Аполлон и Наташа

 Звали ее мужа красиво и не «по-нашему» – Аполлон. Двадцать четыре года назад отец его, Петр, с группой передовых колхозников ездивший в город на какую-то конференцию, привез это имя, восхищенный красотой торса Аполлона Бельведерского, чья увеличенная фотография висела в местном краеведческом музее. Жена Петра ходила беременной, как потом оказалось, мальчиком. Она согласилась назвать первенца Аполлоном, в необычности имени ей виделась счастливая доля первенца. Дома, а позднее в деревне, звать мальчика стали Полей, так было короче и проще. Аполлон привык к этому. Он не помнил, когда приходилось называть полностью свое имя. Разве что, когда паспорт получал, да когда три года тому расписывались с Наташей в районном ЗАГСе. Почти сразу после свадьбы переехали в город, где жил у Наташи один из родичей. Родич умер, вот и решили на семейном сходе отправить молодых в город наживать собственное хозяйство.
    Наташа была на четыре года младше мужа. Она обладала той бросающейся в глаза внешностью, что заставляет мужчин задерживать взгляд на проходящей мимо женщине. Но красота эта была пустой, и она бы мгновенно выцвела, окажись Наташа в обществе женщин интересных и выразительных, пусть и менее ярких внешне. В темных зрачках Наташиных, как в стекляшках, отражалось только то, что они видели перед собой. За что люди любят друг друга, кто знает? Поля любил Наташу такую: красивую, с пустыми глазами.  Он обратил на нее внимание, когда, уже повзрослевшую, увидел на выпускном вечере в родной школе, куда пригласили рассказать десятиклассникам о флотской службе, с которой только вернулся. И Наташа весь вечер танцевала с малознакомым парнем, который был старше, был серьезней и молчаливей бойких деревенских мальчишек, выросших вместе с ней, к вниманию которых привыкла. Наташей двигало любопытство, а потом повлекло что-то, затуманило. В их отношениях верховодила она, она первая и сказала о своей любви. Без Аполлона жить она не смогла бы, усохла бы от тоски. Но Наташа не знала этого, пара никогда не расставалась еще более, чем на несколько часов.
    Стоял жаркий весенний день, солнце текло по тихой, укрытой свежей зеленью улице, на которой они жили, когда пришел Аполлон и сообщил, что видел на вокзале объявление о наборе в проводники на летний период. Они решили попробовать, возможность поездить по стране, увидеть незнакомые места, привлекала. На новом месте прижились не сразу, особенно Поля, смущавшийся при новых знакомствах. Люди вздёргивали брови, услыхав, что мужчину зовут женским именем, а полное – Аполлон – часто вызывало усмешку, уж очень небросок был он внешне и тих. Но потом и это притерлось, коллектив рядом был стабильный, он вновь вскоре стал Полей, а в поездках какие знакомства, для пассажиров он всегда просто «товарищ проводник». И Поля привязался к своей нехитрой работе, полюбил вечерние часы в поезде, когда стихает вагонный шум, а перестук колес звучит ритмичней и четче. Довольно часто, с приближением вечернего предсонного времени, заглядывал в его служебку кто-то из пассажиров. Просил нож, стакан, а то и с собой приносил бутылку, предлагал, конфузливо улыбаясь, составить компанию. И присаживался рядом, закуривал, задумывался, глядя в завагонную темноту. Тогда-то Аполлон и встревал с немудреными на первый взгляд своими вопросами, тянул за ниточку, стараясь разговорить случайного гостя. Расшевеливал, а потом сидел молча и слушал. Удивляясь непохожести людских судеб и разнообразию жизненных ситуаций. Чего только не наслушался в тихие ночные часы от зашедших в служебное купе собеседников! 
    Аполлону работа в поездках нравилась. Наташе же хотелось жизни тихой, домашней. Но однажды врач, к которому обратилась, сказал, что детей у нее не будет. Она расплакалась, попросила написать на бумажке названье болезни. Врач написал по латыни, а рядом, в скобках, то же русскими буквами. Наташа пришла домой, передала слова врача мужу. «Вот поэтому», - и протянула Поле бумажку как оправдание. Он обнял жену и сказал ей, плачущей, что никогда не бросит ее. И когда спустя время Аполлон намекнул, что хотел бы остаться в проводниках, «а там посмотрим», она, чувствуя себя виноватой, сразу согласилась. Это было больше трех лет назад. Они остались на зиму, а потом написали заявления о постоянной работе.
    Часто мужчины-пассажиры заигрывали с Наташей, отпускали двусмысленности. Наташа смеялась, кокетничала, а потом заходила в служебное купе, прижималась к Полюшке своему и весело рассказывала про «какого-то дядьку», пристававшего к ней. А Поле было приятно, что жена его нравилась другим, что за мужчина ты, если тебе не нравится красивая женщина? И привыкшая к мужским взглядам в частых поездках, в смене человеческих лиц, в вагонной тесноте Наташа искала глазами глаза мужа, грелась их теплом. А он не придумал ласковых прозвищ для жены, он всегда называл ее Наташей. Никто в бригаде не видел, чтоб Поля с Наташей обнимались, целовались: ведь не чужие. Кажется, Поля и сказал раз всего, что любит, когда предложил пойти за него. Поля знал: будет с Наташей всегда. Ведь что раньше была жизнь его? Так, мелкое всякое. Восьмилетка, колхоз, армия, вновь работа в колхозе, сейчас вот – город, поезд, ж/д. Это – в главном. Остальное – мелкий, незначительный быт. Теперь же в жизни Аполлона была Наташа. Стройная, красивая – жена его. И смысл бытия Аполлона свелся к тому, чтоб касаться жены, смотреть, дышать ночью теплым ее дыханием, делить впечатления общей неяркой жизни. Поля не смог бы четко сформулировать свои чувства. Но то, что зыбко и неосознанно теплилось где-то внутри, называлось любовью, он знал это. И любили друг друга Аполлон и Наташа, живя тихо и незаметно. Никому не мешая, принося свою маленькую пользу людям.
