не ошиблась в предположении с его противостоянием и отрицанием, когда предлагала куда-нибудь подальше съездить вместе отдохнуть. Ни заграницу, ни по стране он не желал. Её это сильно расстраивало. Принимала. Но нельзя же было уж настолько быть категоричным!
     Однажды ей очень надоело затянувшееся постоянство жизни в Таратуево. Может, настроение такое или погода… Поддавливала на психику длинная зима и появившаяся грязь на улицах от тепла первых весенних дней.
     Новый бизнес был отлажен — всё ровно тут.

     Вечером пили чай в гостиной, смотрели на большом экране фильм про Абхазию и машинально спросила: «Поедем?» Дмитрий ответил: — «Можно». Она чуть не подпрыгнула от неожиданного ответа, которого абсолютно не ждала.
     На следующий день женщина перерыла в интернете все возможные предложения от туроператоров и турагентств с целью: длительное и разнообразное пребывание в Абхазии. Не знала, что именно может на долго заинтересовать художника. Мир изобразительного искусства, мир Дмитрия-художника был для неё, в основном, неведанной зоной.
     Выбрав три варианта, озвучила Дмитрию и зачитала краткие рекламные тексты. Он слушал, но с потерянным лицом, пряча глаза. Закончив, Милана стала ждать, боясь спросить. С каждой секундой всё пасмурнее становилось на душе у женщины. Наконец вымолвил:
      — Милаш… Мне всякий подойдёт.
      — Я могу подробнее по каждому узнать…
      — Нет, не надо. На себя ориентируйся.
      — Дим! Я спрошу?
      — Хорошо.
      — Я вижу, что ты чем-то мучаешься. Ты не хочешь ехать? Скажи, я пойму.
      — Нет-нет. Едем!
      — Я не буду спрашивать про деньги — ты знаешь!
      — Да тут у меня другое.
      — Что? Скажи, дорогой.
     «Какая же она чудесная и великая! А я?»
      — Не знаю, брать мне что-то из своих художественных причиндалов?
      — Обязательно! — выпалила Милана. Свинцовые тучи вмиг исчезли, душа запела, тело обрело невесомость, энергия действия заполняло организм.
      — Я ж не летал сто лет! Как там с багажом сейчас?
      — Всё также! Не волнуйся!..
      — Возьми тогда, пожалуйста, где осесть можно и самостоятельно выезжать куда…

     Так, в начале марта, они покинули холод уходящей зимы в Таратуево, наполняющиеся от подступающей весны придорожной пылью с грязью городские дороги и тротуары.
     Когда самолёт пошёл на снижение, Дмитрий прильнул к иллюминатору. Смотрел на Кавказ, Чёрное море и не мог осознать, что он за пару часов перелетел и вскоре окажется там, где бывал с друзьями. Кажется, не рассказывал Миле — так давно это было. Светило солнце и ему не надо было знать, сколько там на земле градусов выше ноля. Тело и без этих данных нагревалось теплом российского, когда-то советского Юга.
    В Адлере, в Аэропорту Сочи было плюс двадцать! Дмитрий окунулся в тепло и свет от яркого солнца, природную зелень.
     В Сочи им предстояло пробыть два дня. От экскурсий отказались. Пешее гуляние по городу; Морской вокзал, прогулка на частном катере — не выдавали никаких эмоций от Дмитрия. Художественные галереи и салоны он выключил из своей жизни, за редким исключением — это Милана знала, но всё же предложила. «Не надо», — услышала ответ. Был в напряжении, даже замкнут, но при этом учтив и внимателен к ней, ко всему, что она предлагала. «Опять что ли деньги его душат?» — не раз про себя задавалась вопросом. Видела, что Дмитрий ходит, словно по принуждению. Настроение падало с каждым часом. Женщина держалась. Отгоняла подступающие не лучшие мысли про две недели в Абхазии.
     На второй день их пребывания во время ожидания завтрака стала рыться в смартфоне, пытаясь хоть что-то найти. Наткнулась на заброшенный Санаторий имени Серго Орджоникидзе. Заказала туда такси. То был жест отчаяния. Поели, сели в машину и молча доехали. Покинули автомобиль и оказались перед центральной лестницей в санаторий. По ней поднимались и спускались небольшие группы туристов, одиночные посетители.
     Мила шла позади Дмитрия, опустив голову и с трудом передвигая ноги по ступенькам от не лучшего настроения, которого не хотела, чтобы он увидел. Вскоре обнаружила, что прилично подотстала от него. Догнала на площади с фонтаном. Он стоял перед не действующим фонтаном и осматривал всё вокруг. По периметру были большие здания с колоннами. Милана знала, что это Сталинский ампир. Женщина боялась шелохнуться.
     Дмитрий обернулся, и ей открылось лицо человека, какого никогда ранее не видела. Не сразу заметил её, хотя она и находилась метрах в пяти и не так много людей было вокруг.
      — Куда ты меня привезла? Где это мы? Что это?!
      — Санаторий имени Серго Орджоникидзе! — мгновенно ответила она, боясь малейшей паузой спугнуть явившуюся атмосферу. — Заброшенный, — добавила вслед.
      — А-бал-де-еть!.. Во, махина! Заброшенный?
      — Да! — всё так же без заминки ответила Мила.
      — Можем, значит, тут полазить?
      — Не совсем, Дим. В здания нельзя.
      — И ладно! Нам и снаружи достаточно. Пошли!
     За это «Пошли!» Мила готова была полцарства отдать тому, кто открыл это место в её телефоне.
     Дмитрий взял её за руку и буквально потащил вперёд. Был в восторге и сам не свой. Милана чуть ли не рыдала с резкого взлёта своего настроения от ещё недавно виднеющегося дна чёрной ямы. Мужчина указывал ей на какие-то архитектурные детали, трогал серые с зеленцой постаревшие стены. Удивлялся вьющимся на многие метры по этим стенам и колоннам растениям, сравнивая их с электрическими кабелями. Она же была самой счастливой собачкой на привязи. Дмитрий то брал её за руку и вёл куда-то, то отпускал и шёл к какой-нибудь треснувшей стене, полуразрушенной вазе и внимательно рассматривал. Отходил на несколько шагов, смотрел, выдыхал:
      — Вот это заброшка! И не скажешь, что меньше века…
     Милана молчала и любовалась своим счастливым мужчиной, который был новым и чертовски притягательным.
     — Ёлы-палы! Надо хоть пофотать!
     Взялся за свой телефон, который до этого словно отсутствовал и принялся снимать. К концу и вовсе разошёлся: ставил Милану в каком-нибудь месте и делал снимок. Часто смеялся, говоря какую-нибудь глупость.
     Они ходили по неухоженным дорожкам и лестницам, по газонам и зарослям. Дмитрий обнимал Милану и повторял, целуя её:
      — Классное место! Для художников, самое то! Да, и фильмы снимать можно. Ты молодец!

