Силезские пересуды. Пан Лещиньский. 5

          Вернулись мы поздно. В свете полной луны при тёплой погоде торопиться к себе не хотелось. И, к чему? Завтра у практикантов свободный день, а у меня всего лишь мелкие обязанности. Мы поднимались и спускались по дороге холмом,  кружили у единственной запруды и восхищались игрой лунного света, пробивавшегося сквозь густую листву деревьев на гладь воды. Иногда Элишка забавляла меня смешным акцентом своих наблюдений. Тепло её рук и близость её тела передавались мне невыразимой сладкой истомой.  Да, вздыхаю, было сладко. Но сентябрь есть сентябрь, к часу ночи похолодало.
          -Лучше бы нам пойти уже. Да, Оленич? – проронила она, когда мы  в очередной раз  поднимались к смотровой площадке.
          -Мне так нравится слушать твой голосочек, что если бы ты оставила его при мне я бы тебя тут же отпустил, - нисколько не соврал я.
          У дома женской части нашей колонии мы убедились, что света в комнате «Грымзы» нет и я тихо отворил дверь узкой парадной ключом подруги с намерением проводить её хотя бы до лестницы второго этажа.
          Элишка позволила войти на тёмную лестницу, затем остановила меня, прижала свою ладонь к моему рту, тут же отвела её, сделала быстрый поцелуй и вновь прикрыла мой рот ладонью.
          Увидев, как я качаю в сожалении головой прижала палец к своему рту и тут же шутливо погрозила им, подтвердив едва различимой в темноте улыбкой.  От радостной шалости забилось сердце, мне казалось, что поднимись я с любимой до самой квартиры, я прикоснусь к какой-то новой, более тонкой тайне. В голове носилось невесть что, но у моей девушки голова ещё работала.
          -Иди же! -шепнула Элишка.
          На улице я бросил взгляд на окна её этажа и из опасения подвести девушку поспешил к себе безопасной стороной улочки.

           Вернувшись, я увидел воткнутый в щель двери конверт и уже по цвету сообразил- от пана. Мне никак не хотелось мешать чувства, хотелось продлить очарование и негу ночи, и я отказал себе в надобности распечатывать письмо.
   Утром из письма Лещинского я узнал о его просьбе отправиться с ним сегодня в Ченстохово.
  «Понятно, что пан надеется на моё участие в поездке. Несомненно. Просьба его так и излагается: в высшей степени важно. Что ж, уважим пана.»
  Лещиньский прислал за мной извозчика, с которым я добрался до больницы, чтобы взять там бумаги с расчётом заняться делами уже в пути. Оставив записку Мочалову отправился на станцию, где в кондитерской меня уже ждал пан. До поезда было около часа.

          -Простите меня, милостивый государь, - вместо приветствия начал пан. -Без Вас мне столь трудное дело никак не решить. Вы могли бы стать моим спасителем. Вы и есть мой спаситель… Воистину так, как говорят у вас.
          Он наконец снял шляпу и перчатки, но вместо того, чтобы просто подать руку крепко сжал мою и предложил устроиться за столик в кондитерии.
          -Я вынес впечатление, пан Оленич, что только Вам я могу довериться. Только Вы можете понять волнение, с каким вхожу я в этот наш разговор, - попробовал продолжить он, но тут же умолк.
          Перебивать или как-то поддерживать его я не стал, видно было, что повод для встречи неординарный. Тут служитель кондитерии, с которым у Лещиньского, по-видимому, уже был уговор, принёс воды. Пан остановил его намерение разлить по бокалам и налил сам нам обоим по сельтерской. Руки его при этом не дрожали, но по началу речи я понял- пан действительно волновался.
          -Видите-ли, господин Оленич, - решился наконец он. – Особа, о которой Вы догадываетесь, и я вошли в такие отношения, за которыми либо складывается союз, либо… Вы, понимаете… Так вот. Мы с пани Огинской... решение её, а я могу засвидетельствовать, что целиком его разделяю, решили заручиться поддержкой перед святым образом.
          Безо всякого труда было понятно, что пан повторит мне то, о чём уже говорила моя Элишка. Но я не стал обнаруживать сие, а только лишь удобнее устроился на стуле.
         -Мы решили, а пани Огинская дала понять, что для неё добрый знак Богоматери важнее обручения. Для неё это как, это как… это свято. Нет, разумеется, всё будет в наших традициях, но я должен поклониться нашей святыне… я не сказал: Ясногорской Богоматери. Это святыня, которую чтит каждый истинный католик, будь он из Великой Польши или из Галиции. У нас в Силезии её тоже чтут.
         Я опять промолчал, всё это было понятно и без его слов.
