Английская история в Уинчестерском соборе

Английская история в Уинчестерском соборе

Маршалл С. Сноу

 (перевод с английского)

(Из журнала «New England Magazine, New Series, Vol. 22, March – August, 1900)

Перейти от изучения Кентербери к изучению Уинчестера — это лёгкий и естественный шаг. Кентербери был местом, где началось повторное крещение Англии (если, конечно, вообще можно утверждать, что Англия была по-настоящему христианской под властью Рима). По этой причине он оставался и по сей день совершенно справедливо является главой Английской церкви. Но едва лишь был основан монастырь Святого Августина и заложен фундамент великого храма, которому суждено было стать столь тесно связанным с будущим Англии, как на месте, некогда занятом христианской церковью ещё во втором веке — и где второе здание стояло в эпоху правления Константина Великого, — воздвиглись стены третьего храма, церкви, именовавшейся «Святилищем дома Кёрдика». Этот собор стал постоянным местом коронации саксонских королей, подобно тому как Вестминстер в более поздние времена стал местом коронации королей нормандских и их преемников.

Таким образом, на протяжении более чем двенадцати сотен лет земля Уинчестерского собора была посвящена христианскому служению. Внутри его стен и под его каменными плитами покоятся гробницы и кости саксонских, датских и нормандских королей, принцев и прелатов. Здесь в безымянных могилах или в роскошных погребальных капеллах (шантри) покоятся анжуйские, англо-нормандские, ланкастерские и тюдоровские епископы, принцы и государственные деятели, а также личности не менее выдающиеся — люди, чьи деяния неотделимы от анналов их страны и чья память пребудет нетленной, пока существует сама история. Здесь, как и в Кентербери, к исследователю истории приходят озарения, которые стоят многих печатных страниц; ушедшие дни вдруг становятся столь же осязаемыми, как вчерашний день, а персонажи, о которых мы слышали и читали в детстве, оживают, приходят в движение и обретают плоть.

Крайне интересно наблюдать, читая летописи ранней английской истории, насколько огромное значение имели старый город и древний собор Уинчестера. Под властью Рима Британия и сам Уинчестер имели мало собственно истории в строгом смысле этого слова. Лопата и кирка, безусловно, дают нам несколько монет третьего и четвертого веков; здесь и там были найдены вазы, утварь и фрагменты мозаичных мостовых. Шесть римских дорог, которые расходятся лучами от городских ворот, также показывают, что Venta Belgarum, как римляне называли этот город, был важным центром имперской власти. Поселение, подобно другим римским лагерям, представляло собой в плане продолговатый прямоугольник, обращённый основанием к востоку. В нём было четверо ворот, названных по сторонам света. Восточные и Западные ворота соединялись широкой магистралью, которая и по сей день является Хай-стрит (Главной улицей) города. Под прямым углом к этой дороге шла улица от Северных ворот к Южным, к востоку от которой лежала бо;льшая часть города. Из четырёх районов города те, что располагались к югу от Хай-стрит, были самыми важными. Судебные трибуналы находились в верхней части, на холме; а в нижней, в долине, высились храмы богов, главные жилища и военная ставка.

Поэтому, когда вестсаксонские короли построили свой замок и дворец наверху, а церковь — внизу, они лишь последовали примеру, поданному их римскими предшественниками. От четырёх городских ворот расходились шесть прямых дорог, ведущих в Лондон, вглубь страны и к морю. Какова была история этого лагерного города Venta Belgarum во времена сменявших друг друга поколений римского владычества — никто не зафиксировал.

О первых годах саксонского правления мы знаем немногим больше. Мы располагаем лишь смутными очертаниями исторических фактов, относящихся к призрачным временам правления преемников Кёрдика и Кинрика, считающихся основателями вестсаксонского величия. Они сражаются с бриттами или ютами и таким образом медленно завоёвывают господство; и только в середине седьмого века свет приходит в Уэссекс, когда миссионер Бирин связывает эти грубые германские племена с цивилизованной жизнью христианского мира.

«С первыми вздохами христианской веры, — пишет декан Китчин, — история начинает говорить тихими, но таинственными тонами». Хотя в римские времена в Венте, вероятно, уже существовала христианская церковь, к 634 году здесь безраздельно властвовало вестсаксонское язычество. Папа Гонорий отправил Бирина для евангелизации южной и западной Англии. Вскоре король и его семья приняли крещение. В долине воздвиглась церковь, ставшая прародительницей нынешнего собора, а рядом с ней примостился бенедиктинский монастырь. Хотя эта церковь, стоявшая без сомнения на месте более ранней римской постройки, исчезла много веков назад, мы имеем все основания полагать, что современный собор высится именно на том самом месте, которое изначально было освящено святым Бирином для поклонения Богу и во имя святых Петра и Павла.

С этого времени Уинчестер обретает свою собственную историю, неразрывно переплетённую с историей всей Англии. Он становится и на протяжении веков остаётся английской столицей, Королевским городом. Эгберт, чьё восшествие в 827 году на престол верховного владыки или короля объединённой ныне Гептархии (Семикоролевства) знаменует собой целую эпоху в английской истории, именно здесь провозгласил перед своими подданными свою новую верховную власть. Здесь он умер в 836 году, и его кости, как утверждают, покоятся и по сей день в одном из красивейших погребальных ларцов на хоровой ширме собора. Затем наступает правление Этельвульфа, а также эпоха жизни и влияния доброго и мудрого святого Свитхуна, покровителя Уинчестера.