     Утром следующего дня они и ещё одной супружеской парой ехали на минивэне в Абхазию, в Гагру. Милана приобрела горящий тур: выпал этот город — Дмитрий согласился.
     Обустроившись в гостинице, Мила заказала такси. Проехали до Колоннады, осмотрели достопримечательность, пошли гулять вдоль берега и на поиск места для обеда. Вернее, женщина знала, где это произойдёт, а Дмитрию не сказала. Вскоре оказались на мощёной площадке с фонтаном. Услышал от Миланы:
      — Фонтан Стрелец! Созерцаем... Далее начинаем оглядываться…
      — Что-то ищем?
      — Да! Чудо-дом с часами.
     Дмитрий всмотрелся.
      — Милан! Во-о-он там виднеется. Оно?
      — Видимо. Идём туда!
     Подошли к шоссе, за ним лестница.
      — Что-то дюже интересное, Милана.
     — Переходим дорогу и поднимаемся.
     Поднявшись наполовину, остановились. Перед ними открылся фасад полностью, во всей своей красе!
      — Оба-на! И куда ты меня привела? Вот так модерн! Что за особняк?
      — Тут мы пообедаем сейчас! Это того стоит!
     Дмитрий был в Сухум, Новом Афоне, а это очарование в своё время проскочил. Стал внимательно слушать Милану, не сводя взгляда с фасада строения.
     — Итак, Дима, зачитываю! Гагру, а до 1948 года название было Гагры, выбрали местом строительства высокосветского курорта и ее называли абхазской Ниццей. Первый курорт Абхазии. Идея принадлежала принцу Александру Ольденбургскому, который очень любил Гагру, её красоту и природу. Строительство началось у стен тысячелетней крепости Абаата в 1901 году.
     Милана продолжала считывать из телефона:
      — Перед нами великолепный Гагрипш — красивый двухэтажный особняк из дерева и стекла. Треугольная крыша, перекладины в стиле фахверк, огромные панорамные окна, арки входной группы и длинная каменная лестница встречают гостей. Интерьеры ресторана двухуровневые, здесь много воздуха и света. Деревянное здание из норвежской сосны с часами было привезено в разобранном виде из Скандинавии в 1902 году. Это строение купил на всемирной выставке в Париже основатель курорта принц Александр Петрович Ольденбургский. Собрано без металлического крепежа к январю 1903 года. Механические часы находятся в рабочем состоянии, до сих пор их заводят вручную. Именно здесь 9 января состоялось торжественное открытие курорта Гагра, или как тогда было принято говорить — Гагрской климатической станции.
     В здании действующий ресторан Гагрипш, построенный в немецком фахверковом стиле. Название ресторана происходит от одноимённой реки, протекающей рядом с ним. Внешний облик и интерьеры ресторана, несмотря на многочисленные реконструкции, остались практически без изменений до настоящего времени, передавая атмосферу самого начала XX столетия. Ресторан Гагрипш: гастрономический символ города Гагры, всей Абхазии. Ресторан посещали император Николай II, Владимир Маяковский, Иван Бунин, Федор Шаляпин, Максим Горький, Иосиф Сталин и так далее…
     Теперь и наш черёд, Дмитрий Петрович! Отведаем гастрономические изыски!
      — Как красиво звучит: принц Ольденбургский! А?
      — Согласна! Он много чего тут ещё понаделал. Пошли!
      — С таким словосочетанием только прекрасные дела творятся. Принц Ольденбургский…
     Зашли в очаровательный зал ресторана, выбрали свободный столик. Пока ждали официанта, Милана успела зачитать:
      — Интернет докладывает: тут самая свежая рыба на гриле, отличный раздел первых блюд, холодных закусок, много мангальных вариаций — от запеченного картофеля до необычных сортов рыбы. Рекомендует попробовать сочные сырные хачапури, рыбу на гриле, мидии под ароматным соусом, а также эксклюзивный салат «Оливье» по рецепту 1903 года — в него входят перепелиные яйца, креветки, язык и красная икра…
     Официант подал меню.
     Пока ждали заказ Милана вычитала:
      — В ресторане Гагрипш проходили съёмки фильма «Зимний вечер в Гаграх». В главном зале ресторана снималась сцена завтрака принца Флоризеля из фильма «Приключения принца Флоризеля»…
      — Отличное, конечно, место! Весьма необычно. Атмосферно. Но одежда посетителей… Наша, в том числе.
      — Есть такое. А как им тогда зарабатывать? Днём же, Дима!
      — В сланцах и шортах не пускают — и то хорошо.
      — Хватит ворчать, дорогой.
      — Это нервное. Переволновался. А тебе предстоит дегустировать с высоты своего профессионального образования и личной практики, — улыбаясь, заключил мужчина.
      — Да уж!.. Принца не кормила, но был один у нас с Дашкой дяденька-олигарчик — на харчах наших столовался.

      < - >

     На следующий день пребывания в Абхазии — с утра — Дмитрий попросил Милану помочь ему купить складной стульчик. Так она узнала, что он взял альбом для зарисовок. Женщина искренне обрадовалась такому факту. Найти стульчик оказалось делом не простым, но решили.
     Дмитрий каждый день уходил на этюды, зарисовки. Женщина — следом. Когда он определялся с местом, то покидала его. Про загорания и прочее подобное даже не загружала свою голову.
     Вернувшись к месту, где оставила Дмитрия, там иногда его не находила. Ей очень хотелось быть всегда недалеко от него такого: человек пребывал в своей стихии, работал увлечённо. И женское часто брало вверх. Издалека, чтобы он не знал о её присутствии смотрела, любовалась и радовалась за своего мужчину. Видела, как иногда он был зол, если не получалось что-то или закончив, устало клал на землю лист и смотрел на него либо куда-то в сторону.
     Вечером шли к морю. Могли проехать куда подальше, посидеть и отужинать. Женщина была на седьмом небе от счастья! Их счастья! Рядом с ней находился человек, которого она ещё таким не знала, но очень хотелось видеть как можно чаще! Там — в Таратуево! У них дома.

     В один из дней оказались у Центрального рынка.
      — Ты определяйся с местом, Дима, а я по рынку пройдусь — просто интересно. Может, что и куплю. Хорошо?
     — Договорились…
     Женщине торопиться было некуда. Неспешно шла вдоль рядов, мало обращая внимания на обращения к ней продавцов. Дошла до одного старика. Бросился в глаза контраст: человек явно в нужде, но достойного вида был старец. Остановилась возле. Тот только поздоровался. Однозначно решила купить что-то. Указывая на продукты, спрашивала про ингредиенты, цену. Человек был немногословен. Купила у него традиционные кушанья и специально побольше. Переплатила. Он стал отсчитывать сдачу. «Не надо сдачи, мужчина», — сказала. — «Нельзя так к деньгам, женщина. Я за свою работу попросил и не больше. Как бы вам деньги эти не достались, оставьте себе». Милана отметила про себя: «Никогда не поймёшь этих кавказцев! То обдерут и надебоширят, то верх культуры и человечности».
     У старика была жена и сын с двумя детьми. Сноху-невестку — жену сына, — их третьего ребёнка убило во время абхазско-грузинского конфликта — войны. Старшую дочь вдовец-отец отправил учиться на врача в Москву. Именно в Москву. Говорил: «В Москве лучшие институты и врачи! Голодать буду, но её выучу! Пусть людей лечит!» Так девушке и помогали: отец и его старенькие родители.
     Прознала эту историю от женщины, которая торговала недалеко от старика и с которой Милана специально по нему разговорилась в тот первый раз. Мила пришла и на следующий день, чтобы купить у него и снова больше, чем надо. Вернее — просто купить, так как и половину не съели из купленного вчера. Старик догадывался, но молчал.
     Рассказала Дмитрию причину их посещения сподряд этого места. Пошёл с ней. Долго разговаривал со стариком. Оказалось — упрашивал позировать. И удалось. Но только не на улице — было условие старика и наотрез отказался за деньги. Так, они оказались в их доме со старым и слабо ухоженным садом. Познакомились со всей семьёй.
     Дмитрий рисовал часа полтора, а дальше помогал в ремонте дома. В последнем пришлось уговаривать и старика, и его сына. Два дня они провели за этими занятиями: Дмитрий кого-то из семьи рисовал, а после помогал с ремонтом. Мила пыталась познать у пожилой женщины рецепты и готовку местных блюд, кухню. Занималась с соседскими детьми, играли вместе в какие игры; отдавала им свой телефон, скачав накануне развлечения и мультфильмы.
     У сына была старенькая машина на которой отвозил на рынок отца и привозил обратно. Договорились с ним, но только при условии: он возьмёт денег за то, что отвезёт в такие уголки города и ближайшие окрестности, где Дмитрию было интересно поработать, куда они сами никогда бы не попали. Приезжали к месту, расплачивались в оба конца и оговаривали время, когда заберёт обратно.
     В свой последний день в Гаграх заехали к старику, чтобы попрощаться с семьёй, Милана услышала от мальчика хозяев:
      — Нэ уеэзжай!

     < - >

     В день вылета из Сочи встретились с другом Сергеем, супругой Светланой…
     Посидели в ресторане.
     Женщины быстро нашли общие темы для разговора, так как мужчины забыли про них и без умолку эмоционально вспоминали прошлое. Остановить, прервать их — посчитали неразумным делом.
      — Всё же надо было, Димыч, сразу по прилёту встретиться! Столько лет прошло! Одной встречи мало, старик!
      — Нормально, Серж…


     ГЛАВА 30


     После того, как Милане удалось с Дмитрием за последнее время съездить дважды в Абхазию, она несколько раз предлагала поездку в Европу. «Предлагала!» Подгадывала момент; робко заикалась о Париже или Лондоне. В ответ слышала короткое и безапелляционное: «Нет! Съезди одна, отдохни от меня…» Настроение у обоих портилось на оставшийся день. И не понимала: как художник не желает съездить в Париж — город людей искусства и художников? Ей самой он почему-то не нравился. В Лондоне, конечно, с погодой угадать бы, но как-то поинтересней для неё.

     Состоялся разговор с дочерью, пообещала, что прилетит.

     Поездки в Барселону превратилась для неё во что-то обыденное: к дочери, к внукам и по работе. Только на время СВО крайне редко выбиралась к ним. Теперь — после окончания — вернулось всё на круги своя, в том числе и по бизнесу.
     Сказать, что прямо рвалась к внукам, всё время скучает — значит, солгать. Воспринимала себя такую без мелодрамы: какая есть. Когда приезжала — да, старалась с ними больше проводить время. Для неё интересно: каково быть бабушкой и бабушкой из-за границы? Собственные деньги позволяли сводить их куда, побаловать…
     Два сорванца, с разницей по возрасту в четыре года росли обычными мальчишками — как ей виделось. Проблем с ними у неё не возникало, за исключением, если те переходили на испанский. При родителях — это понятно. Но когда оставалась с ними наедине и что-то не разрешала, то старший, Хавьер сразу включал испанский и заговорщически пытался с братом решить проблему, как им добиться своего. Александр, которого отец чаще звал на испанский манер Алехандро или шутя — Алехсандро, молча слушал и кивал каждый раз головой, как только его о чём-то спрашивал брат. Если своим братским союзом продолжали настаивать на своём, то говорила: «Позвоню маме и спрошу». Иногда сразу же соглашались с бабушкой, иногда ждали окончания телефонных переговоров.
      Теперь это взрослые подростки, юноши.