    Так под перестук вагонных колес подкатило четвертое их «железнодорожное» лето. Жаркое и долгое лето, южное. Ввели новое расписание поездов, добавили вагоны в составы, да и самих составов летом всегда больше пускали: к двум морям вели стальные нити, ну-ка увези всех, жаждущих южного солнышка. Поля с Наташей перешли на один из таких добавочных маршрутов. Людей не хватало, почти все бригады работали «на тройку», то есть три проводника обслуживали два вагона, вместо положенных в другое время двух человек на каждый вагон. Платили, естественно, больше. Бригадиром поезда был Валентин, тридцатишестилетний грубый мужчина, бабник и пьяница, державшийся в Резерве проводников благодаря постоянному заступничеству своей матери, какой-то начальницы в Отделении дороги. Валентин, когда разбивал бригаду по вагонам, третьим к Поле с Наташей поставил студента Олега. Всего студентов в бригаде было четверо, каждое лето Резерв запрашивал в институтах города сотни полторы студентов, покрыть нехватку людей. Студенты шли с охотой, в поездах можно было хорошо подработать.
    - Где он, студент этот? – спросил Поля бригадира, когда тот сообщил о напарнике. – Пора принимать вагон. Вечно эти студенты ничего делать не хотят.
    - Не шуми, Поля, - сказал Валентин. – Он к отправке придет, я разрешил. Хороший парень, мы с ним в прошлом годе катались. Знаю я его, Альбертом зовут.
    - Тю-ю, - протянула Наташа, - как иностранца какого-то.
    - Да нет, иностранца…Это кликуха такая, Альберт. Вообще он Олег. Ну ладно, дашь ему плацкартный, он знает. Не боись, с ним не пропадешь, парень дело усвоил.
    Пришел вечер, вернее то летнее размытое предсостояние его, что трогает душу теплом и покоем, приносит желание приятного ничегонеделанья. Поезда приезжали, гудели и уезжали, стуча-постукивая на стыках. Люди встречались и расставались, пили пиво и квас в вокзальных буфетах, закусывали, курили и разговаривали. За полчаса до отправки состав подали к платформе, динамик сообщил об этом, и перрон стал заполняться людьми, чемоданами и цветами. Тут и пришел Альберт. Почти к самому концу посадки.
    - Привет, -сказал он Аполлону, - ты извини, что опоздал я, дела были. Да и сами они рассядутся, пассажиры такой народ. Я зайду, как поедем и утрясу все. Познакомимся.   
    Он приветливо махнул рукой и пошел к своему вагону, у которого, пока его не было, стояла Наташа. А Аполлон немного растерялся. Не потому, что парень этот сразу тыкать начал. Поля даже не заметил этого, ведь как иначе между своими, напарниками. Но хотелось сказать, что нельзя так, нужно было принять вагон по описи, прийти заранее, а не так вот, чуть не сам опоздал. Не сказал сразу, не успел вставить, а потом как скажешь? По бабьи это – попрекать вчерашним. Тут подошла к Поле Наташа и сказала о напарнике, что он, видимо, ленивый и плохим помощником будет.
    - Кто его разберет сразу, - ответил Поля.
    Раздался длинный гудок, через некоторое время электровоз дернулся, и дрожь от толчка судорогой прошла по составу. Перрон качнулся и задвигался прощальными взмахами. В эти минуты место у вагонных поручней Наташа всегда уступала Аполлону. Он стоял, чуть высунувшись, держа в руках желтый флажок, а за спиной толпились пассажиры, выглядывали из-за плеч, а впереди по перрону размытые лица провожающих, мелькающие взмахами руки, глаза, букеты. И когда над асфальтом перрона явственно повисала грусть расставания, Поля становился свидетелем таинства изменений в жизнях мелькавших мимо людей и толпящихся за спиной его. Ведь каждая встреча, думал Поля, как и каждое расставание, вяжет узелки на нитках судеб, становящиеся либо болью, либо памятью о хорошем. Потом, когда отхлынет прощальная волна и навстречу поезду качнутся деревья, поплывут окраинные домишки, Поля сильно хлопает дверью, поворачивает в замке специальный трехгранный ключ, дёргает ручку на себя, для верности, и уходит в вагон помогать Наташе собирать билеты и устраивать пассажиров.   
    Уже давно ехали. В вагонных купе наладилась поездная жизнь, а в тамбуре мужчины в майках и шароварах курили сигареты и бросали окурки на пол, тщательно растирая их обувью. Студент вошел в служебку, когда Наташа собирала ужин.
    - Ну, вот, все на колесах. Давайте теперь знакомиться. Вы что, родственники, оба Гусевы?
    - Да, - сказала Наташа. – Я Наташа. А он Поля.
    - Как это?
    - Аполлон я, если полностью, - смутился Поля.
    - Солидно, Феб, значит. А я Олег, а если полностью тоже, Альберт. Привык уже.
    Альберт сел рядом с Наташей на нижнюю полку, достал из принесенного портфеля свертки с едой и бутылку водки, и предложил «за нашу тройку на троих».
    - Каламбурчик, - сказал. – Ты как, не против?
    - Можно, - кивнул Поля.