Под отеческой заботой Альфреда Великого Уинчестер превратился в колыбель всей науки и искусств того времени. Здесь король направлял и лично принимал участие в тех трудах, которые положили начало развитию английской мысли и языка. В его переводах и в его великом труде — «Англосаксонской хронике» — видны несомненные черты его могущества и оригинальности. Уинчестер по праву может гордиться тем, что в его стенах Альфред создал эту первую великую историческую книгу английского народа. В замке компилировалась и переписывалась ранняя часть этого труда; тогда она представляла собой не более чем простую фиксацию фактов современной истории. Списки этой древнейшей части рассылались в разные места: один — в скрипторий в Питерборо, другой — монахам Крайст-Черч в Кентербери и в другие обители, — тогда как оригинал рукописи хранился в Уинчестере, в замке Вулвси, прикованный к столу цепью, дабы каждый, кто умеет читать, мог изучать её по мере того, как она пополнялась из года в год. В библиотеке Колледжа Корпус-Кристи в Кембридже и по сей день можно увидеть именно эту рукопись. Альфред сам вёл эту копию хроники на протяжении примерно двадцати лет, завершив свой труд 891 годом. «В ней, — пишет один исследователь, — мы имеем первую историю тевтонского народа на народном наречии; ничего подобного нет ни в Германии, ни в Скандинавии, ни среди нижненемецких племён. Читая её, мы стоим у истоков литературы, которая по широте, размаху и великолепию шедевров не уступает ни одной другой. Список из Питерборо, который вёлся вплоть до 1154 года и затем оборвался на полуслове, был тем малым ручейком, по которому наш материнский язык благополучно пробился сквозь дебри нормандского угнетения».

Именно из Уинчестера Альфред также претворял в жизнь многие из своих планов на благо своего народа. Здесь он издал новый кодекс законов Уэссекса, произвёл новый передел земель и собрал сведения из каждого уголка страны, которые легли в основу самой ранней «Книги Страшного суда» (Домсдей). На побережье, в гавани Портсмута, он построил корабли нового типа, чтобы встретить датчан, и дал им знаменитый морской бой в проливе Солент. В свою столицу он привёл пленённые команды, судил их и там же предал казни через повешение.

Альфред, чья полная борьбы жизнь завершилась в 901 году, был похоронен в Олд-Минстере; но, к сожалению, «страх перед его величием был слишком силён», и каноники церкви, испуганные и заявлявшие, будто его призрак бродит вокруг и не даёт им покоя, умолили его сына Эдуарда перенести тело в соседний Нью-Минстер. Когда в 1111 году этот монастырь был перенесён в Гайд, что прямо за городскими стенами, кости короля также были извлечены и преданы земле в новой церкви аббатства. Наконец, в восемнадцатом веке, когда руины Гайдского аббатства были снесены, останки благороднейшего из английских королей исчезли навсегда.

Два поколения спустя после смерти великого Альфреда, во время правления его внука Эдгара, появился могущественный епископ-реформатор по имени Этельвольд. По его воле был заложен новый собор, удивительной архитектуры, из тёсаного камня. Бок о бок с каменщиками трудились сами монахи. Капелл было так много, как рассказывает нам хронист, а колонн столь бесчисленное множество, что человек мог легко заблудиться в соборе; и над всем этим возвышалась могучая башня, сияющая полированным золотом и увенчанная флюгером, который наполнял изумлением путника, спускающегося с холма в город. «Там, наверху, она стоит высоко в вышине, — пишет хронист Вульфстан, — над головами жителей Уинчестера, и там, в поднебесье, кажется, величественно правит западным миром». А ещё там был великолепный орган — точнее, пара органов, с двенадцатью мехами внизу и четырнадцатью вверху, для работы которых требовалось семьдесят сильных мужчин в качестве нагнетателей воздуха, трудившихся с большим трудом и криками шума, когда они подбадривали друг друга и наполняли воздухосборник. За двумя клавиатурами сидели два исполнителя, «в единстве духа, каждый управляя своим алфавитом», ибо на каждой клавише была вырезана или, возможно, нарисована буква, обозначающая ноту; и когда музыканты били по клавишам сжатыми кулаками, извлекались триумфальные звуки. «Подобно грому, — пишет поэт, — их железный голос обрушивается на уши и заглушает любой другой звук; более того, этот звук нарастает так сильно, что, слушая его, вы вынуждены прижимать руки к ушам, не в силах вынести этот медный рев по мере приближения. Мелодию можно было услышать по всему городу (поскольку ни в одном окне собора тогда не было стёкол), а слава и эхо о ней разнеслись по всей стране». Это, должно быть, был действительно странный шум по сравнению с современным органом.

Храму требовался святой покровитель; но для этого церкви оставалось лишь перенести (транслировать) останки епископа Свитхуна, которые покоились неподалёку на церковном кладбище. В 971 году собор был освящён, а священные реликвии перезахоронены в роскошной гробнице за алтарём. Легенда гласит, что перенос тела святого был отложен на сорок дней из-за непрекращающегося дождя; отсюда и рифма:

Коль в Свитхунов день дождик пойдёт,
То сорок дней униматься не будет;
Коль солнце в Свитхунов день взойдёт,
То сорок дней сушь пребудет.

Вульфстан, которому можно доверять как хронисту этого события, ничего не говорит о великом ливне, который вряд ли мог помешать переносу останков из могилы, находившейся всего в нескольких ярдах от церковной двери. Это великое событие было отпраздновано роскошным пиром в истинно английском духе. «Множество блюд и кубков с вином; все лица сияют от радости. Найдётся кушанье для каждого; и даже когда все насытились, столы по-прежнему ломятся от яств. Проворные дворецкие снуют из зала в погреб, побуждая гостей пить и выставляя перед ними огромные чаши, до краёв наполненные бесчисленными винами и ликёрами».