     В комнату вошёл Дмитрий с букетом полевых цветов. Улыбался при этом. Чем-то был очень удовлетворённый. Поцеловал Милану, обнял со спины чуть покрепче и прислонил щёку к её волосам. «Тебе, милая…» — шепнул в ухо и поцеловав, преподнёс к её лицу букет. Запах природы от разнотравья окутал головы.
     К женщине предательски подступила дилемма. Надо было ехать к дочери; вечером с ней разговор по дате и заказ билета. Так захотелось непременно с ним! Особенно после букета, ощущения его тела, крепких объятий, наступившей особенной тишины. Предложишь — резко откажет и это минутное счастье исчезнет, настроение будет вмиг прямо противоположным, а ей, наверняка, придётся удерживать слёзы внутри.
     В налаженном ритме за годы совместной жизни установился быт; имеются правила, которые оба приняли и следуют им. Но когда возникало что-то новое или не пустяшное, то тут надо было ей набираться терпения и контролировать градус разговора. У Дмитрия бывали часто проблемы с «тормозами». Характер же не из простых. Женщина прекращала, говоря подобное: «Хорошо! Понятно. Я сообщила для обсуждения. Мы это переговорили».
     Сейчас, в эту минуту, гладя его руку, решилась:
      — Дим! Дима…
      — Да…
      — Я хочу предложить кое-что, но только эта чудесная минута не должна оборваться. Мне она очень ценна и эти замечательные цветы, и ты рядом.
     Дмитрий хотел опустить руки, но Милана не дала.
      — Нет! Не отпускай меня. Я просто скажу. Так же просто, как зову тебя попить со мною чай в твоей беседке… Так всё удивительно сейчас. И я на этом не спекулирую, поверь мне. Просто, очень хорошо… Я скажу?
     Дмитрий вдохнул глубоко, задержал дыхание и на выдохе спокойно ответил:
      — Договорились… Говори. Обещаю. Я выслушаю и всё у нас останется таким же.
     Теперь женщина взяла короткую паузу.
      — Дима. Я с дочерью переговорила. Лечу к ним. Может, сделаешь для себя исключение и поедешь со мной? — Очень быстро продолжила: — Я только спросила.
     Наступила тишина. Для Миланы это была вечность: «Всё! Притормаживает своё “нет”, чтобы сдержать обещание, сказать помягче и не портить такой хороший день. Даже жалко его! Упёрся в свои деньги и мои! Обставился железобетонными аксиомами. Всё понимаю, но век наш так короток!..»
      — У меня загранпаспорта нет.
     Милана чуть не рухнула на пол, если б не его объятия. Тут же прилив сил, которые помогли ей развернуться на сто восемьдесят градусов к нему лицом.
      — Ты серьёзно?
      — Ну нет паспорта! Ты же знаешь.
      — Я про Барселону!
      — Я бы посмотрел там кое-что…
      — Даже не думай повторять за паспорт!
     Милана высвободилась, немного отошла и свободной от букета рукой жестикулируя, произнесла:
      — Так и стой! Не двигайся! Замри! Я тихонько выйду и принесу нам выпить. Только не шевелись! Я начинаю выходить, а ты тут так и стой, и жди меня; сейчас всё будет, мой дорогой. Твоя фея исчезнет лишь на пару минут…
     Начала продвигаться на кухню вперёд спиною, так и не опуская вытянутую к нему руку. Теперь Милана стала подыгрывать себе и привносить в разряженную атмосферу юмор. Это ей удавалось.
      — Дорогой. Я сейчас исчезаю в проёме, ставлю цветы в вазу, наполняю тележечку и медленно чудесным образом возвращаюсь. Тут всё должно остаться таким же, как в эту минуту…
      — Хорошо, — не скрывая улыбки, ответил Дмитрий.
     Когда выпили, женщина внутри себя произнесла: «Я молодец!»
     Все последующие часы до звонка в Барселону она порхала.

     Вечером позвонила дочери, сказала, что задерживается, так как оформляет загранпаспорт Диме. Услышала слегка недовольное: «Мам! Это ж долго будет…» — «Тут Россия, доченька! Не так скоро, но и не очень долго. Решаемо, Викусь! Руки всё так же протянуты — надо лишь позолотить», — не дав ей договорить, уверенно и твёрдо заверила Милана.
     С момента согласия на поездку, женщина не спрашивала Дмитрия: почему? Почему вдруг согласился? Что случилось, изменилось? Излишне суетилась всё это время, а про себя повторяла: «Что ж я раньше не предложила Барсу? Или предлагала? Париж какой-то. Ландан-шмандан с туманами и дождём. Барсу я ни во что превратила! Словно областной центр какой-то!.. Дак я туда так и езжу, летаю! Работа-жизнь моя такая. И бабушкой работаю. Плохая я бабка! Нет у меня к внукам этих суси-пуси… Ой вы мои златые-рассеребрян-ные-е-е-е! Да как же я вас редко вижу и мыкаюсь во скуке скушной! Растёте тут без меня, а я без вас к могилке своей иду потихоньку… Ну дура дурой! Эт от радости. Сегодня можно… Постой-постой! Он ведь говорил про Барселону! Очень давно говорил! Как я это могла забыть?!»

     «Викочка! Доченька. Вылетаем в среду!» — не поздоровавшись, выпалила в телефон счастливая Мила. Она стояла с билетами в руках на улице у офиса турагентства. «Я вся буду ваша, как только мы с Димой погуляем там. Отправлю его обратно в Россию, и ваша! Целую и обниму всех при встрече!»
     Не заметила, как доехала в Таратуево. В доме Дмитрия не было. Пошла к нему и встала под окнами мастерской. Не знала, что делать. Там была его территория, в которую вход был только с ним — так было заведено без каких-либо договорённостей. В их первый год знакомства сразу не решилась туда самостоятельно пройти к нему, а после перешло за правило. Хотя Дмитрий ничего не говорил о порядках.
     Стояла и напрягала всю себя, чтобы не позвать его. Телефон был при ней. Звонить, когда он у себя, это так же против установившихся правил. Были исключения и не вспомнить причин сейчас.      Понимала, что ситуация комическая, но уйти не могла.
      — Привет, — услышала сверху.
     Подняла голову, а там с улыбкой в уголках губ и в разрезах глаз её Дима. Как же редко он бывает таким!
      — Всё получилось у тебя?
      — Да! Мы едем! Надо потихоньку готовиться, собираться. Себе я на автомате всё соберу, а ты подскажи мне, что я должна тебе сделать.
      — Хорошо. Иди в дом, я скоро приду.
     Незамедлительно повернулась, словно по приказу и быстро зашагала к дому.
     Можно было подумать: женщина боится исполнить что-то не так из опасения: он передумает.
Переоделась и начала подогревать еду. Вскоре пришёл Дмитрий. Помыл руки и сел за стол. Женщина накрыла и стали то ли поздно обедать, то ли рано ужинать — пограничное время. Ели молча — Милана волновалась. Всё, что стало приходить ей в голову встречало отпор: «Нет! Мы улетаем».
      — Милан.
      — Да.
      — Такое дело…
     Она молчала в напряжении и смотрела на него, а он не поднимал глаза.
      — Это же турпутёвка? Тур какой-то?
      — Да. По-другому сейчас никак, Дима.
      — Я понял… А можно как-нибудь не со всеми?
      — Можно! — быстрее быстрого ответила женщина.
      — Я Гауди хочу посмотреть… Всего. Ну побольше чтоб.
     С неё словно гора обрушилась, клубок нервов развалился.
      — Конечно, Дима! Всё посмотрим. Где-то я уже была, дочь с мужем помогут, если что.
      — Спасибо… А мы долго там будем?
      — Нет! Всего неделю.
     Он сидел неподвижно, опустив голову. Ей не надо было говорить, почему — конечно, деньги. Его мучило это и по сей день; может, и сильнее, чем, когда жил один. Но как часто — не знала.
Подошла, обняла голову, прислонила к себе и тихо произнесла: «Всё хорошо, Дима. Всё хорошо…»


      < - >

     С той минуты, как начали собираться в дорогу, Дмитрий не был похож на себя прежнего. Спрашивал каждый раз, что можно ему взять. Деликатный, очень исполнительный. Был задан какой-то новый ритм в их жизни. Милана не думала, что теперь и далее так будет у них. Ещё сказал и это было очень ценно для неё: «Ты не волнуйся только, что я такой». Нежно поцеловал.
     Ночью перед отъездом не спали. Он смотрел в потолок, она — на него.
     Шепнул:
      — Иди ко мне…
     Дмитрий ближе придвинулся к ней, рукой освобождая пространство. Милана прижалась, легла на плечо, как очень любила, положив ладонь ему на грудь.
      — Ты бы уснула. Я не могу, а ты из-за меня мучаешься. Путь не скорый.
      — Мне так очень хорошо с тобой. А во сне тебя может и не быть в снах моих.
      — Знал бы кто, какая ты!..

