Лион

 

 Я стояла на набережной, щурясь от закатного света, и чувствовала, как Франция входит в меня не спеша, через поры, через тишину между ударами колоколов собора Сен-Жан.

Я приехала утром, а к вечеру ноги гудели от брусчатки, а лёгкие были полны запаха круассанов из пекарни на углу Рю де Бар. Пахло так, будто кто-то жарил счастье на сливочном масле.


Он ждал меня в маленькой мастерской на склоне Фурвьера, Художник. Поль. Мы познакомились накануне утром в вокзальном кафе — он правил набросок на салфетке, и я позволила себе небрежность взглянуть через его плечо. Позже он сказал, что я напомнила ему одну из женщин Модильяни — не чертами, а тем, как держу голову, словно несу на ней невидимую корону.

— Вы позволите написать вас? — спросил он с той интонацией, которая не предполагает отказа.

Я позволила. Пришла в его мастерскую, села у окна, выходящего на красные крыши старого города, и чувствовала на себе его взгляд. Он не просто смотрел — он ощупывал взглядом каждый изгиб, каждую тень, что ложилась на меня.

Его глаза были цвета соны в сумерках — серо-зеленые, глубокие.

— Не двигайтесь.

Я не двигалась. Я позволяла ему видеть то, что он хотел видеть, и в этом молчаливом согласии было что-то опасное. Он подходил близко, поправлял складку ткани на моем плече, и пальцы его задерживались на секунду дольше, чем требовала работа. Он пах табаком и морем — хотя до моря отсюда далеко, но, может быть, это был запах его тоски по чему-то, что он сам не мог назвать.

— Янина, — произносил он мое имя с ударением на втором слоге, делая его почти французским. — Вы знаете, что в этом городе есть места, где время останавливается? В трабулях, в этих старых проходах, где стены помнят Ренессанс. Вам стоит увидеть.

В тот день я пошла в Старый Лион. Трабули — проходы сквозь дома, — которые он упоминал. Они оказались узкими, темными, с винтовыми лестницами, которые упирались в небо. Стены были влажными, кое-где покрытыми мхом, и я проводила по ним ладонью, чувствуя холод. Где-то наверху открылось окно, и женщина вытряхнула коврик — вниз, мне под ноги, — а потом заметила меня и замахала руками, извиняясь. Я улыбнулась ей. Она улыбнулась в ответ. И я вдруг поняла, что эти люди — они не декорация. Они живут здесь. Жарят рыбу, спорят о налогах, укладывают детей спать. А я — гостья, которая смотрит на них, как на экспонаты.

Он говорил о Лионе, но смотрел так, будто приглашал не в переулки, а в постель. И я понимала это — понимала с той холодной ясностью, которую дают годы и усталость от мужской предсказуемости. Он хотел меня. И я позволяла ему хотеть, потому что в его хотении было нечто, что льстило мне в этом чужом, прекрасном городе. Но я не спешила. Я вообще не спешу, когда речь идет о мужчинах и их желаниях.

— Покажите мне эти места, — сказала я с ленцой в голосе, чувствуя, как он выдыхает от облегчения.

Он не понял. Или понял слишком хорошо.

— Завтра, — сказала я, поднимаясь с кресла.

Он кивнул, и в его глазах была такая смесь надежды и неверия что я почувствовала себя жестокой.

Я вышла в вечерний Лион, и улицы приняли меня, как свою. Мощеные камни отдавали накопленное за день тепло, фонари зажигались один за другим, и город казался мне живым существом, которое тоже чего-то ждет. Набережная Соны мерцала огнями, отражаясь в темной воде, и я вдруг поняла, что не хочу уезжать. Не сейчас. Не от этого. Не от него.

Он ждет меня завтра у подножия Фурвьера, с ключами от старого города и словами, которые, возможно, так и не решится произнести. А я позволю себя вести. Позволю себе быть ведомой.

Но не больше.

Пока не больше.