В объятьях тьмы

Мариуполь, 17 апреля 2022 года
На разбитом асфальте в луже крови неподвижно лежало тело женщины лет сорока. Её русые волосы беспорядочно разметались по земле, а глаза с застывшим навеки ужасом глядели вверх. Рядом с трупом стояли два подростка — юноша лет четырнадцати и девочка на пару лет младше. Это были брат с сестрой Максим и Настя. Откуда-то издалека доносились приглушённые взрывы, но им было всё равно, хотя недавний опыт должен был сделать их осторожнее, ведь женщину тоже убило одним из осколочных снарядов.
— Мама... Мамочка... — неверяще шептала Настя, тормоша лежащую за плечи. — Мама! — взвыла она внезапно так пронзительно, что в данной ситуации это было даже опасно, и вдруг зарыдала громко и безудержно, даже не утирая слёз, которые градом катились по её щекам. — Мама! Мамочка!
Максим отвернулся, не в силах глядеть на это зрелище. В данный момент это несчастное существо напоминало ему бездомную собаку, безутешно скулившую по задавленному машиной щенку. Ему самому было не легче, и рыдания сестры ещё больше раздирали его душу.
— Замолчи уже, Настя! — прикрикнул он на неё. — И без тебя тошно.
Но девочка не слушала его и продолжала выть и стенать, без конца повторяя всего одно слово: "Мама!", "Мамочка!".
Неожиданно из-за угла показались три тёмно-зелёные фигуры, и до ребят донёсся сделавшийся им ненавистным украинский говор. Максим поспешно схватил рыдающую сестру за руку и попытался затащить в подъезд стоявшего неподалёку дома, но девочка упиралась и не хотела идти.
— Пусти! — кричала она, вновь и вновь хватаясь худыми ладонями за одежду матери.
Военные остановились.
— Эй, сепарята! — окликнул подростков один из них. — Воды не найдётся?
Юноша, в очередной раз пытаясь оттащить сестру от женщины, бросил на нацистов враждебный взгляд, а Настя была так поглощена своим горем, что даже и не заметила их появления.
— Эй, я к вам обращаюсь! — боевик, устав ждать ответа, вскинул автомат и, прицелившись в ребят, выстрелил.
Девочка вскрикнула, схватившись за правую руку, из которой захлестала кровь, и, наконец, подняла на подошедших красные от слёз глаза.
— Уроды! Это вы её убили! — закричала она в истерике. — Чтоб вы все сдохли!
— Тише, Настя, идём, — сердито зашептал ей брат, с силой дёрнув её на себя, но девочка вырвалась и вновь бросилась к матери.
— Что ты сказала? — злобно прошипел другой украинец, тоже вскидывая автомат и наводя его на ребёнка.
В глазах Максима мелькнула тревога.
— Не стреляй! — крикнул он. — Вспомни о своей дочери! Ей ведь тоже двенадцать!
Воин удивлённо замер, вглядываясь в лицо подростка.
— Откуда ты знаешь? — спросил он с грубоватым изумлением. — Ясновидящий, что ли?
Юноша усмехнулся.
— Типа того.
Боец кривовато улыбнулся. Он явно был озадачен, но пытался это скрыть.
— Ну, если так, скажи, сколько литров воды я сегодня выпил?
Максим с презрением поглядел на мужчину.
— Я тебе не базарный шарлатан, чтобы на такое отвечать.
— Я бы на твоём месте не выпендривался, — проговорил военный. — Я ведь всё ещё могу застрелить твою кацапку. И тебя самого впридачу.
Юноша метнул на нациста злобный взгляд.
— Ты сегодня выпил четверть литра, — с досадой пробубнил он. — И твои дружки тоже. У вас заканчивалась вода, и вы распределили её поровну.
Боевики переглянулись. Один из них потрясённо хмыкнул.
— Смотри-ка! Угадал кацапчик! — удивлённо произнёс он. — Как ты это делаешь?
Парень молчал, с трудом подавляя ненависть. Меньше всего на свете ему хотелось разговаривать с этими хохлами.