     Он все шесть дней пребывания посвятил просмотру творений Гауди. Милана вновь увидела того Диму, который впервые с ней выехал в Сочи, Абхазию. И сейчас весь был там: архитектуре, фасадах, интерьерах, их деталях. Тот же, но молчаливый, без эмоций; временами подолгу стоящий на одном месте и в раздумьях. Милана держалась в стороне — оставлять надолго одного боялась: забредёт ещё куда в таком состоянии... Иногда договаривались, что встретятся на этом месте через час-два; уходила, но на столько, чтобы держать его в поле зрения, а он её не должен был видеть. Всякий раз при встрече, извинялся: «Ты прости… Я тут один. Тебе отдых испортил». — «Почему, испортил? Я рада за тебя. Его архитектура всех поражает! Такое не может не задеть воображение». — «Да-да. Очень сильно…» И вновь исчезал в свой какой-то мир, где не было её.
     В парке Гуэль расстались аналогичным образом: договорились о встрече на площади, и она пошла искать для себя местечко с которого будет наблюдать за ним. Нашла, обернулась — его не отыскала. Решила ждать там, где была. Присела.
     Пошёл третий час ожидания. Прошлась рядышком — вернулась…
     Народу было много. И вся эта пёстрая масса находилась в непрерывном движении. В который раз осматривала округу, саму площадь и не могла не удивиться, когда увидела его в появившемся разрыве людской толпы. Сто раз смотрела — не было! Не иначе — мистика…
     Человек сидел на краю витиеватой скамьи. Руки впились в её овальный край, голова повисла на груди, плечи уродливо выпирали острыми буграми. Ясно, что ему плохо. Но не по состоянию здоровья. Всё же она за эти годы что-то в нём понимала и научилась некоторые вещи определять. Это был художник. Её художник. Мучающий себя, терзающий свою душу и задевающий подобным образом всякий раз её, свою женщину. Милана ловила себя на том, что ей другого человека и не надо рядом. Не знала, почему.
     Не могла больше смотреть на него такого, абсолютно неподвижного. Решилась — встала. Оправила платье, зачем-то поглядела по сторонам и медленно направилась к нему. Подойдя, аккуратно опустилась рядом перед ним и тихо произнесла:
      — Дима… Это я.
     Ответа не было. Мужчина не шевелился.
      — Дима. Не держи в себе. Можешь не говорить, но отпусти себя. Я не хочу, чтобы ты мучил себя. Не надо. Мы оба понимаем: это жизнь, и она разная.
     Приподнял лицо к ней, а там глаза измученного человека, но с живым взглядом. Сжатые плотно губы разжались:
      — Спасибо тебе за поездку, за всё… Ты знаешь, мне никогда не отблагодарить тебя… А проблемища я — та ещё. Но ты рядом, ты со мною… Спасибо, милая. Спасибо тебе… Пойдём.
     Взял её руку и уверенно поднялся. Оглянулся, окинул взглядом пространство и ещё раз сказал:
      — Пойдём. Давай перекусим и прогуляемся, где скажешь. Я закончил!

     По её возвращению из Барселоны домой, сидя поздним вечером у костра он высказался.
      — Я шпарил по халтурам. Надо было капусту быстро срубить. Чего и как делал — не парился. Никто не заморачивался из нас. Заказчика могли поразить своим умением изобразить человека в любом виде без всякой натуры. Как просит, так ему тут же на листочке набрасываем.
     Был у нас в команде Данила. Самый молодой. Однажды встаёт и говорит: «Хорош нам халтуру гнать! Чего мы всё одно и тоже лепим по разным местам? Зачем народ дурачим?»
Мы его на смех подняли. Он доработал халтуру и ушёл. Не знаю сейчас ничего о нём, даже забыл про него. А в Испании всплыл из памяти.
     Я ж себя потерял на этих халтурах! Так и не знаю, какой я! Что бы смог, если бы не свернул мозги быстрыми деньгами? А время повернуло меня к самому себе, ткнуло носом в землю и не отпускает.
     Кто-то огромные кубатуры выдаёт и кричит: «Смотрите!» А кто-то молча на одном квадрате серого асфальта из битой керамики красоту создаёт. Смотришь Гауди и возносишься… Он даже не думал о времени: успеет или нет. Начинал, реализовывал то, что рождалось внутри него. Как так можно было работать и столько сделать? Гений. И всё же не хватает ни мыслей, ни фантазий моих приблизиться к пониманию. И не могу! Даже в этом я ничтожен…
      — Дима! Ты знаешь: я не люблю, когда ты так к себе!
      — Но как иначе мне?
      — Пожалуйста, не надо так. Пожалуйста. Я не принимаю этого.
      — Прости. Но ёлы-палы! Я даже не попробовал…

     С не простым его характером сладить можно было, лишь обдумав многое. Что-то понять, а что-то принять, как есть.


     ГЛАВА 31


     Старики молчали… Солнце пригревало и сверху, и от подсыпавшего ночью белого снега. Тишину прервал Дмитрий Петрович:
      — Не подбросишь, значит, Аркаша. А ты Никанор?
      — Иди ты к чёрту!
      — Ну а я последнее на сегодня сожгу и до следующего разу.
     Встал и направился к костру, где на снегу лежали снятые с подрамников холсты. Холсты-картины. Его картины. Работы разных лет.
    За спиной послышалось:
      — Пока, Петрович…
      — Зайду ещё, Димон.
     Аркадий Фёдорович и Никанор Иванович немедля встали и спешно направились к калитке на выход. Быстрее их около неё оказался Король. За пару метров до собаки, старики услышали предупреждающее рычание овчарки. Старики остановились в ожидании. Дмитрий Петрович, не оборачиваясь, скомандовал:
      — Выпусти заплутавших, Король!

      < - >

     Лет семь назад это у Дмитрия Петровича началось: сжигание своих картин, зарисовок, набросков, почеркушек… Холсты были записаны с двух сторон. Легко объяснимо для него: не покупают — пиши на обратной. И экономия его такая по расходам. Снимал исписанный с одной стороны холст, переворачивал, натягивал по новой, крепил, проклеивал, грунтовал и начинал новую работу. Иногда смотрел на записанную ранее сторону и задавался вопросом: «Чего эту-то не купил никто? Хороший цвет. Труд виден — не тяп-ляп…»
     Нелегко ему было, непросто… Мягко сказано…

     Мир стал материальным, прагматичным. Он же помнил те советские времена, когда художника народ почитал, с уважением относился. Сейчас все подряд называют себя художниками. Планка резко и очень низко упала «по художникам». А обычный школьный урок рисования называют мастер-классом, берут за это деньги. («Чтобы мастер-класс проводить — надо иметь класс! Добротный собственный уровень мастерства.») Пребывал в недоумении. Вскоре понял: людям просто надо побыть вместе, отвлечься от обыденной жизни. Это был один из таких способов, в большинстве своём.

     «Куда столько картинок? Куда их девать?»
     Дмитрий, Дмитрий Петрович не был против того, чтобы подарить работу. Если есть возможность подарить в ответ или в благодарность за что-то — делал обязательно. Дарить ещё тем, кто просто хороший человек или какой организации, коллективу, где она будет желанна и сохранена. Перед этим задавался вопросом: нужна ли его картина?
     Мнил — подумают: ему картины девать некуда, вот и вручает им; не покупают — значит, так себе картины; избавляется. Редко был уверен в — дари! Иногда подолгу стоял в нерешительности перед выбором и какое-то одно из двух решений в конце концов принимал.
     Когда-то его озадачило иное понятие от «дарить». Чаще же смысл, как в «дар». А есть и неотъемлемое значение — «даром». Просто зациклился на последнем. Хватало по жизни примеров, когда кто-то из их «профсоюза» с напущенной гордостью говорил подобное: «Я краеведческому музею (или какой библиотеке) свою картину подарил (или несколько)». Если слышал Дмитрий Петрович: «Подарите музею...» — то это и есть оценка, цена твоей работы. «Даром» же. Картина ничего не стоит. Они не находят нужным напрягаться, чтобы купить! Именно так это видел. Пройдут года, её просто спишут в утиль и это нормально. Беречь будут достойные вещи. А его картина, получается, не из этого числа.
     Не убивался по такому случаю, но это всегда было одним из барьеров к подарку кому-то, куда-то.
     А стеной огромной была его выкладка на будущее по неизвестным ему коллегам.
     Художников развелось неисчислимое множество, картин-картинок — тьма. Завалят дарениями всё и вся. О покупке не то что речи не будет — и в голову не придёт! Музею кто подарил в прошлый раз картинку, сегодня приняли дар от другого автора новую, ещё ранее… Ещё было подарили, ещё... Закрома пополняются, но есть ограничения в площадях. Пришло время какие оставить. Повертели перед глазами все, оставили минимум — остальные на свалку.
     О какой купле-продаже речь? «Забыли.»
     Уровень работ? Да чихать на это! Если будет постоянное наполнение даров-картинок, то при желании отберутся более-менее, останутся.
     «Договориться всем бы по уничтожению своих шедевров, а не дарить! Открыто, не скрывая. У последующих надежда хоть будет на куплю-продажу работ…»
     Такой от него расклад.

