Евлампий

– Здравствуйте, агента вызывали, – раздался голос из трубки.

– Вызывал.

– Буду у вас в половину третьего. Вам удобно?

– Вполне, – сказал я.

– Ждите.

В трубке раздались гудки. Я посмотрел на экран. С экрана на меня смотрела заставка: полосы чёрные и белые.

У меня как раз была чёрная футболка.

Я проиграл. Не то чтобы сто рублей или сто тысяч. Я проиграл столько, что жить мне не хотелось. Настроение было дрянь, ситуацию ещё усугубляли экзистенцы – философы-деконструкторы, те, кто объявил, что Бога нет, и те, кто подхватил эту глупость, крича, что мы его убили. Хоть я и понимал, что мы не способны, что кроме себя мы можем убить планету, ну может, пару, но не Бога. Но всё равно где-то в глубине души скреблась мысль: а может… всё-таки это мы? Но я её отгонял.

После попытался привести себя в чувство йогой, возлияниями, ночными путешествиями – окончательно расшатал свои нервы. И вот, слоняясь по сайтам личностного роста и психологических тренингов, я набрёл на рекламу этого агентства.

Написано было просто: «Агентство. Помогаем в безнадёжных ситуациях. Решаем вопросы. Выполняем желания».

«Дурак», – сам о себе подумал я, но мозг был с этим не согласен. Дурак или не дурак, а проверить стоит. Мой мозг сдался, и я заполнил заявку.

– Дззынь… – зазвучал писклявый звонок. – Дззззынь.

Я надел тапки и, подойдя к двери, посмотрел в глазок.

На лестнице стоял молодой человек в чёрном костюме и белой рубашке с чёрным галстуком. «Похоронный агент», – подумал я. Но тут же отогнал эту мысль.

– Кто?

– День добрый. Агентство «Счастливый клиент» приветствует вас.

Молодой человек за дверью поправил сбившуюся набок прядь волос.

«На мошенника не похож», – подумал я, будто бы я знаю, какие они есть на самом деле.

Я щёлкнул замком и открыл дверь.

– Евлампий, – улыбнулся широкой улыбкой агент и протянул руку.

– Через порог не здороваются. Проходите, – сказал я. – Я тут немного приболел.

– Ничего страшного, – сказал агент. – Нас болезни не берут.

– Проходите на кухню, – сказал я. – Чай будете?

– Буду, – кивнул Евлампий и как-то по-свойски, будто был у меня дома не раз, направился к плите. Я даже не успел показать, где что лежит.

Пока закипал чайник, мы сидели молча. Он разглядывал мои книги. Я разглядывал его. Молодой, лет двадцать восемь – тридцать. Лицо бритое, обычное, даже скучное. Таких в метро полный вагон. И только глаза… В глазах была какая-то умиротворённая спокойность. Как у человека, который уже всё видел и ничему не удивляется.

– Евлампий, – сказал я, чтобы нарушить тишину. – Редкое имя. Родители любили пошутить?

– Может быть, – улыбнулся он. – А может, знали что-то, чего не знаю я.

Чайник закипел. Я заварил пакетированный «Принцессу Нури» – другого не было. Поставил перед агентом кружку с отколотой ручкой.

– Спасибо, – сказал он и даже не поморщился.

– Так, – я сел напротив. – Какое у вас ко мне дело? Вы же не просто так чай попить пришли? Вы же выполняете желания? В рекламе так было написано.

– Было, – подтвердил Евлампий. – Но вы анкету заполнили, а поле «желание» пропустили. Поэтому мы с вами и связались. И мне поручено лично узнать ваше желание.

– А что там писать? – спросил я. – «Верните мне смысл жизни»? Звучит как диагноз. «Убейте всех философов, писателей, художников» – мелко. «Сделайте так, чтобы я снова мог радоваться утру» – это вообще к психотерапевту, а не к вам.

Евлампий подул на чай, отпил, затем посмотрел на меня тягучим спокойным взглядом.

– Понимаете, – сказал он негромко. – У большинства людей проблема не в том, что нет желаний. Их слишком много. И все кричат: хочу, хочу, хочу. А у вас – пустота. И это пугает не вас. Это пугает нас.

– Кого – «нас»? – спросил я.

Он не ответил. Только чуть наклонил голову, будто прислушивался к чему-то у меня за спиной.

– Я задал вопрос, – напомнил я.

– А я не обязан отвечать, – мягко сказал Евлампий. – Моя работа – слушать. И исполнять. Одно желание. Последнее. Вы понимаете, что это значит?

– Последнее в каком смысле? – спросил я, хотя уже догадывался.

– В прямом, – сказал он. – После исполнения у вас больше не будет желаний. Ничего не захочется. Ни чаю. Ни встать с кровати. Ни вздохнуть. Вы станете… свободны. Абсолютно. Мы не просто джинн или рыбка – это всё болтовня. Мы организация серьёзная.

У меня ёкнуло что-то внутри, и мне показалось, что он услышал это, но промолчал. И я молчал. Наступила тишина. За окном проехала машина. Где-то наверху засверлили – сосед. Он вечно что-то сверлит по вторникам, аккурат в часы тишины, нарушая закон. Я было хотел возмутиться, но подумал, что Евлампий может принять это за желание.

Мысль билась птицей, попавшей в клетку.

«Денег?» – но если оно последнее, зачем мне деньги?

«Здоровья?» – Смешно. Последнее желание покойного – здоровье.

«Узнают, засмеют…» – Да что со мной? Кто узнает?

А может Он? Может, Ницше ошибся, и Он здесь, со мной?