    Выпили сразу грамм по сто, Наташа чуть меньше. Подышали, закусили (прослоечка, - сказал студент), разговорились. Говорил больше студент. Говорил интересно, весело, разное. Аполлон любил слушать и лишь изредка прерывал Олега, Наташа молчала. Вся ее недолгая жизнь была ограничена узким кругом людей и событий. В разговорах мужа с заходящими в купе мужчинами она на участвовала. Так, посидит немного и уйдет: чай ли готовить, подметать в вагоне, поговорить с соседкой-проводницей. В прошлом году в их бригаде тоже были студенты. Они нравились Наташе, как-то и говорили по-особому, и шутили, и спорили. Незнакомая сторона жизни привлекала, была интересна. И сейчас, глядя на Олега, думала о том, как ловко он говорит, незнакомые ей стихи читает. Выпили еще. Наташа на стала пить.
    — Вот скажи честно, лучше пить или не пить? – спросил  Альберт.
    - Кто не пьет – хорошо. А кто пьет – ничего плохого тоже нет, если в меру.
    — Вот, точно, - согласился студент. – Все пьют, но не все признаются. Ненавижу лицемеров. Если хочешь знать, я людей так проверяю на честность. Вот спросил я тебя: пить будешь? И ты сказал: да. И я сел с тобой. Пусть будет это слабость человеческая, пусть. Слабый, даже скрыв это, остается слабым. А сильный наоборот, и не подумает, что это слабость. Или облагородит вино. Вот: «Шипенье пенистых бокалов и пунша пламень голубой». А?
    - Красиво, - сказал Аполлон.
    — Это что! Сколько великих воспели вино, и никто не считал их пьяницами.
    Наташа посмотрела в окно и произнесла:
    - Вроде медленней поехали, давно уже.
Сказала и вздрогнула, оттого что только подумала, а вышло вслух.
    - Нормально, - сказал Поля. – километров шестьдесят будет.
    - Так сейчас прикинем, – студент оживился. – Между столбами… так, это не телеграфные, там до сорока метров, а здесь, по-моему, по пятьдесят. Я засекаю, считай столбы, Аполлон.
    И Олег стал следить за секундной стрелкой, а Наташа пыталась сообразить, что он затеял.
    - Все, минута! Сколько столбов, двадцать четыре? Берем двадцать пять. Дальше: двадцать пять на пятьдесят, так, так… тыща двести пятьдесят метров в минуту, множим на шестьдесят. Да, где-то 70-75 километров в час…
    Все это Олег проговорил быстро, с чуть заметным напряжением на лице.
    - Ух, ты! – восхитилась Наташа. А Поля сказал: «Студент». То ли насмешливо, то ли с уважением, неопределённо как-то сказал. Олег смутился, заговорил об элементарной физике и детской забаве. И выручила Наташа, вспомнившая, что время чая уже. Она ушла возиться с титаном, а мужчины допили водку, закусили вдогонку, и Альберт отправился в свой плацкартный. 
    В вагоне играли в карты, ели, читали, смеялись, лежали ногами в проход. Альберт шел по проходу, примечая и стоящие на столиках бутылки (это чистый доход, их сдают потом), и хорошеньких девушек, ехавших на отдых (авось клюнет какая, было у него и такое). Проходя мимо выступавших с верхних полок ступней, задерживал дыхание, его раздражала способность людская адаптироваться в любом месте. Только сядут в вагон, сразу есть начинают, а рядом – чужие ноги в вонючих, не свежих носках.
    Но выпитая водка настроила на веселый лад, он подмигнул девушке, задержался возле парней, писавших «пульку», зашел к себе и написал на тетрадном листке: «Уважаемые товарищи едущие! Будем взаимно уважать! Веники стоят в туалете, вода – там же. Просьба следить за чистотой в своих купе. Проводник – он студент - один, а вас – вон сколько! Чая не будет, титан поломан, починить не успели. Извините!». Он повесил листок на двери служебки. Это старый его трюк. Пассажиры поворчат, что нет чая, и успокоятся: студент, мол, проводник, что возьмешь с парня? А сутки-двое можно и без вагонного кипятка обойтись. Нужно было студентов-приятелей навестить, их «тройка» была в конце состава. Олег закрыл служебку и пошел по вагонам.
    Альберт, как и говорил бригадир, свое дело усвоил. И вовсе не оказался он ленивым, как думала вначале Наташа. Он дежурил, когда требовалось, таскал мешки с грязным бельем после рейса и делал все, что полагалось проводнику. Но бригадир, говоря «усвоил», имел совсем другое ввиду, что Поля с Наташей поняли очень скоро. Да и не скрывал студент, что пришел «делать деньги», они дают ему независимость, а независимость для него – главное. На остановках Альберт бегал к вокзальным кассам, брал по несколько «зайцев», размещал их на свободных местах в вагоне. А в конце рейса с шуткой и улыбкой обходил безбилетников, собирая «презренный эквивалент независимости». Все деньги делились поровну, и Аполлон брал их, не видя греха большого в дармовых «заячьих» рубликах. Свою же долю Альберт тратил легко и беззаботно, не копя денег и не экономя на разном. Перед каждой поездкой он притаскивал сумку с едой (маминой заботой, - говорил), и, отдав ее Наташе, забывал о ней. В течение всего рейса кормежкой своих мужчин занималась Наташа. Бесшабашность, дух авантюры переполняли Олега. В нем не было природой заложенной в Аполлона практичности, расчетливой заторможенности, и поэтому, наверное, Поля потянулся к этому парню, к его независимой манере поведения, ироничному стилю общения. Олег быстро располагал к себе людей самых разных. Пассажиры, едва разместившись, начинали звать его по имени, девушки улыбались и под разными предлогами заглядывали в служебку. С бригадиром он тоже хорошо ладил. Валентин закрывал глаза на «заячью охоту», и Поля догадывался, что бригадиру его доля перепадает. 