Энергичное правление короля Эдгара, под чьим началом была осуществлена эта важная работа, принесло Уинчестеру огромную пользу. Его коммерческие интересы значительно возросли, так что Лондон оставался единственным городом в Англии, способным соперничать с ним. На протяжении веков известный закон: «Пусть во всей Англии используется единый вес и мера согласно стандарту Лондона и Уинчестера», — служил основой всей торговли, закрепляя за двумя столицами положение абсолютного коммерческого равенства.

Когда в 1016 году Витенагемот избрал Кнуда, датчанина, королём всей Англии, Уинчестер стал центром того, что можно назвать великой империей, простиравшейся от Англии до Скандинавии. Кнуд и его супруга Эмма преподнесли собору множество богатых даров. Среди прочего была королевская корона, которую после знаменитой сцены на морском берегу Кнуд поклялся никогда больше не надевать, и которую он водрузил над крестом над главным алтарём, где она и оставалась вместе со многими другими славными реликвиями, пока не исчезла в шестнадцатом веке.

В Уинчестерском соборе произошла коронация Эдуарда Исповедника, последнего правителя из саксонской династии и последнего, кто использовал этот город в качестве королевской столицы. После Нормандского завоевания короли всегда венчались на царство в Вестминстере; однако мы читаем о нескольких повторных коронациях в Уинчестере, и все короли нормандской линии, а также все ранние Плантагенеты взирали на этот город с великой привязанностью и проводили здесь много времени.

Вильгельм I Завоеватель заложил здесь новый королевский замок. По приказу, изданному им из своего уинчестерского дворца, был полностью опустошён регион Нью-Форест (Новый Лес). Отсюда же в 1083 году взяла своё начало «Книга Страшного суда», которую иногда называют «Уинчестерским свитком». Здесь на протяжении нескольких последующих поколений располагались королевская казна, королевский монетный двор и хранилище государственных архивов.

Ранний нормандский период в Англии стал великой эпохой в церковном строительстве. «Новые хозяева земли», сильные и непреклонные, «похоже, сочли соборы, аббатства и приходские церкви, возведённые в исконном английском стиле, недостаточными по своему размеру и величию. Многие старые здания, следовательно, были сметены с лица земли, и возникли новые, дабы яснее выразить в камне господствующие идеи новых правителей».

Так, в правление Завоевателя епископ Валкелин, родственник короля, начал перестраивать эту старую церковь в Уинчестере, разрушая более грубые саксонские постройки и заменяя их более тяжёлыми и прочными нормандскими. От этого колоссального здания, которое он завершил в удивительно короткий срок — всего за четырнадцать лет, — ныне в неизменном виде сохранились только трансепты.

Хронисты рассказывают нам, что Вильгельм выделил епископу в Хэмпэйджском лесу столько деревьев, сколько тот сможет срубить за три дня, чтобы соорудить кровлю для нефа. Епископ собрал вместе бесчисленное множество плотников и вывез все дубы этого леса, не оставив стоять ничего, кроме традиционного «Евангельского дуба», под которым, как говорят, проповедовал святой Августин. Голый ствол этого древнего дуба стоит и по сей день; и подле него ежегодно, во время обхода приходских границ, священник читал, вплоть до недавнего времени, Евангелие дня. Эти деревья всё ещё можно увидеть в кровле нефа над каменными сводами Уильяма Уикхемского, и они так же крепки и надёжны, какими были, когда их впервые уложили на место более восьмисот лет назад, в 1086 году. В те времена город Уинчестер был гораздо более оживлённым и многолюдным, чем сейчас. Вокруг него всё ещё высились старые римские стены, по-прежнему крепкие и высокие.

Гражданская война между королём Стефаном и императрицей Матильдой в середине двенадцатого века принесла Уинчестеру множество бед и потрясений. Город поочерёдно занимала каждая из противоборствующих сторон. Легенда гласит, что в один из моментов Матильда была вынуждена притвориться мёртвой, чтобы её вынесли из города на погребальных носилках ради спасения от осаждавшей его армии.

Как королевская резиденция город к тому времени во многом утратил своё прежнее значение, хотя королевская казна по-прежнему хранилась здесь. Ричард Львиное Сердце при своём восшествии на престол обнаружил здесь ценности на сумму девятьсот тысяч фунтов.

Из этих кратких заметок мы можем узнать, насколько тесно город Уинчестер и, конечно же, Уинчестерский собор всегда были связаны с главными событиями ранней английской истории. Здесь же исследователь архитектуры найдёт интересные и разнообразные примеры английского зодчества — от саксонских пилонов в крипте до поздней готики погребальных капелл (шантри) и капеллы Богоматери (Леди-Чапел). Он обнаружит здесь здание прочное и основательное, простое и величественное.

Можно смело утверждать, что по своему достоинству и массивной грандиозности внешний облик Уинчестера займёт достойное место среди английских соборов; и всё же, когда мы подходим к собору вплотную через узкий проход, ведущий от старой Хай-стрит, нас всегда поражает исключительная строгость и простота всего здания, и на первый взгляд невозможно отделаться от чувства разочарования, особенно если мы только что прибыли после изучения Кентербери. Нам не хватает украшенных западных башен и южного портала Кентербери с их богатством орнамента. Нам не хватает великолепной башни Белл-Харри. Мы не сразу можем оценить всю необъятность этого сооружения, его огромную длину, высоту нефа, а также то впечатление, которое производят большие трансепты, когда мы начинаем изучать здание более внимательно.