— Хлопцы, у меня уже во рту пустыня Сахара, — недовольно проговорил другой украинец. — Дадите вы нам воды или нет? — раздражённо обратился он к подросткам.
Те продолжали буравить неприятелей враждебными взглядами. Наконец, Максим сдался.
— Сейчас принесу, — сказал он, развернувшись к подъезду.
— Куда ты? — зло окликнула его сестра. — Из-за этих подонков нашу мать убило, а ты их поить будешь?
— Замолчи! — через плечо бросил парень. — Хочешь, чтобы и нас убили?
— Твари! — Настя схватила с земли камень и кинула в нацистов.
Он пролетел мимо, но мужчины явно разозлились.
— Овца паршивая! — прошипел самый первый, подходя ближе и хватая девочку за шиворот.
Та ударила его кулаком в живот, правда, несильно, но и этого хватило, чтобы боевик, взбесившись, бросил её лицом об асфальт. Настя глухо вскрикнула и, полежав какое-то время неподвижно, с трудом подняла голову. Из разбитого носа гужом бежала кровь, лоб, щёки, подбородок и губы тоже были окровавлены. Испуганно взглянув на военных, она, тяжело дыша, поднялась и опёрлась о стену дома.
— Будешь ещё хамить, снесу башку нахрен! — пригрозил мужчина.
Тут дверь подъезда отворилась, и на улицу вышел Максим с пятилитровой бутылкой воды. Увидев сестру, он раскрыл рот, подбежал и, схватив её за плечи, заглянул в глаза.
— Настя! Что с тобой?
— Воду давай! — один из воинов выхватил у него из рук бутылку и, приставив ко рту, начал с наслаждением пить.
— Э, "Пират", мне тоже дай! — встрял другой, попытавшись перехватить сосуд, но тот не дал.
— Подожди! — невнятно буркнул он, не отрываясь от питья.
— Настя! Что эти ублюдки с тобой сделали? — с тревогой допытывался юноша.
Настя молчала, лишь время от времени всхлипывая и отирая ладонью кровь вперемешку со слезами. Отчаявшись добиться ответа, Максим крепко прижал сестру к груди и стал успокаивающе поглаживать её по спине. Кофта его тут же пропиталась кровью, капавшей с лица девочки.
— Ценный пацанчик, — проговорил "Пират", передавая бутылку товарищу, и, отерев рукавом губы, поглядел на парня. — Может, возьмём его с собой, "Месяц"? Авось пригодится.
— Желчный он какой-то, — ответил его сослуживец. — Такого попробуй заставь говорить.
— Ничего! В "Азове" и не такого разговорят. Ты что думаешь, "Комар"? — обратился он к другому товарищу.
Тот какое-то время молчал, жадно высасывая из бутылки жидкость, затем, оторвавшись от неё, взглянул на юношу.
— Можно взять, — ответил он. — Избавиться-то всегда нетрудно. А то загоним в подвалы к мирняку и пусть сидит там.
— Это да, — согласился "Месяц".
— Эй, ты, провидец! — громко окликнул "Пират" парня. — Иди сюда!
Юноша недружелюбно взглянул на нациста, но послушно вырвался из объятий сестры и приблизился.
— С нами пойдёшь, — объявил боевик. — Попробуешь бежать — получишь пулю в лоб. Всё понял?
Максим недоумённо поглядел на воина.
— Зачем я вам понадобился? — выговорил он наконец.
— Иди, иди, — боец подтолкнул его дулом автомата. — Не выёживайся.
— Как я сестру оставлю? — парень, осознав серьёзность ситуации, ощутимо заволновался. — Она совсем ребёнок!
— Максим! — Настя с расширившимися от ужаса глазами кинулась к брату.
— Хватит тут нюни разводить! — раздражённо бросил "Месяц", с силой оттаскивая девочку от парня. — Говорят тебе: иди!