    Наташа, заходя к Олегу, часто заставала там девушек. Они курили к купе, болтали, иногда пили вино. А два раза, зовя утром завтракать, видела на нижней полке спящих девиц, незнакомых Наташе, из пассажирок. Это было неприятно и задевало что-то в Наташе. Она рассказывала Поле о девушках, спящих в купе Альберта, а Поля лишь хмыкал в ответ, отмалчиваясь. Однажды Наташа спросила, любит ли Олег девушку, что была у него ночью. Он удивился вопросу, мол, слишком мало знает подружку, чтоб полюбить. Наташа растерялась:
    - Но ты ведь с ней…, - смутилась, не зная, как досказать.
    - Ну и что, - ответил Олег. – Она сама хотела этого. Я считаю, секс дело добровольное и вообще-то все объясняющее.
    - И ты ей сказал, что не любишь? – недоумевала Наташа.
    Аполлон был рядом, взглянув на жену понял, что разговор этот прекратить нужно, спросил о какой-то ерунде Олега, отвлек. А затем Наташа вышла, и забылся бы разговор, если бы не кололо после него внутри Поли нечто, вносившее дискомфорт. Не мог понять Аполлон, как умещается в душе Олега доброта и презрение, немалый ум и безразличие в любви. И бывает ли когда-нибудь больно этому начитанному, красивому парню?
    Но Аполлон совсем не был уверен, живет ли сам правильно, а эрудиция и знания Альберта позволяли диктовать свою правоту, свое отношение к различным вопросам. Поэтому нужно не спешить считать Альберта плохим и жестоким, а попытаться понять и потом уже, во всем разобравшись, принять или отвергнуть его принципы. К этому пришел, обдумав все, Поля, а суета поездного однообразия совсем притупила края возникшей было между ним и студентом, трещинки.
    Часто по вечерам собирались студенты в купе Олега, играли на гитаре, говорило о многом. Иногда заходил Валентин, тогда любую беседу Олег незаметно и ловко сводил к женщинам и вину, в чем бригадир разбирался. Это озадачивало Аполлона. Но ему нравилось засиживаться со студентами до глубокой ночи, до сонной вагонной тишины. Однажды, засидевшись вот так, вспомнили об ужине очень поздно. Наташа, приготовив все, обнаружила, что нет соли, пришлось Альберту искать по составу бодрствующих пассажиров с солью. Он прошел уже два вагона, когда увидел в темном тамбуре курящего мужчину. Курит, и пусть себе, но, заметив железнодорожную «птичку» Олега, мужчина резко отвернулся к окну.
    - Из какого вы вагона? – остановился Олег.
Оказалось, что из шестого. А шестой вагон был снят в этом рейсе, он был мягкий, дорогой, и часто ходил пустым. Но мужчина не мог знать этого, он увидел за стеклом, когда отвернулся, номер соседнего вагона, пятого. Олег побежал к своим студентам и спросил у Витька, не пропадал ли у того «заяц»?
    - Садился в Москве мужик до Курска, но куда- то исчез.
    - Пойдем со мной, - сказал Олег. – Видел только что одного из шестого вагона. Твой, наверное, надо проучить.
    Они пришли в тамбур и Витек узнал своего «зайца». Мужик растерялся, замямлил, что денег нет. А поезд тормозил уже, горел огнями за окном Курск. Олег перекрыл двери тамбура.
    - Ты что, дураками нас считаешь? Мог бы сказать, что денег нет, когда садился. Попросил бы по-людски. А ты удрать хотел, умней быть. Гони пятерку.
    Он схватил мужчину за рукав, вторую свою руку, сжав кулак, отвел назад.
    - Парни, ну что вы. Ехать было нужно. У меня только три рубля…
    Мужик, заметно дрожавший, полез в пиджак, достал троячку, сложенную в мелкий квадратик. Альберт взял деньги и тут-же ударил мужчину кулаком в лицо. Потом ударил Витек. Мужик сжался и всхлипнул.
    - Хватит. – Олег открыл дверь, поезд медленно скользил вдоль платформы. – Убирайся, умник.
    Мужик, не вымолвив слова, поспешно спрыгнул на перрон, заторопился, исчез в переходе. Альберт вернулся к себе без соли и с юмором рассказал Аполлону с Наташей, как проучили «хитрого зайца». Поля выслушал молча, а Наташа смеялась над непутевым безбилетником, а потом выяснилось, что у нее скоро день рождения, и Альберт стал читать стихи, посвященные имениннице.
    Поезд их был добавочным, расписание рейсов часто менялось. Нагревались под колесами рельсы, бегущие от Москвы то к Черному морю, то к Азовскому. Бледнолицых, незагоревших пассажиров, спешащих к югу, сменяли другие – загоревшие, с облезлыми носами, спешащие из отпусков и командировок в родные города и дома. Текли Аполлоновы и Наташины дни, добывались и тратились левые Альбертовы денежки. Однажды даже заехали в Архангельск, посадили в вагоны несколько сотен местных детишек, повезли в черноморские пионерские лагеря.  Привезли в Феодосию, высадили, а состав отогнали в тупик, где держали несколько суток.