Мысли гнались наперегонки, одна бежала, подгоняемая другой.

Евлампий сидел тихо. Не шевелясь.

Я посмотрел на свои руки. Обычные руки. Не очень чистые.

– И вы предлагаете мне сейчас придумать желание? – спросил я. – Прямо на коленке? Пока чай не остыл?

– Я предлагаю вам подумать, – сказал Евлампий. – У вас есть время. Пробьёт половина третьего – я уйду. И вернусь только тогда, когда вы будете готовы назвать желание. А готовы вы будете ровно один раз в жизни. И это будет тот самый момент, когда вы перестанете бояться.

Он встал.

– Чай вкусный, – сказал он. – До свидания.

– Евлампий, погодите. – Я тоже встал. – А если я не захочу загадывать?

Он уже шёл к двери. На пороге обернулся:

– Тогда мы встретимся ровно через год. В тот же день. В то же время. И вы будете точно так же сидеть на этой кухне. С тем же чаем. С теми же мыслями. Только ещё на год старше и ещё на год пустее.

– Это шантаж? – спросил я.

– Нет, – улыбнулся Евлампий. – Мы клиентов не шантажируем. Нам это зачем?

Дверь закрылась. Я остался стоять в прихожей, глядя на чёрные полосы на экране телефона.

И почему-то мне стало чуть легче.

Не от того, что появилась надежда. А от того, что появился срок.

Да, я, сам того не осознавая, закрыв дверь за Евлампием, обрёл срок. Что говорить, конечно, срок – это то, что давит на нас. Сначала как далёкая-далёкая дымка из смутных страхов, потом она потихоньку обретает форму и наконец становится осязаемой. Время можно потрогать. Да, и это не всегда приятно. Старость не всегда приятна. То есть это неизбежность, а тут год. Вроде бы когда он ещё закончится, но мы же знаем: в сутках 1440 минут, в годе более пятисот тысяч. Я впал в ступор и тупо смотрел на стрелки, которые вращались, отнимая у меня минуты.

От ощущения потери чего-то важного, чего-то, что делает меня собой, у меня на лбу выступила испарина.

«Время уходит», – стучало в мозгу. «Пока я здесь стою, время уходит. Просто, банально – в песок. Пока я стою и пытаюсь найти смыслы, я теряю что-то главное. Я теряю себя, растворяясь в этих минутах, как сахар в воде».

Я стряхнул с себя оцепенение.

Мне было пусто и тоскливо до Евлампия, мне стало страшно после, но тогда у меня не было цели. А сейчас есть. Я должен подготовиться к нашей встрече.

И я взялся. Я читал Деррида и Сартра, Платона и Гегеля, Ницше и Хайдеггера. Каждый день отмечал в календаре. Каждый день делал заметку о полученном знании. Я читал священные тексты, Толстого, Достоевского. Я хотел понять, что я могу попросить в этой последней просьбе. И что такое желание. И как мой мозг руководит мной.

И когда на календаре остался один день, я понял, что попрошу.

Он пришёл точно. Звонок. Дверь. Он совсем не изменился. Тот же галстук. Та же прядь волос. Я постарел, а он нет – совсем. Будто был у меня пять минут назад, вышел покурить и зашёл.

– Готов? – спросил он холодно, отрешённо.

– Готов, – ответил я.

Я взял лист и написал то, что понял. То, что осознал.

«Чтобы мир оказался иллюзией».

Просто и без дураков.

Евлампий прочитал. Не сказал ни «это невозможно», ни «подумайте ещё». Прочитал и посмотрел на меня. В глазах его была тоска.

– Это желание, – спросил он наконец, – отменяет само себя. Если мир – иллюзия, то и вы иллюзия. И я. И желание. И некому будет щёлкать пальцами.

– А вы умеете щёлкать пальцами? – спросил я.

– Нет, – сказал Евлампий. – Это фигура речи.

– Всё фигура речи, – возразил я.

– Ну это у вас, – парировал он.

Евлампий взял лист аккуратно двумя руками.

– Последний вопрос, – сказал он. – Вы правда хотите, чтобы ничего не было? Ни этой кухни. Ни чая. Ничего. Даже того, чтобы вы сами о себе вспомнили? Что поняли, что осознали? Если мир – иллюзия, то всё не более чем искажённая игра воображения.

Я посмотрел на кружку с отколотой ручкой. На свои руки. Обычные, не очень ухоженные.

– Да, – сказал я. – Если Бога нет, то зачем это?

Евлампий кивнул.

– Тогда закройте глаза, – сказал он.

Я закрыл глаза и погрузился в тишину. Просто в глухую, гулкую, мёртвую.

Подождал пять секунд. Десять. Потом открыл глаза.

На кухне никого не было.

Лист бумаги лежал на столе. Пустой.

Я смотрел на него и почему-то не чувствовал ничего. Ни облегчения. Ни разочарования. Ни страха, что сейчас что-то начнётся или не начнётся.

Я просто сидел.

Потом встал. Вылил холодный чай. Вымыл кружку. Поставил в сушилку.

На экране телефона переливались белые и чёрные полосы, они танцевали. Я выключил телефон и лёг спать.

Утром – если это было утро – я проснулся. За окном ехали машины. Сверху снова что-то сверлил сосед. Чайник закипал сам собой, потому что я его включил, сам того не заметив.

Я налил кипяток в кружку.
 Отколотая ручка нагрелась, как обычно.

И только когда я сделал первый глоток, я подумал:

«А он вообще приходил?»

Но отвечать было некому.

И мне, честно говоря, уже не хотелось знать.