     В самый первый случай, когда Никанор Иванович застал Петровича за сжиганием собственных работ, то с изумлением от увиденного и выслушав краткий довод, старик словно приклеился к скамейке — не мог подняться и уйти. Наверное, и рот от шока был открыт.
     Его всякий раз притягивала чем-то эта процедура. Вроде, чего пялиться на этот кошмар, но хотелось. Иногда не выдерживал и почти сбегал, как в этот солнечный весенний денёчек с Аркадием Фёдоровичем.
     Когда смог оправиться в тот первый день, спросил Дмитрия Петровича:
       — А чего сразу всё не спалишь?
      — Процесс… Снимаю с подрамника… Начинают приходить воспоминания… Моя жизнь из разного прошлого. Это ж не психоз мой, а эволюция: необратимое историческое изменение отношения в обществе к одному художнику через исчезновение его картин путём сожжения.
      — Во загнул? Сам хоть понял, что сказал? Какое изменение общества по тебе? Кто тебя знает?
      — Не важно! Имею понятие, зачем сжигаю. Пожелаешь — расскажу. И в огонь не сразу бросаю — что-то ещё вспомнится по ней, по написанию; причине той, что натолкнула начать её.
     Проглотив услышанное и приходя в себя, ещё спросил:
      — Зачем же сейчас продолжаешь писать? К чему новые картины тогда? Всё равно — в топку.
     — А зачем ты ешь? Всё одно в сортир со временем.
      — Сравнил! Еда — жизнь! В сортир ненужное организму уходит…
      — Вот и я: в огонь уходят холст и краски. Ненужное теперь уже. А картина остаётся во мне, сам этап был — это главное, в этом смысл…
      — А когда все картины сожжёшь, что тогда? Перестанешь совсем работать?
      — Не-е… Будет режим: сделал — выставил на два-три месяца на продажу в интернете или на панели; не купили — сжёг. Параллельно, конечно, что-то ещё буду делать.

     Но всякий раз, такое было тяжело начинать: отбирать то, что скоро исчезнет совсем. Издалека подступал день и час. Дмитрий Петрович его чувствовал с самого зарождения. Это состояние росло медленно, меняя внутренне старика. Заполняло с каждым днём всё больше его жизненное пространство. Чаще смотрел на прежние свои работы и вскоре совсем переставал делать что-то новое.
     Наступало время «Че». Как запрограммированный подходил к стеллажам и начинал вытаскивать картины. Доставал папки с графикой…
     Смотрел, перебирал медленно и отбирал то, что завтра-послезавтра он предаст огню. Почти робот — без чувств и мыслей сожаления…


      ГЛАВА 32


     Морозным зимним вечером Дмитрий Петрович сидел в кресле своей мастерской. С утра не работалось — топил печь. Днём желания заняться живописью не проснулось. Настроение было такое или из-за холода. Не любил холод и зиму, в целом.
     После обеда расставил картины, которые смог уместить по периметру вдоль стен мастерской. Подолгу всматривался в одну работу, затем переводил взгляд на другую. Длилось это часа два. После встал, взял картины, которые ранее не уместились и прислонил их на предыдущие. Налил себе травяного чая из большого термоса и так же из кресла продолжил разглядывать свою живопись…
     Почувствовал холод. Спустился на первый этаж и стал растапливать печь по новой. Сел напротив топочной дверцы, которую не закрыл. Смотрел на огонь и пришли воспоминания.

      < - >

     Весёлое счастливое беззаботное детство! С улыбкой, солнцем, теплом, даже если зима всплывала из памяти. Забота и опека родителей. Бабушкины «картомны шаньги» из печи, ягоды с огорода, мамины пельмени, беляши. Всё такое вкусное!
     Учёба в художке. Интересно! Почти всегда отличные оценки. Первые картины, сюжеты. Рекомендация родителям по нему — продолжать обучение в художественном училище: «Мальчик у вас очень способный! Ему дано этим заниматься!..»
     Училище. Окружение из себе равных. А привык быть первым, лучшим. Стал много работать сверх того, что предусматривало обучение. Был в этом не единственным. Задружился с такими. Ребята стали скидываться деньгами на дополнительные постановки с человеком, обнажённой натурой. На последнем курсе определился: будет поступать в Академию, в Репинку на монументальную живопись. Защитился в училище с отличием.
     Представил свои работы в Академии для поступления — получил допуск к вступительным экзаменам. Сдал, но не хватило баллов. Предложили обучение на станковой живописи. Отказался.
     Осенью в армию.
     Устроился работать грузчиком в магазин по соседству. Было тяжело и неудобный график. Ему надо было как можно чаще ходить в платные мастерские-студии, где предлагалась натура. Уволился. Друг сказал, что в одной организации общепита нужен грузчик-экспедитор; график — два через два. После короткого собеседования, приняли.
     Загружал грузовой фургон продуктами со склада и ехали развозить. Водитель, лет сорока пяти мужик с осипшим голосом и частым покашливанием назвался: «Михалыч. Чаще Зубром кличут — по фамилии». «Димон», — ответил юноша. Два дня по двенадцать часов отработал — два дня выходных. При этом не очень уставал. Спешки особой не было, длительные паузы между погрузками-выгрузками — ритм задавал Зубр-Михалыч. Ездить по городу пассажиром нравилось — тоже отдых. Кормили два раза за смену. Везде женщины, с которыми Зубр всегда перекидывался шутками. Его все называли Зубром.
     Выйдя работать после первых двух выходных дней, уехали на центральную базу за продуктами. Дмитрий принимал, расписывался и загружал в фургон ящики и сетки с овощами и яблоками. Повезли всё это на завод, где было несколько столовых от их предприятия. Зубр остановился в безлюдном переулке, кивнул: «Пошли». Забрались в фургон, где на дальней стене слабо мерцала лампочка. Зубр изнутри поплотнее закрыл ворота кузова. Прошёл к углу, вытащил сверху поперечной доски гвоздь и задвинул одну из секций за другую, как в вагоне-купе. Достал ведро, в которое стал складывать из ящиков яблоки, огурцы, помидоры. «Тебе картошка нужна?» — спросил Дмитрия. — «Нет». — «Дома есть картофан?» — «Нет» — «Нужна, значит…»
     Это была машина-Клондайк! Чудо-автомобиль в своё время оборудовали фургоном, который собственноручно доделал Зубр-Михалыч в дали от глаз коллег по автобазе. Уменьшил чуть объём, поставив со стороны кабины новую, дополнительную стенку, за которой спрятано пространство-хранилище. Там и человека провезти куда незаметно можно было вполне! Даже не одного…
     В стране народ тащил всё, что мог вынести, своровать. Присоединился к этому всенародному движению и Дмитрий. Когда ехали за продуктами с кладовщицей, Дмитрий трясся в закрытом кузове, где его одиночество скрадывала светящаяся лампочка. На обратном пути в дороге открывал потаённую дверцу и складывал за неё продукты: палку колбасы, сосиски-сардельки, те же овощи-фрукты…
     С едой был абсолютный порядок! Мама дома нарадоваться не могла. «На работе была возможность», — туманно отвечал сын. Совесть почему-то его не грызла. Шёл к себе и садился за мольберт. В свои два выходных дня с утра писал маслом, акварелью. Много копировал. Вечером шёл в какую-нибудь студию на натуру.