Западный фасад, каким мы видим его сейчас, занял место существовавшего здесь около пятисот лет назад нормандского входа с огромными башнями, который был построен в 1079 году, когда нормандское зодчество сменило собой почти все старые саксонские постройки. Он прост, а не величественен. Старый нормандский фасад, должно быть, выглядел гораздо более впечатляюще. В нормандские времена этот фасад выдавался вперёд, вглубь соборного двора (клоуза), ещё на сорок футов, делая общую длину церкви почти 600 футов. В нише фронтона над окном стоит статуя знаменитого епископа Уильяма Уикхемского. Ниже расположен каменный балкон или галерея, с которой епископы давали свои благословения народу в праздничные дни.

Входя в церковь через западную дверь, мы видим перед собой один из самых впечатляющих соборных нефов в мире. Мало того, что его пропорции великолепны, в его пилонах и сводах сквозит исключительное изящество. Здесь можно увидеть непрерывными 390 из 555 футов, составляющих длину всего здания, которая не разорвана, как это часто бывает, органом, расположенным здесь под аркой северной башни. Исследователи архитектуры найдут здесь один из самых любопытных и интересных примеров трансформации одного архитектурного стиля в другой, дошедших до нас; ибо, хотя в настоящее время неф представляет собой цельный и совершенный образец тринадцатого и четырнадцатого веков, в самом сердце и основе своей структуры, от земли до крыши, это всё то же первоначальное нормандское здание, начатое, если не завершённое, епископом Валкелином в одиннадцатом веке.

В первой половине четырнадцатого века стены и окна западной оконечности были разобраны епископом Эдингтоном, и все следы нормандского стиля здесь стёрлись. Во второй половине того же века знаменитый Уильям Уикхемский начал перестройку нефа из нормандского стиля в перпендикулярную готику. Слово «трансформация» — единственный правильный термин в данном случае; ибо нормандская основа была оставлена внутри пилонов и стен, а во многих местах сохранилась и нормандская каменная облицовка. Пилоны, отделяющие неф от боковых приделов, имеют двенадцать футов в ширину, а центральное пространство составляет всего тридцать два фута; «но при всём этом, — пишет Фергюссон, — здесь нет ничего тяжёлого, а, напротив, это, пожалуй, самый красивый неф из всех церквей как в Англии, так и за её пределами». Кентербери строился в то же самое время, когда эти изменения происходили в Уинчестере, но там старый нормандский неф был снесён полностью; как следствие, готические молдинги в Кентербери вышли более лёгкими, а пилоны — гораздо более тонкими, нежели в Уинчестере.

Уильям Уикхемский (Уильям из Уикхема), который перестроил почти весь неф, — это прелат, чей жизненный путь и имя теснее всего связаны с этим городом и собором. Рождённый в скромной крестьянской семье, он имел счастье привлечь к себе внимание коменданта Уинчестерского замка, который после обучения юноши в Оксфорде представил его королю Эдуарду III в 1346 году. Уильям был особенно искусен в архитектуре и на протяжении двадцати лет усердно проектировал и руководил возведением зданий и оборонительных укреплений многочисленных королевских замков. Его работа в Виндзоре стала подлинным фундаментом его личного триумфа. Похоже, он сам указал на это двусмысленной латинской надписью на одной из виндзорских башен, которая в переводе звучит как: «Это создало Уикхема». Получив различные церковные бенефиции, он в итоге стал епископом Уинчестера и лорд-канцлером Англии. Он оказался вовлечён в смуты последних лет правления Эдуарда III, но вновь вернул себе королевскую милость незадолго до смерти монарха. Последние годы своей жизни он посвятил тому, чтобы на свои колоссальные богатства надёжно основать Новый колледж в Оксфорде и школу в Уинчестере, которая по сей день остаётся одной из самых успешных и знаменитых среди так называемых «паблик скулз» Англии. Уикхем покоится в роскошной погребальной капелле (шантри), расположенной справа, когда мы поднимаемся по нефу собора.

К хорам ведёт лестница из одиннадцати ступеней. Здесь мы оказываемся в самом кольце исторических имён и мемориалов. Высоко в вышине, опираясь на каменные ширмы, отделяющие восточную часть хоров от боковых обходов, установлены шесть позолоченных деревянных ларцов или гробниц, поражающих разнообразием и изысканностью своей работы и деталей. Своими надписями и увенчанными коронами вершинами они живо вызывают в памяти образы англосаксонской монархии, основателей собора и вестсаксонского могущества. Говорят, что на южной стороне покоятся кости Эдреда и Эдмунда, правивших в десятом веке. Рядом с ними лежат останки великого датчанина Кнуда — того самого, кто столь эффектно осадил своих чрезмерно усердных придворных, когда море и прилив отказались повиноваться ему. Именно после этого наглядного урока морали для своей свиты Кнуд, как уже упоминалось, возложил свою корону над главным алтарём Уинчестера, а затем преподнёс собору новый крест, украшенный драгоценными камнями. На северной стороне покоится прах Эгберта, первого правителя объединённой Англии; предполагается, что его останки покоятся в таком же погребальном ларце, как и его соседи. Там же находятся кости Эммы Нормандской, супруги Кнуда; Этельвульфа, отца Альфреда Великого, и ещё один ящик, доверху наполненный разрозненным собранием костей различных принцев и прелатов, которые некогда были разбросаны повсюду и вновь собраны воедино в 1642 году. Независимо от того, действительно ли эти лари хранят останки тех, кто указан в надписях, они придают удивительное, ни с чем не сравнимое ощущение реальности персонажам и событиям, столь знакомым читателям английской истории.

