Учение о Двоице 63. Юлиана Нориджская

Раздел I: Богословие (теоретическая часть)

63. Юлиана Нориджская -- голос, назвавший Христа Матерью

Она родилась в Англии середины четырнадцатого века,
в мире, который трещал по швам от чумы, войны и голода.
Чёрная смерть косила города, Столетняя война выжигала поля,
а церковные соборы спорили о папской власти.

В этом аду, где небо казалось медным,
а земля -- бездонной могилой, жила девочка,
о которой мы не знаем даже имени.

История запомнила её как Юлиану Нориджскую,
но это было лишь имя святого покровителя церкви,
у стен которой она провела почти полвека в крошечной келье,
лицом к алтарю, спиной к миру,
и название старинного английского городка,
где находилась эта церковь.

В 1373 году, когда ей было около тридцати,
Юлиана тяжело заболела;
её соборовали, считали умирающей.
В предсмертном бреду, на грани между этим светом и тем,
она получила видение -- шестнадцать откровений
о страстях Христовых.

Она видела Крест, истекающий кровью,
и лицо Спасителя, искажённое мукой,
но в этой муке она увидела не гнев, не возмездие,
а нечто иное -- бесконечную, изнемогающую нежность.

Она выжила. И, оправившись от болезни,
затворилась в каменном мешке при храме,
чтобы тридцать лет перемалывать в сердце то, что ей открылось.

Результатом этой тридцатилетней внутренней работы
стала книга "Шестнадцать откровений Божественной любви" --
первый богословский трактат на английском языке,
написанный женщиной.

И это не просто исторический курьёз.
Это голос, который заговорил о Боге языком,
которого до него не слышали: не языком схоластики,
не языком юридических приговоров и выкупных платежей,
а языком материнской утробы, родовых мук и грудного молока.

Главное прозрение Юлианы умещается
в одном дерзновенном утверждении: Христос -- это Мать.
Не метафора, не поэтическое украшение,
а онтологическая реальность.

Она пишет, что как женщина зачинает, носит и рожает дитя,
так и Христос зачинает нас в Своём теле,
носит в муках Креста и рождает в жизнь вечную.

Она различает три акта этого Божественного материнства:
первое -- основание нашей природы,
когда мы были созданы во Христе;
второе -- искупление, когда Он родил нас из боли,
истекши кровью и водою;
и третье -- постоянное вскармливание,
когда Он питает нас Собою в таинствах и молитве.

Для неё крестные муки -- это не кара, а родовые схватки.
Из Его пронзённого бока вытекает не просто кровь и вода,
а молоко, которым Он кормит Свою новорождённую Церковь.

Это богословие шокирует до сих пор.
Но Юлиана не эпатирует -- она молится.
Она никогда не отрицает Отца; она лишь восполняет отца матерью,
потому что любовь Бога слишком велика,
чтобы уместиться в одну Ипостась.

Она пишет: "Бог -- это Мать, так же истинно, как Бог -- это Отец".
И добавляет: "Я не говорю, что Отец есть Мать,
но что материнство Бога открывается нам в лице Сына".
Иными словами, она не разрушает Троицу,
она расширяет её до человеческой полноты.

Но её богословие не было бы таким пронзительным,
если бы не его главный итог: всеобщая надежда.
Юлиана дерзнула сказать то,
что церковь её времени считала ересью, --
что все люди будут спасены, что ад не вечен,
что зло не имеет последнего слова.

В видении она спросила Господа о судьбе грешников,
и услышала голос, который сказал:
"Всё будет хорошо, и всякая вещь будет хорошо".

Этот ответ она вынашивала десятилетиями, понимая,
что он противоречит суровой доктрине,
но не в силах отречься от него,
потому что он был дан ей не рассудком, а любовью.

Она не отрицала реальность греха -- она сказала,
что преодоление его необходимо для становления человека,
как необходимо падение в утробу,
чтобы научиться кричать о спасении.

И что в конце концов грех будет не наказан, а исцелён,
превращён в пепел, из которого Бог соткёт новую ткань бытия.

Это попущенное Богом, неизбежное условие роста нашего духа,
когда через болезненное падение души в земные испытания
он возносится в славу Всеединого Отца.

Литературное значение монахини не менее значительно,
чем богословское.
Она писала на среднеанглийском в ту эпоху,
когда латынь и французский считались
единственно достойными для серьёзной мысли.

Её язык -- живой, образный, почти детский в своей прозрачности --
создал новый литературный регистр:
исповедальный, интимный, но при этом вселенский.

Её фраза "Всё будет хорошо, и всякого рода вещи будут хорошо"
стала крылом, на котором взлетели многие поэты и писатели --
от Томаса Элиота до современных романистов.

Она не учительствовала, она свидетельствовала.
И в этом свидетельстве английская проза впервые обрела
женский голос -- нежный, но непоколебимый.

Она умерла глубокой старицей около 1416 года,
пережив чуму, войны и смену королей.
Её келья давно разрушена, но книга сохранилась.
В ней -- почти шесть столетий тишины, молитвы
и той удивительной уверенности, что мир не брошен,
что Бог не безразличен, что Он родит нас из тьмы,
как мать рождает младенца из боли и крови.

Сегодня, когда мы ... ищем утраченный женский лик Божества,
когда говорим о двух началах, о Тетраде, о водах и крови,
откровение этой инокини звучит не как архаика, а как пророчество.

Она была первой в истории Англии, кто произнес эти слова,
и она не была сожжена, не была осуждена -- она была услышана.
И это, может быть, чудо, большее чем все её видения:
что Церковь, столь часто глухая к женскому слову,
на мгновение припала ухом к келье затворницы
и услышала в её шёпоте голос Святого Духа.

Вопрос, который Юлиана оставила нам, звучит и сегодня:
готовы ли мы принять Бога не только как Отца, но и как Мать?
Готовы ли мы увидеть в крестной муке не кару, а роды?
Готовы ли мы поверить, что всё действительно будет хорошо?
Она не даёт ответа -- она даёт доверие.
И этого, быть может, достаточно.

**