— Максим! Максим! — кричала, как безумная, Настя, силясь схватиться за кофту юноши, но её грубо отбросили в сторону, и она вновь полетела на землю.
— Гнида! — выругался "Комар".
Вскинув автомат, он прицелился и выстрелил в скрючившееся на земле тело девочки. Пуля попала в цель. Тело её обмякло и ещё сильнее развалилось на асфальте.
— Настя! — подросток хотел было кинуться к сестре, но его схватили и толкнули вперёд.
— Иди! — трогаясь с места, прикрикнул на него "Комар", и парень, без конца оглядываясь через плечо на навеки замершее тело сестры, нехотя поплёлся вперёд.
Шли они довольно долго. Максим с тоской и злобой глядел себе под ноги, поэтому даже не заметил, как его провожатые довели его до дыры в гигантском бетонном заборе, огораживавшем настоящий город в городе — комбинат "Азовсталь". Выстрелов не было слышно, но военные знали, что где-то в цехах завода засели русские штурмовики. Крадучись пробравшись к спуску в подземную часть здания, боевики увидели стоявших на входе товарищей.
— Здорово, хлопцы, — обратился к ним "Комар". — Не знаете, где "Редис"?
Те, переведя взгляд на бойцов, с любопытством поглядели на Максима.
— На самый нижний этаж спускайтесь, там один поворот налево, один направо и третья дверь слева, — объяснил один из них. — Что за сепар? — спросил он затем, указав на юношу.
— Это ценный кадр, — усмехнулся "Комар". — Провидец.
— Кто? — выпучил глаза солдат, но военные, не слушая его, уже направились вперёд.
Добравшись до нужного подвала, "Месяц" распахнул дверь, а "Комар" втолкнул подростка внутрь. В комнате находилось несколько человек в форме "азовцев", оживлённо о чём-то говоривших. При появлении гостей они замолчали и разом уставились на пришельцев.
— "Редис"! — обратился к командиру "Пират", подталкивая вперёд юношу. — Мы нашли этого орка по дороге сюда. Он видит прошлое и настоящее.
— Да, — подтвердил "Комар", — он сказал нам такое, что могли знать только мы. Мы думаем, он может быть полезен.
"Так вот зачем меня сюда привели, — с тоской подумал Максим. — И зачем я только сказал им про всё это! Настю всё равно не спас, только сам в неприятности угодил."
"Азовцы" переглянулись.
— Это правда? — спросил тот, кого звали "Редисом", обращаясь к подростку. Это был человек лет тридцати с треугольным лицом и светло-рыжими усами и бородой. Как было известно юноше, он являлся командиром полка "Азов".
Максим мрачно глядел на нациста.
— Отвечай, когда к тебе обращаются! — рявкнул "Месяц", отвесив парню сильную оплеуху.
Тот дёрнулся, но остался на месте.
— Да, правда, — нехотя признал он.
— Тогда скажи, сколько человек в роте "Билли"?
— Сто двадцать восемь, — сквозь зубы ответил юноша.
Боевики снова посмотрели друг на друга.
— А как называет свой автомат "Поэт"? — подал голос другой мужчина того же возраста, что и "Редис", с круглой русой бородой, позывной "Волына". Он не был "азовцем", но занимал высокое положение в их иерархии.
— Маруся.
— Верно... — удивился военный.
Бойцы помолчали, с недоумением разглядывая подростка.
— Иди сюда, — велел наконец "Редис", махнув рукой.
Максим нехотя приблизился.
— Скажи, по какому месту русня нанесёт первый авиаудар после окончания "режима тишины"?
Стоило "азовцу" произнести эти слова, как в мозгу у юноши всколыхнулся целый рой видений. Он ясно услышал прокручиваемое по радио сообщение с предложением украинским боевикам сложить оружие, для чего был обещан "режим тишины" с шести до тринадцати часов. В случае же отказа российская сторона грозилась начать применять тяжёлые бомбардировщики. "Ударим для начала по тридцать первому цеху, — разрезал сознание подростка чей-то сосредоточенный голос. — Там поменьше всякого оборудования, меньше разрушений будет." "А когда?" "Да можно часа в три".