Прямо за пределами хоров, в северном боковом нефе, как утверждают, лежит последний датский монарх — Хардекнуд (Харди Кнут), который скончался в Ламбете в 1042 году и был привезён сюда для погребения. В южной стене упокоен сын Вильгельма Завоевателя, Ричард, погибший в 1081 году в Новом Лесу (Нью-Форест). Под каменными плитами мостовой перед главным алтарём спит епископ Генри де Блуа, внук Завоевателя и брат короля Стефана. Под башней, в простом мраморном саркофаге, как утверждают, покоится тело Рыжего Короля — Вильгельма II Руфуса, второго монарха из нормандской династии. Хроники донесли до нас, что и телом, и душевными качествами он являл собой своего рода уродливую карикатуру на своего отца, Вильгельма Завоевателя. Он был среднего роста, коренастый, квадратного и плотного сложения. Физическая сила его была огромна; глаза его находились в непрестанном движении, а речь была заикающейся, особенно когда он был обуреваем гневом. Он часто выказывал мгновенную остроту ума, но не обладал даром плавной, связной речи. Ярко-рыжие волосы, бывшие отличительной чертой его рода, и багровый, румяный цвет лица закрепили за ним знаменитое прозвище («Руфус» — Рыжий), которое использовалось современными ему летописцами даже в качестве имени собственного. Из-за своей невероятной жестокости и угнетения он был ненавидим абсолютно всеми сословиями.

Поэтому, когда он пал мёртвым в самый разгар своей охотничьей забавы, сражённый стрелой — возможно, пущенной рукой Вальтера Тиррела, — мы ничуть не удивлены тому, что жители Уинчестера и монахи собора, зафиксировавшие их слова, искренне радовались. Они ликовали, что угнетатель Церкви погиб именно на том самом месте, где некогда высился один из христианских храмов, безжалостно снесённый под корень ради расчистки земли для королевских удовольствий. Они говорили, что король, чья жизнь и правление были жизнью дикого зверя, издох подобно зверю среди других зверей. Это страшное, неизгладимое впечатление навсегда осталось связанным со смертью Вильгельма Руфуса.

Его гибель принадлежит к числу тех событий английской истории, что наиболее прочно запечатлелись в народной памяти. И в народном сознании Рыжий Король остался жить не благодаря своим деяниям, но благодаря своей ужасной кончине. «Из всех финалов королей в нашей долгой истории, — пишет историк мистер Фримен, — два самых впечатляющих являются одновременно и самыми противоположными. Это смерть короля, который внезапно пал в самом расцвете своего могущества от безвестной руки в глубочайшей чащобе леса; и смерть короля, который, низвергнутый со своего трона, был выведен на казнь, дабы умереть от удара палача перед окнами собственного дворца, на глазах у своего народа и пред ликом солнца». Когда король, брошенный своими вельможами и спутниками, лежал мёртвым в лесу, рядом не осталось никого, кроме нескольких грубых простолюдинов и угольщиков, кого Руфус при жизни презирал. Именно они уложили сочащееся кровью тело короля на грубую телегу, накрыли его рогожей и повезли — так, что кровь непрестанно капала на землю по мере их движения, — к воротам Уинчестера. «Тот, кто столь неистово любил лесную охоту, — пишет один хронист, — сам был вынесен из чащи в город, подобно дикому вепрю, пронзенному охотничьим копьем».

Его порочная жизнь и ужасный конец заставили людей почувствовать, что обряды христианского погребения будут для него бесполезны. Огромная толпа людей всех сословий, чинов и возрастов встретила эту убогую похоронную процессию у западных дверей Олд-Минстера и последовала за покойником внутрь церкви. Мертвец был королем; он был помазан святым елеем. Они не стали отказывать ему в могиле внутри освященных стен; но соборные колокола молчали, по нему не служили заупокойную мессу, и не было принесено никаких пожертвований за душу того, кто, как считалось, поставил себя вне рамок милосердия Божьего. «Никто не оплакивал его, — говорит старый писатель, — кроме наемников, получавших от него плату, и самых низких соучастников его гнусных пороков». Несколько лет спустя могучая башня собора, под которой он лежал, внезапно рухнула и превратилась в руины. Люди открыто говорили, что она упала потому, что под ней покоился столь омерзительный прах.

Чуть более чем через сто лет после этих мрачных похорон Руфуса хоры Уинчестера увидели совершенно иное зрелище. На стуле перед главным алтарем восседал Пандульф, легат Папы Иннокентия III, а перед ним на коленях стоял Иоанн Безземельный, король Англии, сын того самого Генриха, который некогда смиренно каялся у гробницы Томаса Бекета. Вложив свои ладони в ладони Пандульфа, Иоанн поклялся отныне быть верным вассалом Папы, низведя Англию до положения позорного лена Святого Престола. Так завершился этот акт унижения, начатый ещё в обители тамплиеров в Дувре.