     Поздним ноябрём призвали в армию. Служил недалеко от дома — в области.
     В штабе дивизии «главный по ракетам» генерал затеял стены все завесить картинами на военную тематику. Некоторые лестничные пролёты достигали четырёх-шести метров в высоту. Таких же размеров требовал полотна. Длилось это не один год.
     После принятия присяги в этой самой дивизии, Дмитрий оказался «блатным» и третьим художником в солдатской «арт-ели», как обозвали её когда-то предшественники. Эти двое познакомили с существующими правилами: «Дедовщины среди нас нет, но подготовительную работу, какую черновую: помыть кисти и ещё что — это за тобой. Понятно?» — «Да». — «Увольнительные по очереди. Приедут родственники к кому — увольнительная ему. Никаких самоходов и алкоголя! Нам тут хорошо и надо такое беречь: не так символично, как знамя дивизии; без напряга, но чтоб строго! Понятно?» — «Понятно». — «Что не понятно будет — спрашивай. Без самодеятельности! Береги этот райский уголок отбытия воинской повинности!»
     Сослуживцы работали не напрягаясь — это мягко сказано. Вообще не торопились. Объяснил один красноречиво и доходчиво: «А куда торопиться? Тянуть надо резину. Одну не закончили — вторую махину начинаем, чтобы не прерывался процесс. Зато видимость работы легче создавать. И медленно. Но красиво, поярче — чтоб генерал был в восторге. Увидишь его восхищение ещё много раз за два года службы — будь они неладны. Лучшие годы и взаперти, блин! Натурщицы-обнажёнки постоянно снятся. Вот только не работать по ним хочется, а в углу за ширмочкой перепихон сладить. Так и буду делать после дембеля!.. Не забывай о тех, кто нам на смену будет сослан! Им несчастным чтоб ещё хватило такой службы. Ремемба, ё-п-р-с-т!..» «Ремемба» прозвучало как заклинание с последующей ненормативной лексикой, на которое новоиспечённому рядовому Советской армии Диме так и хотелось ответить: «Ремемба, сэр!»
     У них была светлая комната с двумя окнами — «свет-ёлка», где каждый был предоставлен самому себе. Существовал график: двое пишут на огромных холстах копии в коридорах штаба — создают видимость непрерывного процесса, третий — занимается своим делом в их комнате. В основном, каждый рисовал или писал.
     Имелось несколько небольших гипсовых скульптур — какой-то воин-скульптор сваял. Поведали: «В Репинке учился; от армии косил, но под самые двадцать семь лет загремел под армейский козырёк… Призвали-таки! Огромный бюст ехидного Ленина у знамени дивизии — его рук дело. На плацу его же вождь в порыве революционном пальцем тычет в сторону ворот — на волю, сынки отечества! Слепил обнажёнку-секси, её салаги ротные видели, кто-то стуканул, изъяли — чувака на губу на все десять суток. Генерал чуть ли не на Чукотку грозился отправить служить! Старший кэгэбист, говорят, затырил томленья страсть. Психика сдвинута. Сострадалец… Не ценитель искусства — это точно. Такая, брат, история. Стриги ушами!» Скульптуры использовали в натюрмортах. Иногда рисовали какого-нибудь солдата-дембеля. Тот выкупал себя бравого солдата. Втроём шли в чайную на эти деньги.
     — А почему «арт-ель», «свет-ёлка»?
     — Промграфик служил с Мухинки. Которые рекламе обучаются. Было б чё рекламировать… Упражнялся в словесности. Там у них какие-то заморочки с русским языком. В юбилейных поздравительных папках на листах царские выдавал загигулины и акварелью пририсовывал картинки, как Билибин. Но только для генерала и начштаба. Служба, воин! Дни и ночи на два года…

     Демобилизовавшись, вернулся в экспедиторы туда же, к Зубру. Теперь силы и всё свободное время на подготовку для поступления. Выходные строго расписаны: днём — пленэр, работа маслом и акварелью; вечером — постановки в студиях под рисунок, живопись. С трудом отыскал и проник в мастерскую, где писали натуру днём.
     Первая после армии попытка поступления в Академию — вновь не прошёл, не добрав чуть-чуть по баллам. Профессор кафедры живописи, Валерий Васильевич Пименов похвалил его и предложил учиться на живописца — отказался, как и в первый раз перед армией. Через год — всё так же: подал документы на монументальное искусство. Педагоги заприметили его, здоровались, интересовались…
     И поступил! Дмитрия разрывало от счастья!
     Учился с азартом. Работал много дополнительно. Очень нравилось!
     После второго курса знакомые со старших курсов позвали на халтуру. И пошло-поехало… Они же назвали места, где можно было прибарахлиться, ознакомили по каким схемам работает «подполье шмоток». В валютную Берёзку первый раз сходили вместе, также и с фарцовщиками. Осведомили: «В стране секса нет — есть проститутки. Имеем мастериц древнейшей профессии. Надо?» «Нет!» — ответил.
     Но учёбе, заданиям, уделял всё такое же внимание, интерес не угасал, не отвлекался на иное. Стал отказываться от мелких халтур, которые были во время учёбы. Деньги от летних заработков клал на сберкнижку и снимал по мере надобности.
     Защитив диплом, получил предложение продолжить обучение в академических мастерских при Академии художеств СССР, своего рода аспирантура для наиболее одарённых художников высшей квалификации — выпускников художественных вузов. Высшая ступень подготовки художников! Отказался. Чем изумил и педагогов, и выпускников, и студентов. Беседы с ним были, его спрашивали — врал в ответ: «По семейным обстоятельствам...» Про себя говорил: «Хватит. Очень долго учился. Очень… И все годы, с первого курса училища — это точно, выкладывался по максимуму. Устал. Для чего мне ещё три года обучения?»
     Учиться более, посчитал, ему не надо и нечему. Главное — цель достигнута: поступил в Репинку на монументальное, отучился, диплом в кармане. Иная вершина — не проявилась. Теперь, значит, жить — так для него выходило.
     Смог попасть в «Росмонумент». Помогли всё те же друзья, с кем халтурил во время учёбы, в длинные летние каникулы.
     И вновь халтуры.
     По инерции ещё ходил на этюды, пытался композиции к картинам сочинять. Но не звало так, как раньше.
     В Союз художников вступил по принципу: «Все туда — и я за мастерской». Пришлось работ написать, в выставках поучаствовать, персональную сделать. Члены комиссии приняли единогласным решением. Через пять лет получил мастерскую. Тут не столько участие в выставках сыграло роль, а его компанейская щедрая душа в частых «горячих» застольях с членами Правления после открытия той или иной выставки.
     Выдохнул и вздохнул — пошёл по жизни с друзьями-художниками, с кем халтурили. Этим и жил. При деньгах мир светлее и радостнее. Легко стало. «Я такое заслужил пахотой учебной!» — уверовал чистосердечно.
     Через фарцу одевался прилично, что-то из еды покупал за полцены у Зубра, помогал сестре, баловал племянников.

      < - >

     Старик подкинул дров в печку и поднялся наверх. Там всё ещё было прохладно. Отыскал телефон и набрал СМС: «Сегодня не приду. Тут остаюсь». Знал, что ответа не будет.
     Пришло время — услышал звон колокольчика. Собственно, ждал этого. Значит, Милана Андреевна принесла еду в узелке из платка в крупную шотландскую клетку и положила на крылечке. Как все годы — один раз позвонила.
     Дмитрий Петрович спустился и открыл входную дверь. Рядом с узелком сидел Король — охранял. На хозяина пёс не смотрел. Взяв провизию, обратился к собаке: «Гордый? Это нормально. Заходи в дом — чай, не лето…» Пёс встал и прошёл мимо, так и не взглянув на хозяина. Старик высказался: «Вот что-ты за человек, Король? Я по-твоему — животное?.. Где-то и соглашусь».
     Набрал в телефоне «Спасибо».
     Долго сидел за обеденным столом. К еде не притронулся. Медленно встал, поднялся наверх и прошёл к холстам. Взял штук пять; захватил ещё листы с рисунками и спустился вниз. Холсты поставил в угол. Оделся, вышел на улицу с изрисованными ватманскими листами. Наколол щепы. Валенком разгрёб снег, разложил принесённое и поджёг. Убедился, что огонь принялся за своё дело, вернулся в дом, вышел с картинами. Опустил их торцом в снег и прижал к ноге, чтобы не завалились. Одну взял в руку и углом подставил к огню. Взял вторую и также стал поджигать ей угол. Загорелись… Аккуратно положил, чтобы пламя не сбилось. Следом — оставшиеся…

      — Дим! Что ты там жжёшь? Что за запах?
     На крыльце дома стояла Милана, закутавшаяся в пуховую шаль.
     В стороне от огня, ближе к озеру в своём кресле, которое притащил из мастерской, сидел Дмитрий и смотрел на весело танцующие языки пламени. Те с удовольствием облизывали ткань с масляной краской. Валил едкий дым. Рядом на снегу лежало ещё несколько холстов, но те были без подрамников.
      — Дим! Ты что делаешь?.. Дима!
     Пожилая женщина бежала от дома.
     Добежав, стала голыми руками хватать снег и кидать в костёр.
      — Нельзя! Нельзя это! Зачем?.. Какой же ты!
     Дмитрий не шелохнулся. Всё смотрел, не отрываясь, на огонь.
     Несколько комков из снега прилетели в него и попали на лицо. Он лишь опустил голову.
     — Ты плохой!..
     Она встала с мокрым от слёз и таявшего снега лицом, махнула обессиленными руками вниз и пошла к дому. За ней шла Красава, у которой в пасти была обронённая женщиной на бегу шаль.
      — Ты плохой!..
     Дмитрий Петрович сжёг всё приготовленное и ушёл к себе.