Отойдя от навязчивого наваждения, парень презрительно скривил губы.
— Я вам не предатель, — с ненавистью выплюнул он. — Вы можете держать меня здесь взаперти, но помогать вам я не стану.
"Редис" молча замахнулся и ударил юношу кулаком под ребро. Тот, охнув, согнулся пополам, а мужчина, улучив момент, врезал ему ботинком по копчику. Максима сразил приступ невероятной боли. Глухо взвыв, он упал на колени и застонал. Нацисты равнодушно глядели на него.
— По какому месту орки нанесут удар? — резко повторил "Редис".
Подросток тяжело дышал. С губ его срывались стоны. Командир "Азова" снова поднял ногу и занёс её для удара.
— Не надо! — взмолился Максим, затравленно взглядывая на военного. — Они собираются ударить по шестому цеху.
— Когда это произойдёт? — холодно спросил "азовец".
— В 17:00.
"Редис" какое-то время молча глядел на парня, оценивая, насколько ему можно доверять.
— Заприте его в камере у главной лестницы, — велел он наконец бойцам, — и скажите, чтоб его кормили наравне с ВСУшниками.
— Есть! — вразнобой отозвались воины.
— Вставай, — велел подростку "Пират", пнув того ногой.
Юноша с трудом поднялся и, шатаясь, направился следом за провожатыми вон из помещения. Военные довели его до небольшой комнатушки и, втолкнув внутрь, заперли дверь. Тяжело дыша, Максим прислонился спиной к стене и медленно сполз вниз. Он не знал, правильно ли он поступил, наврав "азовцам" про планы русских. С одной стороны, ему претило оказать помощь тем, кто лишил его семьи, с другой же — юноша чувствовал, что когда правда выяснится, последствия будут страшные. "Ладно, теперь уже поздно об этом думать, — решил он. — Будь что будет". И подросток прикрыл глаза, надеясь если не заснуть, то хотя бы впасть в дрёму, чтобы поменьше размышлять о будущем.
Из этого состояния его вывел звук отпираемого замка. Открыв глаза, Максим с тревогой взглянул на дверь и почувствовал, как кровь стынет у него в жилах, когда увидел на пороге командира "Азова" с ещё несколькими товарищами. Военные внешне казались спокойны, лишь в их глазах таился недобрый огонь. Подойдя к сидящему у стены подростку, они какое-то время молча глядели на него, после чего "Редис" внезапно поднял ногу и ударил его в пах. Максим взвыл от дикой боли, от которой из глаз посыпались искры. Вскочив, он попытался проскользнуть между мужчинами и стеной, но был грубо схвачен и отброшен на голый бетон. Его били по очереди все пришедшие "азовцы". Через несколько минут на всём его теле не было живого места, всё превратилось в сплошной синяк. Он уже не мог не то, что сопротивляться, а даже пошевелить хоть какой-то частью тела, и лишь безвольно лежал на полу, сдавленно мыча от наиболее сильных ударов. Наконец, пинки прекратились.
— Тварь паршивая! — проскрежетал "Редис", с холодной яростью глядя на неподвижное тело у себя под ногами. — Подохнешь тут, как собака, от голода и жажды. Молить будешь о смерти.
И, плюнув в лицо парня, он направился к выходу. Кто-то из нацистов ещё раз пнул подростка тяжёлым башмаком, и все они покинули камеру. Щёлкнул замок, и Максим остался один. У него уже не было сил даже на стоны. Хрипло и прерывисто дыша, он бездумно пялился в стену, больше всего на свете желая потерять сознание, чтобы прервать эту муку. Всё тело горело в агонии, а мрачные перпективы будущего только ещё сильнее давили на психику. Во рту всё пересохло, и юношу окатывало волной ужаса при мысли о том, что ему уже никогда в жизни не суждено сделать ни глотка воды. Душу окутала тоскливая безнадёжность. "Это конец, — думал он. — Никто мне не поможет. Я буду мучиться, пока не умру." И на этой мысли он закрыл глаза и провалился в сон.