         -Но, должен Вам сказать, пан Оленич, господин Оленич, - он впервые за всё время поправил себя в обращении ко мне и в своей излюбленной манере выдул чёлку на лбу, и то, и другое опять-таки выдавало его волнение, -должен сказать, что я не стал посвящать своих родителей.
         Он перешёл на родных, объяснив, что родители его были бы, как он уверен, за брак, но есть несколько условностей и причин, в том числе и неминуемый отъезд Агнешки по завершении практического курса, что вынуждают его торопиться.
И это последнее тоже было понятно, но мне показалось, что пан чего-то не договаривает. В кондитерию в этот момент стали набиваться пани и фрау, национальность которых я различал уже и по цвету платьев, старый чех в затёртом сюртуке, и кто-то из малознакомых по клинической части из немцев. Стало неуютно. Мы вышли на деревянный перрон, где кроме катающихся на смешных бисеклетах и станционного служащего боле никого не было. Поезда тоже пока не было, но не по причине опоздания, а, как объяснили нам позже, по смене расписания на осень. Пауза затягивалась. Катающиеся вытеснили нас с перрона и, чтобы не входить в здание станции, мы под недовольный вид служащего забрались на какую-то конструкцию при ней.
         -А как Ваши дела? - задал Лещиньский вопрос, который я менее всего хотел бы от него услышать.
         -Всё также. Радуемся друг другу и, вкупе, жизни как таковой. Кто её знает, какая она будет через год, через пять?
         Пан, по-видимому, ждал продолжения, но не по причине интереса, это я понимал, а чтобы не говорить самому. Но главного я от него пока не услышал: зачем ему в поездку в Ченстохову понадобился именно я.
         О чём же я мог ему сказать? Уж точно не о том, о чём думалось. А думалось о вспомненных вдруг мною необыкновенных молочных поцелуях Элишки. Поцелуи её всегда почему-то отдавали молоком и именно это вспомнилось мне сейчас.
         Лещиньский почувствовал, что на тему наших с Элишкой отношений желания говорить у меня нет, а к другим темам его нынешнее состояние не располагало.
Наконец на станцию въехал состав. Мы с паном и другие пассажиры терпеливо ожидали разрешения войти в вагон. Оказалось, что знакомый немец устроился в наше купе в вагоне второго класса. Стало очевидно, что разговор при таком соседстве лучше не продолжать. Немец, однако не мог не обратить внимания на то, что пан воспротивился, когда я пытался взять билет на себя. Его внимание в свою очередь заметил Герберт и в итоге мы ехали в полный тишине, разбавляемой глухими голосами из соседних купе и скрипом вагонов на крутых поворотах, которые поезд преодолевал осторожно и будто бы с неохотой. Я погрузился в свои бумаги, чему был рад.
К моей, и наверное, к радости пана, немец вскоре освободил нас от своего присутствия на какой-то станции.
          -Не сказал я Вам одного, дорогой пан Оленич, - воспользовался Лещиньский в тот момент, когда вслед свистку кондуктора тронулся поезд с той станции, на которой нас покинул немец. -Почему я обратился именно к Вам. Всё дело в том, что… что…
          Тут уже стало окончательно ясно, что у пана что-то на уме такое, в чём ему сознаваться мне не хочется, а будь это в его силах, то и себе самому…
          -Герберт, - решил упростить положение пана я простым обращением. -Я всё понимаю.
          Герберт дважды выдул чёлку своей причёски домиком и поблагодарил меня.  Он сложил ладони, бросил взгляд вверх, прошептав своё Богоматери, что он теперь делал чуть ли не ежечасно и откинулся на спинку сиденья, а я вновь занялся делами по практике. Поезд прибыл ближе к вечеру и мы вполне могли успеть в костёл, высокий шпиль которого было видно ещё со станции. Но вместо этого пан предложил устроиться в знакомой ему гостинице. На моё робкое возражение он ответил кратко:
          -Так будет лучше. И, к тому же, можем не успеть к поезду.
Последнее мало походило на правду, об отбывающем поезде я осведомился сразу по прибытию. Но было другое, я полагался на спутника и не успел уточнить времени приезда в Валденбург. Время могло быть неудобным для нас обоих и я, памятуя об особом состоянии Лещиньского, согласился.
          Устроившись в разных номерах крохотной гостиницы и условившись встретиться за завтраком в номере пана (общей столовой не было) мы расстались. Пан остался в своём номере,  я же отправился знакомиться с городом, который еврей, хозяин гостиницы называл местечком. Местечко было достаточно унылым по сравнению со всеми прилегающими к Валденбургу селениями. Буковых лесов и красивых холмов здесь не было, дороги у города были обсажены деревьями со странными шарами на ветвях, которые в народе, как я знаю, называют «ведьмиными мётлами». Приходилось слышать о том, но не знаю- верить ли, что сие свидетельствует об избытке угольной сажи в воздухе. Дома были в большинстве своём двухэтажными с черепичными крышами, не столь опрятными как в Бреславле или Валденбурге, но что сближало с последними - без мусора и нечистот на довольно широких и пустынных по преимуществу улицах.