     Днём следующего дня вышел из своего дома и направился к озеру. За ним последовал Король. Пёс выглядел понуро и провинившимся. Так они дошли по заснеженному льду к середине озера. Было далеко до каждого берега. Рыбаков не было почему-то. Дмитрий Петрович остановился, пёс — тоже. Собака не смотрела в его сторону.
      — Осуждаешь? Правильно. Но так надо, Король. Поверь, так лучше.
     Повернулся с закрытыми глазами к солнцу, которое пекло не по-зимнему и произнёс про себя: «Спасибо, Солнце! Спасибо, Светило, за жизнь! За женщину мою спасибо! За Милану! Ты всё знаешь…»
     В наступивший вечер остался у себя. Набрать СМС Милане не смог. И колокольчик не прозвенел. Короля кормить у него было нечем, а тот отказывался уходить к Милане. Старик пил в который раз чай, делясь печеньем с собакой.
     Утром постарался привести себя в порядок. Взглянул в зеркало. «Надо идти. Что я могу ей объяснить? Она и так знает, какой я чудовище… Надо идти. Она — человечище!»

     Дмитрий Петрович зашёл в дом. Милана Андреевна стояла у буфета и смотрела в окно. На плечах всё та же шаль, хотя в доме было тепло. Уютно… Сколько ж лет мужчина был лишён домашнего тепла, который может создать только женщина?! Это был дом, в который ему всегда хотелось побыстрее вернуться, едва покинув его.
      — Милана, здравствуй.
      — Здравствуй.
      — Милана… Я объясню сейчас. Тут всё просто. Это никому не надо. Тебе тоже. Детям моим и подавно. Я умру и будет проблема, что с моими картинками делать. Я насмотрелся на родственников умерших художников, которые носятся по выставочным залам с картинками в надежде сделать выставку, а то и с просьбой, купить. Получают отказы. Кто злится, кто плачет. Только драма и боль. Потом они идут в библиотеки, ещё куда, где есть хоть какие выставочные места. Чаще слышат отказ — не надо для выставок. Всё что можно было, раздарили, чаще — силком вручили. Если вдова любила супруга, то так работы и складируется в её квартирке при освобождении мастерской. В конечном итоге, всё оказывается на мусорке.
     Петрович замолчал. Тишина его тяготила. Пришлось говорить:
      — Не надо тебе этого. Я подобного и близко не хочу! Не должно у тебя такого быть… Прими как есть, Мила… Это просто раскрашенная ткань с моими потугами. Ей даже нет никакого применения. Конечно, со стороны это выглядит, скорее всего, жёстко. Но так уж у меня вышло. Я своё профукал…
      — Хватит! — оборвала Милана Андреевна. — Я не принимаю, как ты просишь, хоть и могла бы понять, но не буду! Не надо обо мне так заботиться! И живи долго, как уж получается. — Прошла к дивану, села. — И меня пойми, если сможешь. Мне это дорого. Я не знала с самого начала, что такое художник и продолжаю не знать. Но вы действительно не от мира сего. Но чтобы так делать?! Я такое никогда не приму и даже думать не буду, чтобы понять!
     Женщина замолчала и вновь тишина. Старик тихо и как мог помягче сказал:
      — Ладно. Зато я тебя понимаю и, поверь, мне хреново, что я сделал тебе очень больно. Но так надо…
      — Всё! Так надо, так надо!.. Сможешь себе еду подогреть? У меня сил нет и особого желания.
      — Смогу. Только Короля накормлю сначала.

      < - >

     У Миланы была привычка, правило: развешивать сохнуть постельное бельё после стирки на улице и затем утюжить чуть по влажному, когда шипит и парит. При этом в доме была сушильная машина. Вывешивать бельё на улицу зимой — такое постоянно; в тёплое время года — на её усмотрение. Всё было из детства: мама так поступала, как и многие другие женщины. Мила любила шипящий звук из-под утюга и запах влажного воздуха, наполнявшего комнату.
     Дмитрий не спрашивал причину, помогал с развеской и снятием подсохнувшего белья. Ему даже было забавно от процесса. Мужчине ещё и нравилось, так как возвращало в далёкое детство, где всё было беззаботно и замечательно.
     Из памяти всплывала картинка, как они с отцом или сестрой выходили на внутренний дворик с двумя тазиками белья и развешивали. Прежде надо было убедиться: есть ли свободные места для верёвки. Зимой весело собирать заледеневшее бельё! Это были «фанерки» разного размера, которые сложно проносить в пролётах подъезда. Из-за чего приходилось по несколько раз ходить туда и обратно. Постельное бельё являлось самой большой «фанерой» и с ней случались недоразумения.
     Квартира зимой наполнялась свежим запахом улицы, влажностью. Когда ему приходилось что-то гладить, то он превращал это в игру. Утюг становился боевым кораблём, который борется с водной гладью. Мальчишка иногда добавлял свои комментарии, команды и становился непосредственным участником этого сражения в дыму-паре.
     Мужчина окунался в детство, свои воспоминания и слышал этот запах улицы.

     Теперь же, на старости лет в его жизни появился иной запах у белья — запах от костра, гари.
     Милана Андреевна не смирилась с уничтожением им собственных работ на костре. Они только единожды поговорили об этом в тот самый первый раз и всё. Она не поднимала эту тему больше никогда. Сам же старик чувствовал, что супруга его слышать больше не хочет по этому действу.
     Как часто он сжигал? Может, раз в год, может, два. Ему казалось, редко…
     Женщина в таком случае специально развешивала комплект мокрого постельного белья на улице, на его половине. Могла добавить ещё футболки. Внешне походило: была стирка. Милана Андреевна чистое бельё смачивала в стиральной машине, отжимала. Несла на улицу, вывешивала. Для этого она натянула капроновую верёвку в два ряда за шеи безликих бюстов, установленными давно Дмитрием от нечего делать.
     Инсталляция выглядела комично. Душивших верёвкой героев где-то было жалко. Им доставалось по вине старика.

      < - >

     Напала как-то на него очередная хандра, депрессия. Задолго до Миланы. День, второй провалялся на кровати; на третий — решил через труд выползать из этого состояния. Начал из старых кирпичей, что несколько лет лежали сложенными у сарая, делать кладку в виде двух столбов, разнесённых друг от друга метров на пятнадцать. Предварительно, насколько смог вбил трубы в землю, лишнее спил болгаркой. Вокруг труб укладывал кирпич с раствором. Каменщик не каменщик, но постарался. По уровню клал.
     В сарае находились два бюста-близнеца с его халтур. Позвал Никанора помочь их водрузить.
      — Зачем ты это сотворил? — спросил тот после установки второго.
      — Пусть будут.
      — Маяками? Заблудшим морякам путь указывать к тебе?
     Их действительно хорошо было видно с воды.
      — Ага. Побелить ещё надо.
      — Справишься. Имена у них есть?
      — Нет ещё.
      — Окрестишь как-нибудь или Аркашку спросишь?
     Дмитрий забылся через труд от дурного настроения, а тут ещё и увлёкся своей затеей. Работы у него никакой не было в тот период, времени свободного — с утра до вечера. Немного подделал головы; где подтенил, чем придал им черты лица. Теперь в голубую даль озера и даже на тот далёкий берег смотрели мужественные лица двух неизвестных героев, очень схожих между собой.

      < - >

     Развешенное Миланой Андреевной недалеко от костра бельё предназначалось для его домика, где он иногда оставался переночевать или днём прикорнуть.
     По белью старик выбирал один из двух путей. Но не сразу! Жена хотела ему тем самым досадить — он не был против. Её такое поведение нисколько не раздражало Дмитрия Петровича. Наоборот: надеялся, это облегчает боль супруги.
     Её желание — бельё должно пропахнуть от сгораемого на костре — он удовлетворял полностью! Костровище не переносил подальше. Только после всего сожжённого он позволял себе снять бельё и унести в свой дом. Где сразу или на утро, начинал перестирывать. Запах от костра и того, что в нём сгорело наполняло пространство дома. Ночевал у себя.
     Перестиранное бельё на следующий день сушил на улице. Нюхал подсохнувшее. Окончательный вердикт на присутствие запаха гари устанавливала глажка. Испарения позволяли точно определить наличие амбре сожжения. Часто приходилось подобное проделывать дважды.
     У себя мог заправить постель и этаким бельём, а перестирать через несколько дней. Такой был его второй ход по белью. И в данном случае оставался на ночь у себя.
     Рано или поздно, это бельё приносил в их дом. Ему главное было: вновь простирать, просушить подольше на свежем воздухе от запаха костра и прогладить. Относил, клал в шкаф поверх другого белья.
     Несколько дней после всего разговаривали друг с другом через не могу, но всё со временем налаживалось.
     Без размолвок не прожить. Такова была одна из них…


      ЭПИЛОГ


     Внешне их жизнь, может, и не отличалась от многих других. «Внешне»…
     Жизнь за заборами.
     В давно наставшие времена никто тесных контактов не устанавливает, избегают. Они не знали о жизни соседей справа и слева, так и те о них. Все решают свои проблемы самостоятельно; праздники справляют в своём кругу. Как у Миланы Андреевны с Дмитрием Петровичем всё устроено, чем живут; про их знакомство и выстраивание отношений двух взрослых людей, совместной дорожки, жизни путь — знали единицы: родные, близкие друзья. Собственно, как и у всех.