   Олег, будучи в новом для себя городе, отправлялся на изучение его улиц и музеев. И так получалось, что Наташа с Полей составляли всегда компанию. Они не тяготили Олега, напротив, неприкрытая влюбленность в него Поли, наивное восхищение Наташи льстили ему, самовлюбленному и гордому. В Феодосии, с утра убрав в вагоне, пошли в город. Пили пиво, бесцельно шатались по улицам. Олег рассказывал, как об этом городе писал Паустовский: «знойный, у зеленого мутноватого моря», говорил об Айвазовском и Грине. Он потянул ребят в гриновский музей и не уставая рассказывал, и входили в сознание Наташи и Аполлона новые для них имена Тильс, Ассоль, Гез, Грэй, Зурбаган. А потом почти два часа бродили по галерее Айвазовского и видели его море: то доброе, светлое, то злое со слепящим солнцем над ним. Олег, забыв о присутствии Поли с Наташей, постанывал от восхищения и его глаза светились блаженством. Он сказал, что после увиденного остается тихо сойти с ума от зависти. А потом они лежали у вечернего моря и слушали море, и видели белые паруса кораблей, ел глаза пушечный дым сражений, сонно мерцала теплая вода под луной – как на полотнах Айвазовского. Потом шли по городскому парку, Олег привычно был многословен, и Наташе с Полей хотелось слушать его.
    С этого дня в их тройке возникло нечто, что сблизило еще больше. Незаметно и прочно вошел в жизнь Аполлонову и Наташину начитанный студент Олег со своими не всегда понятными выходками. И на многие вещи и ситуации смотрели они уже глазами Олега, пусть и не осознавая этого, и каждый по-своему.
    Уезжали из Феодосии утром жарким и нежным. Вновь скользили за окнами покатые крымские холмы, плавно стлались украинские степи, ночь опускалась на них, чтобы, растворившись в утреннем зыбком свете, проявиться днем пергаментом березовых стволов подмосковья. В Москве Олег объявил себе выходной и не стал караулить на Курском «зайцев». Было несколько свободных часов, они успели погулять по столице, съездить на Красную площадь, забежать в магазины.
    В этот раз из Москвы ехали в Бердянск. Посадка прошла быстро. Эту своеобразную закономерность Аполлон заметил давно: когда ехали к морю, пассажиры садились быстро, терпеливо ожидая отправки состава в своих купе. При возвращении же с юга нередко посадка затягивалась, приходилось выбрасывать красный свет, задерживать поезд. Люди, суетясь, бегали с вещами вдоль вагонов, путали нумерацию, спускались на перрон покурить и, не желая спокойно ждать отправки, запрыгивали на ступеньки уже двигавшегося вагона.
    Объявили отправление, провожающие вышли, тронулись, Москва стала медленно отдаляться. Аполлон стоял у поручней, верша свой ритуал расставания, а Наташа уже возилась с пассажирами. Тут подошел к ней молодой мужчина, отозвал в сторону и сказал, что он не провожающий.
    - Билета у меня нет. Денег тоже. Но мне нужно в Бердянск обязательно.
    Наташа растерялась, позвала мужа. Но и тот не знал, как поступить: путь долгий, ревизия может безбилетника обнаружить, а ссадить парня жалко, он понравился Поле своей открытостью.
    - Подожди пока в нашем купе. Освобожусь, разберемся с тобой, - решил Поля. Вскоре пришел Альберт, узнал от Наташи о «зайце»-самозванце.
    - Куда ты едешь? - спросил парня, хоть и знал - куда, Наташа говорила.
    - В Бердянск.
    - Ого! Ну, брат, так не пойдет. Что за новости, без денег ехать собрался. Это не трамвай и не метро, тут платить нужно.
    - Я ведь объяснил, нет денег, - в твердой интонации парня появилось раздражение.
    - А я не имею права везти тебя без билета. Ясно?
    - Ладно. Ты мужчина. Должен понять. — Сказал, как будто трижды отрубил в себе что-то. – Парень обращался к Альберту, сообразив, что решающее слово за ним. 
    - Неприятности у меня с женой. Плохо живем с ней. Никак не мог порвать все разом. Вот решился, и сел в этот поезд. Без вещей и денег. Поеду в Бердянск, устроюсь на корабль. Понимаю, вам рискованно со мной без билета, но постараюсь не подвести.
    Он это произнес просто и убедительно, как о решенном бесповоротно. В его голосе не было ни упрашивания, ни слезливости. И Аполлон понял, что вот эта внутренняя сила парня и твердость в голосе – причина нежелания Альберта уступить.
    - Пойми и ты. Нас могут уволить за бесплатный провоз пассажира. Придется тебе в Туле сойти.
    Тогда парень снял с руки часы. Хорошие часы, с браслетом.
    — Вот все, что есть. Только дайте поспать немного. Я прошу тебя.
    Наташа ненавидела сейчас Олега, Аполлон молчал, а Альберт даже смотреть часы не стал. Он сказал парню:
    - Оставь себе. Пойдем ко мне, есть место одно.
    Он увел парня и до самого Бердянска не показывался у Гусевых в купе, и они тоже не звали к себе Олега. А в Бердянске узнали, что Альберт кормил «зайца», поил и дал десятку «на развод».
    К морю пошли всей бригадой. Аполлон был непривычно тих и думал о том, как бы так спросить Олега, чтобы в одном вопросе было все, что неясно, что давно мучит. И когда лежали на песке, и все, кроме Витька, Олега и Аполлона ушли купаться, сказал:
    - Альберт, я не могу понять тебя. Помнишь того мужчину в Курске, которого ты ударил? У него не оказалось денег. А у вчерашнего денег тоже не было, только часы, ты сам дал ему деньги. Но сначала ты унизил его. Это противно… 
    Олег перевернулся на спину, сгреб песок к бокам. Помолчал, а потом медленно и спокойно, как будто думал вслух:
    - Плевал я на его часы и деньги. Да, мне важно было увидеть его унижение, и я увидел, когда он снял часы. Я из любой партии, любой игры хочу выходить победителем. Добыча денег, это игра, и я в ней выигрываю. Тот мужик в Курске хотел тоже выиграть, но он не знал, что шестого вагона нет, и проиграл. И получил за свою хитрость. А вчера был совсем другой случай. Уж очень гордым был парень, но я увидел его раздавленным. И то, что деньги мои он взял, его поражение. Вот так вот, златокудрый Феб. Порядочны мои поступки или нет, пусть каждый решает, как хочет. А мне главное – всегда ощущать свою силу. Это касается и женщин, и парня того, и денег.