          Разумеется вышел я и к главной достопримечательности края -костёлу. Легко понимаю паломников, стремящихся к этому чудесному храму, напоминавшему также и замок. Издалека он влёк своим силуэтом, а вблизи вдруг давал возникнуть смутному ощущению, что внушительность и великолепие внешнего вида здесь вовсе не главное. Помогали этому и паломники, длинной вереницей медленно двигающихся к храмовой браме -барочного рисунка каменным воротам. Одна из паломниц, одетая в строгого покроя дорогое платье женщина чуть старше средних лет, завидев меня повернулась к своему провожатому и что-то тихо сказала ему. Человек, мужчина пожилого  возраста, и как я решил по его одежде -из прислуги, отделился от очереди и подошёл ко мне.
         -Добрый день, пан, -обратился он на польском.
         -Добрый, добрый, -ответил я на своём.
         Человек на секунду задумался и быстро нагнал свою госпожу в очереди. Теперь уже сама женщина строгой мелкой походкой подошла ко мне и обратилась на русском с приятным акцентом:
         -Добрый день, пан хороший. Вы из России?
         Я подтвердил. Тогда она что-то достала из своей кожаной сумки в тон платью. Это был  крохотный свёрток из белого батистового платочка.
         -Не будет ли любезен пан положить вот это, я скажу куда.
         Она развернула платок и предъявила великолепный гранатовый браслет с серьгами крупного граната. На мой немой вопрос она ответила таким тоном, что не исполнить просьбу, даже если бы это было что-то чересчур странное, я бы не смог.
-Это подарок моего дедушки на пятилетие свадьбы его жене. Дедушку сослали в Сибирь в шестьдесят третьем и он так и остался там, в Иркутске. Он приезжал как-то, но уехал обратно к молодой русской. А у меня сын тяжело болеет, если Вы, -она отделила серьги от браслета и протянула его мне, - сделаете вклад от имени Марека буду Вам чрезвычайно признательна.
         -Но я буду в косчеле только завтра, - на великопольский манер предупредил я и представился.
         -Бардзо, - улыбнулась дама, изящно вручила браслет и поспешила к пожилому мужчине, так как очередь польки подошла к порталу костёла.
Услышав наш разговор, ко мне, терпеливо выждав его окончания, подошли двое поляков двадцати или двадцати двух лет.
        -Пан не хочет пройти в косчел? Тут общая для нас, католиков, и всех православных, святыня, -обратился с сильным акцентом один из них.
        -???
        -Да, да, уверяем. Пан не хочет зайти?- с таким же акцентом поддержал второй поляк.
        Я объяснил, что как раз за этим мы с товарищем-поляком и приехали, но будем завтра утром. Молодые поляки выказали удовлетворение и  с достоинством удалились внутрь храма безо всякой очереди.
         Даже не обойдя и внешней стороны костёла я направился искать бакалейную лавку в предположении, что в маленькой гостинице меня по обыкновению будут кормить едой ямщиков- требухой или каким-нибудь бигосом, но мне великопольская еда была не к настроению.
         В гостинице из номера Герберта не доносилось ни звука.
         «Значит, действительно, до завтра», - заключил я и поднялся в свой номер.

         Утром меня разбудил стук в дверь.
         -Господин Оленич! Доброе утро! Прошу вставать, через полчаса подадут завтрак.- послышался голос Лещиньского из-за двери. -Жду Вас у себя.
         За завтраком пан вёл себя непринуждённо, никакой натянутости не чувствовалось. Но что-то, а что было неясно, явно выбивалось из общего настроения. Испортилась и погода.
         До костёла мы дошли под редким моросящим дождём, небо заволокло низкими облаками. Вопреки ожиданию очередь паломников была ещё длиннее той, что была накануне. В ней на этот раз преобладала молодёжь, очевидно гимназисты и студенты. Интересно было отметить, что все они были без родителей.
         «Набожный народ, - сделал вывод я повернулся к пану, чтобы сообщить о своём наблюдении.
         По виду Лещиньского вдруг обнаружилось, что он волнуется пуще прежнего. Он не слышал меня, заскочил в очередь на двух человек вперёд, его вежливо и без слов вернули назад, а вернувшись ко мне он остановился и с полминуты стоял прямо, не поворачивая головы и не отвлекаясь на движение очереди.