Проснулся юноша от нестерпимой жажды. Слюна стала пузырчатой, глаза словно засыпали песком, зато боль в теле как будто поутихла. Слабо пошевелившись, Максим приподнялся на ослабевших руках и всё же сумел сесть, но тут же вновь скривился от боли. Наверное, давал о себе знать сломанный копчик. Оставаться в одном положении было невыносимо, и подросток попробовал встать. Это у него получилось, правда, на одну ногу опираться было больновато, и он, прихрамывая принялся ходить взад-вперёд по камере. Однако от движения жажда ещё усилилась, так что через несколько минут парень снова сел, обхватив руками колени.
Медленно текли часы. Максим то впадал в забытьё, то вновь приходил в себя, но дикое чувство жажды терзало его постоянно. Постепенно к нему начал примешиваться ещё и голод, и они вместе не давали юноше покоя ни на минуту. Слюна уже давно высохла, язык одеревянел и распух, глаза болели. Максим чувствовал, что мысли в голове постепенно становятся всё более вязкими, ощущения притуплялись. Он медленно умирал.
Прошло не менее суток, прежде чем снаружи снова раздался щелчок и дверь отворилась, но парень этого почти не заметил.
— Вставай! — велел какой-то военный, пнув ногой сжавшегося в углу юношу.
Максим нехотя открыл глаза да так и замер. Солдат держал в руках бутылку воды и банку каких-то консервов. Неверяще взглянув в лицо воину, парень дрожащими руками схватил сосуд с драгоценной влагой и стал быстро пить. Жидкость свободно текла в рот и горло, и подростку казалась, что вместе с ней в него вливается жизнь. Выпив всё до последней капли, Максим внезапно почувствовал волчий голод и проворно выхватил из рук нациста еду. Открыв банку, он засунул в рот сразу огромный кусок и торопливо зажевал, почти тут же проглотив. За одну минуту он смёл всё, не разбирая вкуса и, едва удержавшись от того, чтобы не начать, как собака, вылизывать дно и стенки, взглянул на солдата.
— Пойдём, — велел тот, забирая банку, и двинулся к выходу.
Максим поднялся и направился следом. Несмотря на то, что он был сыт и больше не хотел пить, будущее всё ещё вселяло в него уныние. Он не знал, что его ожидает, и это его пугало.
Пройдя по коридору, боевик подвёл его к одной из комнат и, открыв дверь, втолкнул внутрь. Подняв глаза, подросток встретился взглядом с уже знакомым ему лицом командира "Азова".
— Благодари судьбу, что остался жив, — холодно проговорил он. — Но если ещё раз обманешь нас, на спасение можешь не надеяться. Нам стало известно, что русня подтянула новые силы. Сколько их?
Максиму хотелось завыть от охватившего его отчаяния. "Что мне делать? — в панике думал он. — Я не хочу быть предателем!". Но ещё меньше ему хотелось вновь корчиться на полу под ударами кулаков и тяжёлых ботинок, а затем часами лежать, изнемогая от боли, без капли воды.
— Подошли две роты по двести человек, — тихо проговорил юноша, прикрывая глаза.
Военные переглянулись.
— Хорошо, — кивнул "Редис".
Ему было известно это с самого начала, он лишь хотел таким образом проверить готовность узника говорить правду.
— Подойди, — велел мужчина, садясь на стул и включая планшет.
Максим нехотя подчинился. "Азовец" стал задавать ему вопросы, показывая на устройстве изображение местности и расположение сил, а юноша с тоской и затаённой ненавистью отвечал, больше не решаясь на ложь. Сердце его обливалось тоской и злобой, он ненавидел себя за совершённое предательство, проклинал в душе свою слабость самыми последними словами, но ясно чувствовал, что не может поступить иначе. Он оказался недостаточно сильным, чтобы до конца противостоять врагу, и с этим следовало смириться.