    В паре метров, разнежившись на песочке, дремал, подставив пекучему солнцу спину, Витек, сокурсник и давний приятель Альберта. Как оказалось, он слышал весь разговор:
    - Ты циник, Олег. Я не знал тебя таким. Тебе, наверное, лего жить?
    - Почему?
    - Цинику всегда легко жить. Ему ни во что не надо вникать, он просто циник.
   Олег лежал на спине и глаза его были закрыты, кто знает, что сейчас было в них, но скулы напряглись, и пальцы на руках сжали песок, загоняя куски ракушек под ногти.
    - Я не настоящий циник. И мне трудно жить.
    - А ведь ты добрый, - Поля примирительно улыбнулся. – А стараешься быть злым. Зачем?
    Олег аж дернулся, почти крикнул:
     - Один я знаю, какой я, понял? Психолог деревенский… - и отвернулся, скрипнув песком, включил на всю громкость транзистор.
    ...А южное солнце растекалось по вагонным металлическим крышам, ложилось плотным загаром на руки и лица проводников. Лето стояло жаркое, давно не проливавшееся дождями. Тучи божьих коровок роились по берегам Азова, а в Крыму отдых пляжникам портили скопища медуз, прибитых к берегу. Ученые в газетах давали научные объяснения подобным явлениям, а на пляжах гнили арбузные корки, разлагались на солнце пищевые отходы, и закрывались пляжи один за другим. Как почти каждое сухое лето, вспыхнула эпидемия дизентерии. Эпидемию быстро потушили, пляжи вновь заполонило месиво человечьих тел. Однако просочилась дизентерия на материк, заболел и Аполлон.
    — Вот глупо, - сокрушался он, - какие-то черви в животе, глисты чертовы. Стыдно даже, как ребенка поносит.
    В железнодорожной больнице его осмотрели и положили в инфекционное отделение. «Минимум на недельку», - сказали. Наташа растерялась: как же она одна останется? И давай просить бригадира отпустить ее: «К мужу ходить буду». А бригадир сказал:
    - Не дури. Эко дело, муж приболел. Людей не хватает, а она с поезда.
    Наташа не стала «дурить» и следующий рейс ехала одна на вагоне. Альберт притащил мешки с бельем, проверил билеты в своем вагоне и помог Наташе. И сказал ей, чтоб ложилась, когда захочет, и спит, сколько влезет, он сам справится, если что. И Наташа послушно ушла к себе и стала думать о Поле и вспоминать, что и как у них было. Потом она уснула и спала долго, а проснувшись, лежала еще, просто слушая стук колес. За тонкой перегородкой купе слышался неразборчиво разговор пассажиров, смех, детские быстрые шаги в коридоре. Никто за все время не потревожил, не постучал с просьбой какой-нибудь, и это удивляло. «Как он справляется один на два вагона?»  - подумалось Наташе. Она встала, хотела разбудить Аполлона, но на верхней полке его не было, и только сейчас, когда увидела нетронутую постель мужа, очнулась от полугипноза безразличия, в котором находилась вот уже много часов, не осознавая этого.
    На двери ее купе висела записка: «Товарищи! Проводник вроде как заболел. Бывает. Не стучите, пожалуйста, со всеми просьбами обращайтесь в вагон рядом», и стрелка была пририсована в сторону, где находился Оле. Наташа улыбнулась, ей приятна была забота о ней. 
    - А вот и спящая красавица, - обрадовался Олег. – Отдохнула? Я замаялся малость, Наташка. Уже Москва скоро.
 Она начала убирать в вагоне. Но делала все не так, как обычно – рассеянно, непутево. Подмела одно купе дважды, о чем напомнили пассажиры, а коридор вовсе забыла прибрать. В Москве свободное время провела в поезде, ходила из вагона в вагон, ожидая, когда обратно поедут. А потом, перепутав билеты, посадила пассажиров из другого вагона к себе, и долго разбиралась с попавшими на одно место. Наташа не понимала, что с ней. Зашла в служебку, у окна, где обычно сидел Поля, никого не было. Хотела пойти по вагону поискать, но сообразила, что и там мужа нет.  Когда он отдыхал, то спал на верхний полке в служебке. Наташа разобрала постель, встряхнула простыни и опять застелила, аккуратно прикрыв покрывалом. Полагавшийся каждому комплект постели они продавали, выигрывая таким образом в каждой поездке по два рубля. А сами спали на принесенных из дому простынях.
    Вот уже почти сутки Наташа жила без Поли, и как же устала она за это время! Тоска по любимому съедала Наташу, ей было плохо одной. Не зная, чем заняться, пошла к Альберту. Последнее время между ним и Аполлоном возник холодок, в чем причина, она не знала, но Олег так внимателен, и эта смешная записка о ее болезни.
    Альберт читал. Наташа сказала, что ей плохо и хочется увидеть Полю. «А почему ты его Фебом называешь?» – вспомнила вдруг. Олег нехотя отложил книгу.
    - У древних греков Аполлон был богом солнца и света. А Феб – это его второе имя. – И вновь углубился в книгу. Наташа не знала, о чем говорить еще.