         Наконец, шедшие впереди встали на колени. Таковые были и ранее, но перед порталом в костёл на колени встали все верующие, что были перед нами. Встали и мы. Никогда не чувствовал себя столь странно в церковном помещении. Я был верующим, но каким может верующим человек, получивший светское образование, прошедший кадетский корпус и училище и все те обстоятельства, что от церкви скорее отдаляют, чем приближают к ней? Но вид двигающейся в сумеречном освещении костёла на коленях очереди, в основном из молодых людей, меня сильно впечатлил.   Обратил я внимание и на огромное, невиданное ранее количество дорогих и даже драгоценных украшений на необыкновенно высоких стенах собора, в виде самих украшений, огромных сердец из непонятного мне цвета граната камня и даже тростей и костылей с каменьями. Повернувшись в сторону пана я не узнал его. Лещиньский двигался за мной по левой стороне, но на меня не смотрел, взгляд его и всего лицо боле выражали сильнейшее его волнение.
         Наконец мы прошли весь боковой неф и стали поворачивать вправо к преграде, которая у нас была бы алтарём. Тут я стал осматриваться, куда можно устроить браслет польки за здравие  её Марека. Взгляд мой нашёл на самою святыню- ту самую икону Ясногорской Богоматери. Очередь продолжала двигаться на коленях, впереди идущие клали записки и дары, после чего подымались к похожему на опору для киота сооружению и прикладывались к иконе. Тоже самое сделал и я, положив дар от польки. Тёмный лик Богородицы поразил меня, мне показалось, что взгляд её продолжает проникать в меня ещё какое-то время. Повернув за всеми опять направо я вспомнил о пане. Пана не было. Смятение и неприятное предчувствие охватили меня. За правым нефом у выхода я не выдержал и встал с колен. Ещё раз огляделся и снова не нашёл пана. В ужасном положении я вернулся к левому нефу и в самом конце его увидел Лещиньского. Вид его был особенный, говорящий о потрясении или близкому к тому состоянию. Он по-прежнему был на коленях, но руки его были сжаты,  голова отвёрнута в сторону прочь от иконы.
         «Неужели не смог?» – наверное вслух подумал я.
         Внутри похолодело. Осознав, что моё пребывание в таком виде неуместно, я быстрым шагом, пригибаясь вышел из костёла.
         Прождав три четверти часа я неожиданно увидел пана. Он сидел на скамье в самом углу переднего двора в крайне угнетённом состоянии, если не сказать больше. Голова его была опущена, в глазах никакой живости.
         -Герберт, что с Вами?- тронул я пана за плечо как можно осторожно.
Пан отреагировал, но лишь глазами.
         Назад мы уехали тем же днём. С самого начала поездки пан молчал, а на одной из станций попросил кондуктора перевести его в другой вагон. Так и ехали до самого конца, ни разу не увидевшись. На станции в Валденбурге мы расстались окончательно.
         В полдень понедельника на общем сборе группы обратил внимание, что Огинская заметно нервничает. Элишка была рядом с ней, всё то время, что я их видел, обе молчали.
         “Знает ли она, что приключилось в костёле?”- задавался я вопросом. -”Но откуда, мы только под ночь приехали с паном.”
Наверное, действительно, Агнешка ничего не знала о конфузе. Не знала, но чувствовала, ведь пан мог, в конце концов отчитаться, если бы всё было как она желала. Её положению я не завидовал.
         Через два дня Агнешка не явилась к занятиям. На третий её также не было. Чрезмерная суета с предстоящим отъездом отвлекла моё внимание и более того -не давала встретиться и с Элишкой. И уже на четвёртый, последний день, когда нас перед клиникой снимал фотограф я узнал от возлюбленной, что Агнешка уехала в Лодзь.  Странно было то, что “Грымза”, почти никогда не шедшая на просьбы практиканток выхлопотала разрешение на раннее отбытие с практики Огинской у Мочалова. Бумагами Огинской мне пришлось заниматься вот в таком положении.

          Прошёл год. Последняя группа, а боле перед войной с германцами, да и с Силезией тоже  никаких связей у клиники не было и было это уже без меня, приехала из Шлёнских лечебниц во главе с тем же Мочаловым. В тот же день  профессор предложил прогуляться по Таврическому. В саду Мочалов вспоминал и прошлую поездку и уже под конец прогулки, когда мы выходили со стороны Суворовского музея он вдруг, остановив меня, сказал:
         -А Вы помните, Ива Сергеевич,  ту глазастую златоглавую польку, милейшее создание из прошлой нашей поездки?
         Я подтвердил и насторожился.
         -Её разыскивал тот Ваш знакомый пан. Справлялся и даже дважды, не верилось ему, видите ли, что мы ничего о ней не знаем-с. Так-с!

         Прошло безумное количество лет. Лихолетия не лучшей части жизни оборвали даже самые основные страницы моей биографии из непрочной моей памяти. Будто и не было их. Но Элишку и Агнешку, польку с хрупкой душой, помню, помню.
                ***
             Петроград- Москва