Незадолго до этого фанатичный пророк по имени Пётр из Помфрета предсказал, что Иоанн перестанет править ещё до праздника Вознесения Господня. В 1213 году этот церковный праздник выпал на шестнадцатое мая. Пятнадцатого мая Иоанн совершил свой позорный акт оммажа папистам, а шестнадцатого числа приказал повесить Петра как лжепророка. Однако в народе открыто говорили, что Пётр оказался истинным провидцем — ведь принеся вассальную присягу Папе Римскому, Иоанн Безземельный действительно перестал быть независимым сувереном. Двумя годами позже была подписана Великая хартия вольностей (Магна Карта), буквально вырванная у Иоанна баронами, чьё терпение истощилось под бременем бедствий, навлечённых на Англию покорностью короля Пандульфу. Таким образом, куда бы мы ни обратили свой взор под сводами Уинчестерских хоров, перед нами оживают события величайшей важности для всей английской истории.

Покидая хоры и продвигаясь по южному обходу к востоку, мы видим по правую руку, в самом центре южного трансепта, великолепный памятник епископу Уилберфорсу, скончавшемуся около двадцати пяти лет назад. Этим человеком повсеместно восхищались, и имя его было известно каждому. Период его епископства оставил глубокий, неизгладимый след на облике всей Церкви Англии благодаря его неукротимому духу и выдающемуся гению. Он не был погребён ни здесь, ни в Вестминстере, как предполагали многие, желавшие видеть его могилу рядом с его прославленным отцом — великим филантропом Уильямом Уилберфорсом. Епископ обрёл свой вечный покой на обычном сельском кладбище, на том самом холме, где много лет назад он предал земле прах своей горячо любимой супруги. В этом же трансепте находится и могила человека, чьё имя хорошо знакомо каждому, — Изаака Уолтона, чья благородная и чистая душа так ярко раскрывается в его знаменитых книгах «Искусный рыболов» и «Жизнеописания».

Мы проходим сквозь врата, открывающиеся в пространство позади хоров. Прежде здесь располагалась капелла, но теперь это место занято великолепной погребальной капеллой (шантри) епископа Фокса с южной стороны и такой же капеллой епископа Гардинера — с северной. Фокс был епископом, предшествовавшим знаменитому кардиналу Уолси на уинчестерской кафедре. Эта шантри была возведена им самим, дабы служить ему гробницей. Мы можем видеть его каменное изваяние (эфигию), лежащее в нише второго яруса его гробницы, изображающее его в последних стадиях крайнего истощения; его стопы упираются в человеческий череп, а голова покоится на митре. Этим он хотел показать, по его собственному замыслу, полное ничтожество и бренность плоти, лишённой одухотворяющего её духа. Ей, этой изысканной капелле, собор обязан не только своим великолепием, но и завершением большой алтарной ширмы, верхнего ряда окон (клерестория) и кровли хоров. Последние десять лет перед смертью Фокс был немощен и слеп, он жил в мире, благочестии, творя щедрую милостыню и будучи любим абсолютно всеми. Легенда гласит, что капеллан «ежедневно приводил его под руку в собор и бережно поднимал по ступеням в его капеллу; там старика оставляли сидеть и размышлять в одиночестве о превратностях его ушедшей жизни и о неведомом будущем, что ждало его впереди».

Сразу за капеллой Фокса высятся ещё два прекрасных образца этого архитектурного стиля — шантри кардинала Бофорта на южной стороне и епископа Уэйнфлита — на северной. Под роскошным каменным балдахином капеллы Бофорта расположен алтарный надгробный памятник, на котором покоится фигура кардинала в облачении, соответствующем его высшему духовному рангу, в мантии и шляпе. Это тот самый Бофорт, сын Джона Гэнтского от Катарины Свинфорд — единокровный брат короля Генриха IV, которого Шекспир в своей драме «Генрих VI» называет:

«...высокомерный кардинал,
Что больше на солдата походил, чем на священника».

Его имя чрезвычайно часто всплывает в анналах многих бурных лет английской истории. Он был одним из членов той самой комиссии, которая в 1431 году судила и приговорила к сожжению на костре Жанну д’Арк. Именно он устроил брак юного короля Генриха VI с Маргаритой Анжуйской в интересах той политической партии, что смертельно устала от затяжной войны с Францией. Во второй части хроники «Генрих VI» (акт III, сцена 3) Шекспир превращает предсмертные минуты Бофорта в пугающую и грозную иллюстрацию сокрушительной силы раскаяния и отчаяния. Драматург заставляет умирающего кардинала молить:

«Коль Смерть — ты, я отдам тебе богатства Англии,
Довольно, чтоб купить ещё один такой же остров,
О, только дай мне жить и боли не испытывать!»

Затем, после безумных речей, полных бреда и отчаяния, воцаряется глухое безмолвие, и потрясённый король произносит:

«Упокой, Господи, его душу, если такова твоя воля!
Лорд Кардинал, коль мыслишь ты о райском блаженстве,
Подними руку, подай нам знак своей надежды.
Он умирает, не подав знака... О Боже, прости его!»

Эта сцена у Шекспира принадлежит к числу тех, что, как совершенно справедливо отмечалось критиками, «занимают место реальной истории и почти затмевают её авторитет». Однако суровая историческая правда заключается в том, что в реальности, вопреки шекспировской драме, кончина Бофорта была на редкость спокойной, мирной и умиротворённой. Мы можем, по крайней мере, проститься с ним словами того же доброго короля:

«Воздержимся от суждений, ибо все мы грешники».

В его каменном изваянии, в том виде, как оно покоится в его величественной капелле, мы можем различить властные, суровые и эгоистичные черты его лица, и особенно выдающийся нос — крупный, изогнутый и выдающий натуру, глубоко любившую деньги.