"Азовцы" промучили его до поздней ночи и лишь затем разрешили сходить к себе, чтобы передохнуть. Ему вновь принесли еду и воду, и он уже медленнее, с наслаждением, поел и лёг спать.
Потянулись однообразные дни. Каждое утро после завтрака юношу отводили в комнату, где располагалось руководство "Азова", и заставляли исполнять постыдную, опротивившую ему обязанность. Он больше не сопротивлялся. Тогда, в тот день, когда он впервые выдал военную тайну, в его душе что-то надломилось, и теперь починить это было уже нельзя. Он стал предателем. Предателем не страны, а своих родителей, сестры. Он родился в Украине, но мама с папой всегда учили его, что отечество — это не государство, а твои родные, друзья, те, кого ты любишь. А он их предал и теперь работал на врага.
Однажды Максиму приснился яркий сон. В комнате было темно. На кровати, укрывшись одеялом, мирно посапывал мальчик лет шести. Внезапно что-то заставило его проснуться. Из приоткрытой двери доносился таинственный, невнятный шёпот. Он становился то громче, то тише, то вдруг пропадал совсем, то возникал вновь, то перерастал в тихие завывания. Напрягая слух, ребёнок пытался разобрать слова, но так ничего и не смог понять. Заинтригованный, он поднялся с постели и вышел в коридор. Дверь в комнату напротив была открыта, но в темноте ничего нельзя было разглядеть.
— Бабуля, — тихо позвал мальчик.
Шёпот прекратился, сменившись прерывистым дыханием.
— Максим... Мальчик мой... Иди сюда... — услышал ребёнок голос бабушки и несмело шагнул к кровати.
Вдруг он почувствовал, как кто-то схватил его за руку. И в тот же миг шёпот возобновился вновь. Нараспев, как в церкви, старуха проговаривала какие-то слова, то ожесточённо вскрикивая, то как будто настойчиво чего-то прося. Максим, как загипнотизированный, стоял, не в силах шевельнуться, и расширившимися глазами глядел в темноту. Внезапно его тело пронзило странное ощущение, внутренности словно обожгло пламенем. От неожиданности и страха ребёнок закричал и... проснулся.
Вокруг было всё так же темно, только вместо кровати Максим лежал на голом бетоне. Он снова был здесь, в подвале завода "Азовсталь". Подложив под голову руку, подросток уставился в серый потолок. Далёкое детское воспоминание стояло перед глазами так отчётливо, словно это было вчера. Он ведь уже и забыл, с чего началось его хождение по мукам под названием дар ясновидения. А началось оно именно с той ночи на 22 февраля 2014 года, когда, как он узнал после, в его стране произошёл государственный переворот. Этой же трагической ночью скоропостижно скончалась его бабушка, у которой неожиданно оторвался тромб. Про неё постоянно ходили слухи, что она знается с нечистой силой, но родители мальчика были атеистами, так что не придавали этому значения. А самому Максиму пришлось на своей шкуре ощутить всю тяжесть бремени колдовского дара. После той злополучной ночи непонятные видения стали преследовать его всюду. Образы из жизней других людей бесцеремонно врывались в его детское сознание, заставляя его путаться и бояться, что, увязнув в них, он потеряет связь с реальностью. Но многие из этих наваждений были даже пугающими. То и дело мальчик видел прямо перед собой, как толпы людей с криками и факелами в руках проходили по огромным площадям и улицам, как военные избивали прохожих и стреляли по ним из автоматов, а однажды Максиму довелось лицезреть такое, что потом долго не давало ему прийти в себя от ужаса: он увидел пылающее здание, из окон которого в отчаянии выпрыгивали люди, и толпу нацистов, с улюлюканьем кричавших что-то про сожжение колорадов.