     Почти двадцать пять лет совместной жизни. Очень взрослыми начали путь, который до этого выкладывался самостоятельно с мыслями, желанием и движениями к точке «Вместе». Через ошибки и опыт, которых хотелось не иметь, но так случилось. Каждый делал свой анализ и вывод. Нельзя утверждать, что подготовили себя в достаточной степени к тому, чтобы войти в чью-то жизнь и принять в свою. Много вопросов без ответов. Сомнения… Пришли в день, с которого пошли вместе. Не по гладкому и светлому пути. Но свет был: различного свечения, яркости, оттенка — зависело от них и каждого в отдельности.
     В определённые периоды своего многолетнего одиночества и женщина, и мужчина задумывались над этим; старался быть честным перед собою в рассуждениях по своему характеру, привычкам. Присутствовало внимание к себе, открытость, искренность в беседах с самим собою, рассуждениях…
     Что там ещё можно перечислить? Что во главе? Желание быть рядом с человеком и до самого конца теперь? Пожалуй. И «мозгобойня»! Своей головы, а не той, чья рядом. Значит, бережное отношение ещё, кто выбран.
     Оба подолгу обдумывал вопрос: быть всё же рядом с человеком или оставить всё как есть? Мысли по спутнику жизни, пути-подходы к союзу — у каждого свои и разные, и в чём-то совпадающие. Пусть неразборчивые, но хватало перекрывать серые зоны искренним желанием для сближения.
     В результате: чувство ответственности за день сегодняшний и их совместное будущее в равной степени легло на каждого.

     Женщина определяла свой путь к человеку, жизни вместе и окунулась в неведанное, но решительно и с твёрдым убеждением: именно так и надо идти. Не позволяла себе отступать ни на шаг в ситуациях, которые с каждыми бывают при налаживании отношений и в дальнейшей совместной жизни.
     Критически — по себе самой — рассмотрела личный неудавшийся семейный опыт. Заострила внимание на тогдашних «хотелках», присутствия их в голове, озвучивании. Прошлые свои требования, даже не мечты, по мужчинам — обобщила, заперла в клетку, посчитав хламом ненужным.
     И лишь после решила: надо здесь и сейчас начинать действовать. Как? Что-то смогла себе самой определить; настроиться, найти в себе решимость.
     Взвешенно рассмотрела материальное благополучие, дала оценку: за счёт чего и с помощью кого оно было достигнуто. Помнила годы бедности не из страха — а дабы не заноситься, не возноситься над людьми; считать копеечку и тратить должным образом.
     Деньги многое могут чего дать. Но и отнять!
     Не втянулась в круговорот финансовой гонки, бесконечного зарабатывания денег. Поняла — это уносит и здоровье, и упускаются, пропущены моменты какой-то иной счастливой жизни. Да, она могла бы ещё больше зарабатывать. «Но зачем? — не раз спрашивала себя. — Куда и для чего?» Самолёт, яхту ей не купить. Суть всей этой финансовой лихорадки: ты работаешь на тех, у кого б-О-льшие деньги. В могиле карманов нет. Зачем всю жизнь ставить на кон по зарабатыванию денег?
     Тратить надо с умом — замечательное правило для их сохранения. Себя любить не только сделанной покупкой, а ценить труд и время, которые были потрачены на это — и от чего-то отказаться, не расстраиваясь ничуть при этом.
    Не была богачкой. Состоятельной — да. Рациональной. Не показушной. Другие, имея столько же, жили скупее, прибеднялись, чего-то боялись.
     Определила: сейчас ей вполне хватает на пять-семь не бедных жизней. «А вдруг? Случись что!» Отрезала: нечего хвататься за это «а вдруг»! Если и накроет, то не её одну. Тогда и будет решать.
     Финансам своим женщина нашла место, которое присутствовало, но никак не давило с её стороны на мужчину! Избавить человека от самоистязания по деньгам невозможно было никоим образом. Но находила слова по надобности, сама мучилась с этого. Ей хватило ума для должного выстраивания семейной жизни по имеющемуся факту, соответствующего поведения; выдержки, сдержанности, такта.
     Женщина вела своего мужчину за собою по этой иногда пустыне, иногда среди болот и тёмного леса, находя выходы к солнечным цветущим полянам, на которых старалась задержаться как можно дольше.
     Шла следом за ним, когда он знал, куда путь ведёт.
     И терпение! Велик тот, кто владеет им!

     Что он?
     Мужчина желал быть с женщиной. Хотел и даже очень, но жёстко отнёсся к себе. Вынес приговор, что останется один, раз не может финансово обеспечить даже свою жизнь. И художник! Какой-никакой, но художник. «Не от мира сего». Какая может быть женщина художника — вопрос.
     Ему было трудно одному по причине — не желал одиночества! И считал: бессилен изменить одинокое существование — добивая себя тем самым.
     Мало от чего в себе смог избавиться до прихода женщины — больше думал и задавался вопросами. Когда появилась Милана Андреевна, то на многие прежние «но», «а если», «каким образом», находились спрятанные в нём, глубинах сущности до этой поры рычаги давления по себе самому и даже устранения тех, которые ранее не поддавались изменениям, не то что, устранению.
     Бывал вспыльчив, говорил резко; необоснованно и жёстко отвечал Милане категоричным «Нет!» или «Да, я так думаю!». Вскоре осознавал дикость своего поведения. Хотелось убежать к себе и биться головой о стенку. Заставлял остаться, извиниться и просил снова попробовать обсудить предложение; стремился понять. Не всегда получалось. Чаще уходил к себе; обдумывал с разных сторон; пытался на её место встать. Когда заключал: она не права — тут мужчина не мог ссылаться на всё, что привнесла она в его жизнь. И не делал этого, и не менял своего решения.
     Нельзя изменять себе в главном, подстраиваясь под кого-то, пусть это даже самый близкий и родной тебе человек, которого любишь. Ты не идеален, как весь Мир и все в нём. Пусть такая, но это твоя жизнь и её ты проживаешь не ради кого-то. Это всё по «большому счёту», что называется. По самому большому счёту к твоей личности, твоего «Я».
     На самотёк не пустишь разногласие — чревато. От этого чаще происходят многие дрязги и расставания. Начнёшь в себе откладывать — такое будет лишь копиться, убивая изнутри. Проговорить сложные моменты надо обязательно и всё же помочь человеку разобраться или искренне согласиться в правоте его суждений. То — мудрость жизни, человека…
     Но что-то в совместной жизни появилось ношей, которую взял и понёс, не жалуясь, старясь не показывать этого. Осознавал — это семейная жизнь. Ни у кого она не бывает ровной.
     Дмитрий любил Милану, а себя часто ненавидел. Всё за то же себя клял: нищету свою, где-то и за характер. Не так часто улыбался своей женщине. К большому сожалению. Но искренне светились влюблённостью глаза; под лёгким прищуром виднелось самое большое чувство. Она сразу такое заприметила, забирала к себе и лелеяла. Для неё это были дорогие мгновения и душевные эмоции бальзама жизни.

     Любовь… К ней не прилипает ложь, эгоизм.

     Женщина боялась услышать его признание в любви. И в начале, и в дальнейшие годы. Ей казалось, произнеси он «Я тебя люблю» — и у них всё разладится.
Прошли и шли через разное, а были — главное — вместе и счастливы с этого. Не характеризовала, не давала оценки имеющемуся, а была рада, что всё у неё получилось по мужчине и такого вот встретила. Какого? Да, сложного, но интересного, со своим миром.

     Он?
     Что-то ему мешало сказать, признаться ей: «Я люблю тебя». А хотел и не раз. Искренне. Думал над этим. Спрашивал себя: «Может, всё из-за этих денег? С ними бы я выпалил и очень быстро. И это точно было б преждевременно, больше на эмоциях. Художник, ёлы-палы! Тонкая натура, трепетная лань… Как там у других? А ей? Такое ощущение, что ей этого и не надо. Не знаю…». Не разобрался толком. А надо было?

     Так и шли рука об руку дорогой одной с двумя колеями к горизонту, который то приближался, то отдалялся…

      < - >

     Похоже, все различия между мужчиной и женщиной кем-то специально оформлены. Для чего? Для того небесного Покровителя; для какой-то, возможно, иной жизни после смерти? В этом: в борьбе, в изменении себя, умении с близкими находить пути-решения — заключается смысл жизни?