    - Я пойду посплю, ладно? Ты присмотри за моими, а чай я потом сама сделаю.
    Но не спалось Наташе. Села у окна и смотреть стала, как опускается вечер, второй подряд вечер без Аполлона. А поезд спешил к югу, к ветру, пропахшему чешуей и морем. Солнце последним светом трогало землю, слизывая лучами за горизонт сок трав и запах. Наташа сидела в купе, облокотившись на столик, смотрела в окно, далеко куда-то, грызла ногти, не замечая того. Рельсы за окном разбегаться стали, расходиться на несколько станционных путей. Эту маленькую станцию их поезд проскакивал, едва сбавив ход, длинным свистком поприветствовав дремавший вечно вокзальчик. Лишь два-три раза задерживались здесь на десяток минут, чтоб пропустить экстренный грузовой состав. Тут по перрону ходили вдвоем с Полей, ели мороженое, облизывали, смеясь, липкие пальцы.  А в этом скверике Аполлон сорвал большой одуванчик, дунул, нарушив нежный цветочный купол, семена-парашютики полетели в Наташу, и два из них прилипли к мороженому. А она, держась за шершавый ствол акации, подставляла лицо парашютикам, а по руке бежали взволнованные муравьи.
    Нужно дотронуться до этого дерева! Она помнит, где рос одуванчик… Скорей, пока не проехали станцию! Наташа бросилась из купе. Выбежала в тамбур, с силой рванула ручку стоп-крана, отвела вниз до упора. Освобожденный воздух сильной струей, шипя, ударил в лицо, разбросал волосы. Состав напрягся мгновенно, резко дернулся, заскрежетали металлической болью колеса вагонов, прижимаемы к рельсам силой высвободившихся тормозных колодок. И этот острый сильный звук металла по металлу, шипенье рвущегося воздуха отрезвили Наташу, она мгновенно поняла всю нелепость сделанного. Резко вверх бросила рукоять тормоза, плач колес прекратился, поезд снова набирал скорость, да и прошло-то едва несколько секунд. Но пассажиры выглядывать стали в тамбур, спрашивая, что произошло. А Наташа бормотала вздор, что зацепилась нечаянно за рукоять стоп-крана, и пассажиры не понимали, как это можно так зацепиться. Наташа ушла в служебку и заперлась. Она мелко дрожала и не могла овладеть собой.
    - Господи, дура-то какая, —сказала. И опять – ой, дура!
    Стук в дверь был, как избавление от крика, копившегося в Наташе, готового вырваться долгим и страшным стоном. Валентин вошел, закрыл за собой дверь и повернул секретку. Он был пьян и, обведя купе влажными глазами, плюхнулся на полку рядом с Наташей.
    - А где же солнце твое Аполлон, - он явно подражал Альберту.
    - А вы не знаете разве? – Наташа готова была расплакаться, обидно стало, что уже все забыли ее Полюшку, даже сам бригадир.
    - Ах, да. Понос у него. – Валентин захохотал. – Ну ты не грусти. Небось скисла уже с ним, день и ночь все рядом, в купе этом.
    Он извлек бутылку вина, завёрнутую в газету, полез в тумбочку за стаканами. Наташа не знала, что делать, но оставаться одной было еще хуже. И ведь знает она, что мужчины свои беды вином лечат, и это помогает. Она выпила стакан вина, забралась с ногами на полку и сидела так, сжавшись в углу. А Валентин курил уже, в маленьком купе стало душно, и он полез к окну, открыть хотел, но, не дотянувшись, обмяк и повалился на Наташу. Стал мять ее, тыкаться губами в лицо, сгреб, повалил на полку.
    - Что вы, Валентин… Бригадир… Я Поле скажу, вот увидите. Уйдите. Пьяный. – Наташа забилась под ним, пытаясь оттолкнуть грубое и чужое тело.
    - Не кричи так, дура, - встревожился Валентин. – Давай по-хорошему.
    - Откройте окно сначала.
    И когда он вновь потянулся к окну, Наташа вскочила с полки и, быстро повернув секретку и открыв дверь, выбежала в коридор. Была уже ночь, весь вагон спал, но ведь рядом был Альберт.
    - Олег, миленький, там бригадир… Помоги мне. – Потная, со слипшимися волосами, измученная одиночеством и пережитым страхом, она ворвалась к Олегу.
    – Помоги, он там еще.
    Олег бросился к ней в вагон. Бригадир осклабился, увидев его.
    -А-а, студент. Наташка нажаловалась? Дура какая-то, не хочет, и не надо.
    Олег думал недолго. Конечно, он подонок, Валентин. Но ничего особенного не сделал, и нет охоты портить с ним отношения. И сказал:
    - Брось ты ее, Валентин. Она ж помешана на Фебе своем. Хорошее тело, ничего не скажешь, но, увы, это не твой удел.
   Когда Альберт вернулся, Наташа спросила:
    - Он ушел?
    - Да, не бойся. Он просто пьян.
   И Наташа всхлипнула, прижалась к Олегу и, наконец, разрыдалась. Ей было так тяжело в эти дни. Одна была, совсем одна. А теперь вот Олег с ней, он поймет, он ведь друг, друг Аполлона и Наташи. Всхлипывая, Наташа бормотала что-то, одной ей понятное, а сквозь слезы прорывалось то «Полюшка», то «Альберт». Олег держал ее, плачущую, так доверчиво прижавшуюся, и вдруг сам обнял, целовать стал. А она не могла, не пыталась отталкивать, и это было как сон, как после наркотика. Только попросила опустить штору: в окно заглядывала луна, круглая и желтая, как в детстве, когда конь, испугавшись чего-то в ночи, шарахнулся под ней и понес. Луна смотрела, в испуге округлив свои призрачные глаза. Мелькавшие за окном телеграфные столбы перечеркивали плоский лунный блин – раз, раз, раз. Столб, луна надвое. Как страх, как вопрос: как ты можешь? Наташе стало жарко и непонятно.