Но и это оказалось не самое страшное. Из-за своего дара подростку суждено было попасть в такое положение, что хуже придумать было уже сложно: он стал предателем и должен был каждый день под страхом пыток и смерти помогать стороне, которая отняла у него всё, что он любил — отца, погибшего в составе добровольческого формирования, мать, которую убило снарядом, сестру, в порыве ярости застреленную ВСУшником, спокойную, мирную жизнь, которая уже давно осталась в прошлом. Максим не знал, за что на его долю выпали такие мучения, но понимал, что ему уже не свернуть с этого чёрного пути. Он чувствовал себя в объятьях тьмы, которая с каждым днём засасывала его всё сильнее.
Внезапно от этих мыслей юноше стало так плохо, что он ощутил, как в глазах его защипало. Он не плакал уже много лет, наверное, ещё с тех пор, когда был свободен от колдовских способностей. Он всегда старался быть сильным, а слёзы, как он знал, были признаком слабости. Но сейчас ему было всё равно. Он вдруг показался сам себе таким ничтожеством, что ему даже стало странно, как в нём может оставаться какая-то гордость. Он опустился так низко, что дальше падать было уже некуда, так что же теперь удерживаться от слёз, когда они так и рвутся наружу? И слёзы катились и катились — горькие, безутешные. Это были слёзы о своей потерянной жизни, чести, совести, родных. Судьба отняла у него всё, чем он дорожил, оставив лишь неумолкающую душевную боль.
И внезапно юноша почувствовал, что эта солёная влага вымывает из его души что-то чёрное, что не давало ему покоя долгие годы, отравляя всё его существо. Он словно бы внутренне очищался, и вместе с этим у него в груди просыпалось нечто неизведанное. В нём зарождалась какая-то кременная твёрдость, основанная не на ярости, а на глубоком и светлом чувстве, которому он не мог подобрать определения. Он вдруг почувствовал, что может вынести любые пытки, только бы эта сила всегда оставалась в нём и озаряла ему путь. И внезапно одно видение вновь коснулось его сознания, вот только вело оно себя совсем иначе, чем обычно. Если раньше подобные ему мысли врывались сквозь ожесточённое сопротивление, нагло навязывая своё присутствие, то эта вошла так тихо и незаметно, словно была в его мозгу всегда, а теперь лишь открылась его вниманию. И одновременно с этим в его голове родилась неожиданная идея. Сначала невесомая, призрачная, она всё сильнее разрасталась и набирала цвет. Подросток слабо, еле заметно улыбнулся. Теперь он точно знал, что ему следовало делать.
Всё утро Максим держался невозмутимо. Ничем не выдавая волнения, он вслед за солдатом прошёл к "азовцам".
— Как там русня? — по обыкновению спросил его "Редис". — Что нового?
— Они готовят удар как раз по тому месту, где расположен "магазин", — сообщил юноша.
"Магазином" на "Азовстали" называли склад с продуктами.
— По новому месту или по старому? — уточнил "Калина", мужчина лет сорока с густой чёрной бородой, являвшийся заместителем "Редиса".
Недавно русские подобрались слишком близко к месту хранения припасов, и их перенесли в другой отсек. Через неделю врага удалось оттеснить, а продукты так и не унесли обратно.
— По новому, — ответил подросток, внутренне замирая, но никак не меняясь в лице.
Нацисты переглянулись.
— Когда планируется удар? — вновь подал голос командир "Азова".
— Через пять часов.
Мужчина вынул рацию и поднёс её к губам.
— "Днепр"! — произнёс он, обращаясь к устройству. — Вели своим перенести продукты в старую камеру. И скажи, чтоб успели до пол двенадцатого.
— Сделаю, — послышался механический голос.
— Ещё что-нибудь? — спросил "Редис", вновь устремляя взгляд на юношу.
— Больше ничего.
— Тогда продолжим управление, — и военный, достав планшет, принялся расспрашивать Максима о намерениях командиров разных штурмовых подразделений, спрятанных орудиях и прочих локальных вещах. Парень отвечал чистую правду, в тайне ожидая того, что должно было произойти уже через несколько часов. И вот момент настал.
— "Редис!" — раздался из рации чей-то взволнованный голос. — Кацапы взорвали "магазин"!
— Вы что, не успели перенести продукты? — резко спросил "азовец".