В капелле Богоматери (Леди-Чапел), в самом крайнем восточном крыле собора, до сих пор можно увидеть то дубовое кресло, в котором сидела Мария Тюдор (Мария Кровавая) в день своего несчастного бракосочетания с Филиппом II Испанским, который столь жестоко и подло отплатил ей за ту искреннюю, великодушную любовь, которую она подарила ему; ибо бедная королева отдала всё своё сердце этому уродливому юноше, в то время как его душа была сосредоточена исключительно на собственных религиозных и политических целях. Как для принца, так и для королевы этот брак обернулся несчастным, сокрушительным провалом. И всё же в то время пышное и великолепное празднество в Уинчестерском соборе ознаменовало собой пик католических надежд. «Англия возвращается к старым путям, Франция нейтрализована, Германия глубоко расколота, а Нидерланды вскоре будут силой возвращены в лоно ортодоксии» — всё выглядело крайне благоприятно для их дела. Реформаторы были разделены и рассеяны; реакционеры обрели новую организацию в лице воинствующего ордена иезуитов и возрождённое лидерство в реформированном папстве. Неудивительно, что Филипп с нетерпением ждал того дня, когда он «растопчет тех простых простолюдинов, что дерзнули сопротивляться силам абсолютной власти». Начавшаяся таким образом борьба затянулась более чем на столетие, завершившись унылым компромиссом Вестфальского мира, бесконечно далёким от безмятежного и тихого Уинчестера.

Мы покидаем капеллу Богоматери и направляемся к западу, спускаясь по северному обходу хоров. Слева от нас высится ещё одна великолепная погребальная капелла (шантри), ничуть не уступающая тем, что мы уже видели. Это гробница епископа Уэйнфлита, непосредственного преемника Генри Бофорта. Однако он был совершенно иным человеком, нежели этот честолюбивый, безумно любивший деньги кардинал. Хотя Уэйнфлит жил в эпоху самых ожесточённых гражданских войн (Войны Алой и Белой Розы), он не выказывал ни малейшего желания участвовать в большой политике и не наносил обид лидерам противоборствующих партий. Он был твёрдым сторонником дела Ланкастеров, но его признанная справедливость и широта ума позволяли ему оставаться в добрых отношениях с королём из династии Йорков, Эдуардом IV, который оказывал епископу огромную помощь и любезно поощрял его в его великом образовательном труде — основании Колледжа Магдалины в Оксфорде. Возможно, именно благодаря его мудрому руководству делами Уинчестера сам город сыграл столь незначительную и тихую роль в кровопролитной Войне Роз. Уикхем, Бофорт и Уэйнфлит — три этих великих епископа — удерживали уинчестерскую кафедру на протяжении ста двадцати лет.

Ещё дальше к западу расположена шантри и гробница многогранного епископа Гардинера, последнего из гордой плеяды великих епископов-государственников Уинчестера. Он принадлежал к числу тех прелатов, что искренне желали реформ внутри самой Церкви, — человек, полный современных идей, глубоко заинтересованный в возрождении классической науки, умный, восприимчивый и амбициозный. Он отчаянно цеплялся за старую Церковь, пока другие присоединялись к новому движению, и в истории его всегда рассматривали несколько сурово — как главного идеолога в неистовых попытках тоталитарного подавления Реформации. Неудивительно, что его карьера, когда мы изучаем её, выглядит крайне неоднозначно и пёстро. Гардинер следовал за кардиналом Уолси, будучи великим министром и церковником в ранние годы правления Генриха VIII. Уинчестер, по-видимому, оставался для этого великого кардинала лишь одним из многих источников колоссального дохода и высокого положения. Он удерживал кафедру всего два года и, похоже, за всё это время ни разу не посетил сам город. После Гардинера епископы окончательно перестали быть правителями и вершителями судеб на английской земле, уступив свои места светским государственным деятелям.

Многообразие, сила и красота церковной архитектуры в разные периоды истории Англии нигде нельзя увидеть лучше, чем в великом соборе Уинчестера. Здесь сохранилось гораздо больше ранних элементов зодчества, нежели в большинстве других мест. Каждое изменение или трансформация оставили свои следы, чтобы ясно показать нам шаги, предпринятые в переходные периоды. В крипте можно увидеть свидетельства массивного характера фундаментов, заложенных старыми архитекторами. Там высятся огромные квадратные столбы, которые, как утверждают некоторые, являются остатками самого первого, англосаксонского собора; в других же местах можно созерцать великие нормандские арки и пилоны, достаточно тяжёлые, чтобы выдержать любую колоссальную средневековую крепость. В северном трансепте мы видим оригинальную нормандскую кладку, почти не изменившуюся со времён Вильгельма Завоевателя. По ней мы можем составить хорошее представление об изначальном нефе до перестройки, предпринятой Уикхемом; ибо высота и форма пилонов с их капителями и арками в точности соответствуют тем, что высились здесь во времена Рыжего Короля. А затем, в прекрасном нефе, причудливо преображённом великим архитектором-епископом, перед нами предстаёт одна из самых интересных и впечатляющих иллюстраций церковной готики.

Внешний облик собора становится для нас несравнимо более интересным, когда мы оглядываемся на него после детального изучения его интерьера; и видя, как бережно это чудесное хранилище английских реликвий содержится в порядке, как благоговейно наше поколение относится к его истории, мы можем понять, насколько рады англичане — равно как и мы, американцы, — тому, что Реформация, пуританское восстание против формализма и более поздние социальные революции пощадили это благородное сооружение.