    - Я сейчас ни о чем не жалею, - сказала она потом. – Ты хороший. И умный. И сейчас ты мой муж.
    Наташа, приподнявшись, смотрела в полумраке на Олега, водила пальцами по лицу его.
    - Включи ненадолго свет, - попросила. – Хочу запомнить тебя.
    - Ты давно с Аполлоном? – услыхала она и вздрогнула. Мысль об Аполлоне сейчас, рядом с Олегом, показалась дикой. Но она не знала, как это облечь в слова, она сказала:
    - Не надо сейчас о Поле, нельзя так.
    Олег усмехнулся:
    - Ты считаешь кощунством говорить о муже вот так, голой? Хорошо, спрошу, когда мы оденемся.
   Сказал, и осекся: не нужно было говорить так и это. Обнял и прошептал Наташе на ухо: «Прости».
    За окном прошумел встречный состав, скользнув по окну светящейся бледной полосой, и опять в ночи только перестук колес вагонных и жаркие их тела рядом. И Наташа стала рассказывать о себе и Аполлоне, о той страшной скачке на испуганной лошади давно уже, в детстве, когда упала и паденье это лишило ее радости родить когда-нибудь. А Олег думал о том, что овладел Наташей случайно, без малейшего своего желания. Пусть это будет реваншем за поражение на пляже, когда Аполлон, жалкий, темный Поля, уловил за напускным цинизмом Олега его мягкую и благородную душу, качества, презираемые Олегом в себе и упорно, по какому-то нелепому убеждению, им вытравливаемые. Эти мысли пришли к Олегу внезапно, только сейчас, и он ужаснулся их низости, ибо в душе своей был чист и благороден.
    - Куда ты? – спросила Наташа.
    - Ты оставайся, - Олег встал и начал одеваться. – Я у тебя подежурю. Вдруг Валентин снова придет.   
    Он оделся, хотел уйти, но вдруг наклонился к Наташе и поцеловал, а она, удивив его, рассмеялась удивительно счастливо.
    - Чего ты?
    - Так. Я загадала, чтоб ты меня еще раз поцеловал. И ты поцеловал. Значит, все сбудется.
    - Что все?
    - Все, все. Я о многом загадала. Ну иди, Олег.
    Он ушел, Наташа сразу заснула. И во сне плакала. Ей ничего не снилось, или что-то и снилось, да забылось, когда утром проснулась. А проснувшись, была грустной и все утро оставалась такой. Она не знала, что во сне плакала, только чувствовала тяжесть на сердце, и плохо было без Аполлона.  Все происшедшее этой ночью случилось с ней, а не с кем-то другим. Увидев себя утром в купе Олега, Наташе стало страшно, она не знала, как будет теперь жить дальше. «Милый Полюшка, и зачем же ты заболел, что натворила я без тебя?». Наташа вспоминала подробности минувшей ночи со страхом и незнакомой еще болью в душе. Как же это случилось и что такое творится с ней?
    И Наташа засуетилась, стала разыскивать бумагу и карандаш. Она должна увидеть мужа, ведь он должен ждать, ее Полюшка. Скорей, пока поезд стоит на этом вокзале. И быстро и неровно написала: «Олег, я не знаю, как это вышло. Я уезжаю домой. Я боюсь, Олег». Наташа захлопнула дверь купе, выскочила на перрон, и, не замеченная Олегом средь общей суеты, спряталась за ближайшим киоском. Через несколько минут, дав прощальный гудок, их состав отъехал. 
    Санитарная книжка и удостоверение проводника позволяли Наташе без денег и затруднений добраться до своего города на любом поезде, и вечером она ступила на родной перрон. Весь день, пока голодная и уставшая тряслась в чужом вагоне, в мыслях Наташи не было никакого порядка. Одно желание владело ею - обнять мужа. Разрыдаться на родном плече, рассказать, как почти умерла уже. Наташа прибежала домой, дверь бы заперта, и сообразила она, что прошло-то всего два дня и Поля сейчас в больнице. Мгновенно обессилев, Наташа вошла в пустой дом, разделась, умылась холодной водой. Затем поела, посидела недолго и стала собираться в больницу. 
    Одноэтажные больничные корпуса стояли среди больших пышных деревьев. Асфальтовые дорожки соединяли разные больничные помещения, возле которых сидели и гуляли группы больных. Наташа шла по этим дорожкам, ища мужа, не догадываясь спросить, где инфекционное отделение. Возле одной скамейки, окруженной плотным кольцом мужчин в больничных халатах, услышала голос Поли, такой родной и забытый.
    - Поля, - позвала.
    Мужчины оглядываться начали, расступаться, а Аполлон, бросив костяшки домино, медленно поднялся навстречу, весь засветившись. И пока он шел эти разделявшие их несколько шагов, возвращаясь к жене как будто из многолетней разлуки, Наташа осознала мгновенно и безысходно свое предательство. Измену с человеком, которого любил Аполлон и который растоптал их дружбу. В один миг поняла, измена эта, так больно ранившая ее, станет еще большей пыткой для Аполлона. И вся многовековая женская мудрость проснулась в Наташе, и она уже знала, что ничего не расскажет Поле, и что мучиться и хранить в себе эту боль и тайну ей одной долго, может до конца дней своих.