— Перенесли! Они ударили по старому месту! Что теперь делать? Мы остались совершенно без всяких припасов!
Все взоры обратились на Максима.
— Ты что нам сказал? — гневно прошипел "Редис".
— Я не знал, — попробовал оправдаться подросток. — Наверно, они передумали.
Но он ясно понимал, что никакие уверения не помогут. "Азовцы" жестоко отомстят ему за обман и не когда-нибудь, а уже в следующий миг. Но, странное дело, юноша не чувствовал страха, только железную уверенность в том, что он всё сделал правильно.
— Гнида! — мужчина поднялся и ударил парня в ключицу.
Он пошатнулся и едва не свалился со стула.
— Кацап хренов! — "Калина" тоже встал и со всей силы врезал юноше в нос.
Застонав, Максим, откачнулся назад и больно ударился головой об стену. Всё лицо его было в крови. Но "азовцу" этого было мало. Схватив подростка за шиворот, он швырнул его на пол, и парень едва успел выставить руки, чтобы хоть немного смягчить падение. Прошлое избиение было лёгкими тумаками по сравнению с тем, что началось сейчас. Нацисты били ногами наотмашь по голове, паху, шее, торсу. Максим пытался защититься руками, но они мгновенно оказались переломаны. Потом захрустели рёбра и ещё какие-то кости, из-за разбитых дёсен рот наполнился кровью, но юноша уже не мог за этим следить. Дикое мучение заставило его забыть обо всём. Бессмысленно дёргаясь и визжа от боли, он отчаянно пытался прикрыться от ударов, но они сыпались и сыпались, поражая всё новые участки тела и с новой силой проходясь по старым. Парню казалось, что он вот-вот должен отключиться, но сознание всё никак не отлетало, словно нарочно желая заставить подростка до конца пройти это жестокое испытание. Наконец, Максим почувствовал, как лёгкие заливает какая-то тёплая густая жидкость. Лицо его посинело, рот с перебитой челюстью бессмысленно приоткрылся, юноша отчаянно выгнулся и безжизненно обмяк на полу, избавившись, наконец, от нечеловеческой пытки. Однако "азовцы", не останавливаясь, ещё долго избивали неподвижное тело, вымещая на нём всю свою злость от заведомо проигранной обороны. Наконец, остановившись, они уже более спокойно взглянули на распластанный перед ними бездыханный труп.
— Куда его теперь девать? — презрительно сказал "Волына". — Не класть же рядом с нашими хлопцами!
— Какая теперь разница? — зло ответил "Редис". — Нас всё равно уже скоро здесь не будет. Пойдёмте смотреть, что там осталось от "магазина".
И "азовцы" нехотя поплелись вон из комнаты, оставив на полу избитое тело с широко раскрытыми несчастными глазами.
Через полторы недели, когда завод был полностью освобождён, по подвалам здания проходили четверо российских военных. Внезапно, войдя в одно из помещений, они заметили на полу разлагающийся труп неизвестного юноши. Черты лица уже невозможно было разобрать, но бойцы заметили, что умерший был очень юн.
— Что он тут делает? — спросил один из воинов, с недоумением разглядывая находку.
— Бежать, наверно, пытался, — предположил другой. — А эти звери нашли и пристрелили. Даже ребёнка не пожалели, сволочи.
Они помолчали.
— Похоронить его надо, — подал голос третий СВОшник. — Негоже так оставлять.
— Надо, — согласился четвёртый. — Я схожу за мешком.
И он отправился к месту базирования отряда. Достав большой мусорный пакет, бойцы сгребли туда неизвестные им останки и вынесли на улицу. Раскопав яму, они положили туда тело и засыпали землёй, сделав небольшой бугорок.
— Жаль, креста нет, — вздохнул кто-то. — Не по-христиански как-то.
И, постояв немного, они направились прочь. Они не заметили, как со стоявшего неподалёку дерева оторвалась крестообразная ветка, и, упав на свежую могилу, воткнулась в землю.