До сих пор мы изучали главным образом великую церковь и её связь с историей Англии; и именно здесь, безусловно, сосредоточены главные интересы Уинчестера. Однако в этом несовершенном очерке следует отметить и некоторые события, в которых сам город принимал участие с тех самых древних времён, о которых уже упоминалось. Именно в Уинчестере, в зале замка Вулвси, возвышающегося над городом с западной стены, состоялся тот самый суд над одиннадцатью мужчинами, обвинёнными в участии в изменнических заговорах во главе с Бруком, Кобхемом, Греем из Уилтона и сэром Уолтером Рэли. Каждому известно, каким фарсом стал этот процесс и как он закончился ничем; но за ним последовало многолетнее тюремное заключение для Рэли. Именно во время пребывания этого поэта в Уинчестере было написано то благородное и прекрасное маленькое стихотворение, которое стоит процитировать как ради его непреходящей художественной ценности, так и ради его связи с предметом нашего исследования:

«Дай мне раковину пилигрима, полную тишины,
Мой посох веры, чтобы идти вперёд,
Мою суму радости — бессмертную пищу,
Мою чашу спасения,
Моё одеяние славы (истинный залог надежды),
И так я отправлюсь в своё паломничество.

Кровь должна стать бальзамом для моего тела —
Иного лекарства здесь не будет дано, —
Пока моя душа, подобно тихому паломнику,
Путешествует в небесную землю,
Минуя все серебряные горы,
Где бьют эти нектарные фонтаны.

И там я нежно поцелую
Прекрасную чашу мирного блаженства,
Испивая мою вечную чашу,
Что струится на каждом млечном холме.
Душа моя томилась жаждой прежде,
Но после этого она не взыщет более».

Уинчестер в силу своего географического положения, естественно, оказался вовлечён в гражданскую войну времён Карла I. В конце 1642 года первая серьёзная неудача, постигшая короля, случилась именно в Уинчестере; ибо Портсмут пал и перешёл в руки сторонников Парламента, и их войска, преследуя отступающих роялистов, вошли в старый Королевский город, причём замок был взят после короткого сопротивления. Солдаты дали волю своей ярости против «папистов и милого собора», разграбив и предав огню книги, картины и всевозможные украшения. Хронист, бывший другом короля, рассказывает нам, как они ворвались в церковь и устремились внутрь через великие западные двери, «оскорбляя Бога в Его собственном доме, равно как и Его служителей. Они шли с развёрнутыми знамёнами, под непрестанный бой барабанов, с зажжёнными фитилями мушкетов; часть их конного отряда также сопровождала пехоту в этом марше, въехав верхом прямо под готические своды нефа и хоров, пока они не достигли главного алтаря. Здесь они сокрушили древнюю резную деревянную и каменную отделку и полностью уничтожили орган. Затем они нанесли огромный ущерб погребальным капеллам (шантри), столь изысканно украшенным, и разбили в щепки то самое дубовое кресло королевы Марии, в котором она сидела в день своего венчания с Филиппом Испанским.

Хотя набеги пуритан, вне всякого сомнения, принесли Уинчестеру колоссальные разрушения, мы не должны забывать, что другой Кромвель (Томас Кромвель) — за столетие до великого Оливера — уже успел смести с лица земли большинство статуй и предметов поклонения, так что пуритане в целом нанесли собору сравнительно меньше вреда, чем могли бы. Для нас, изучающих собор, представляет особый интерес тот факт, что один из офицеров парламентской армии, получивший образование в Уинчестерском колледже, лично встал в дверях прекрасной шантри Уильяма Уикхемского и предотвратил любое осквернение этого чудесного сооружения. Дважды, однако, солдаты полностью разграбили соборную библиотеку, нанеся ей непоправимый урон. Они рассеяли старинные архивы и унесли с собой множество редких книг и рукописей, некоторые из которых так никогда и не были возвращены.

Уоллер, командовавший пуританской армией, вскоре ушёл, и город снова перешел в руки короля. В марте 1644 года Уоллер вернулся и вновь осадил Королевский город, который, однако, окончательно пал лишь тогда, когда Оливер Кромвель разбил лагерь неподалеку от Западных ворот, у земляного укрепления, известного сегодня как «Батарея Кромвеля». Город был взят, замок был передан сэру Уильяму Уоллеру — «Вильгельму Завоевателю», как называли его друзья, — а дворец Вулвси был превращён в руины. Собору и колледжу на этот раз был нанесён совсем незначительный ущерб. Ни один епископ или кардинал не был потревожен в своей гробнице, и даже изображение Девы Марии с Младенцем над входом в колледж осталось нетронутым — оно и по сей день взирает на нас, когда мы проходим сквозь эти ворота.

Когда наступила Реставрация Стюартов, город и церковь Уинчестера застали себя в самом плачевном состоянии. Но время постепенно исцеляло раны, а правление Карла II стало эпохой бурного оживления в Королевском городе. Карл часто наведывался в эти места, пострадавшие за свою верность его казнённому отцу, и, судя по всему, намеревался возвести грандиозный парадный подход к собору, однако этим планам так и не суждено было претвориться в жизнь.

Среди жителей Уинчестера в то время было немало людей, чьи имена вызывают у нас живой интерес и сегодня. Среди них мы находим престарелого и благочестивого епископа Морли; мужественного и благородного Томаса Кена, который ничуть не потерял уважения короля, твердо и открыто осуждая его пороки, а также старого доброго рыболова Изаака Уолтона, который скончался в великом возрасте девяноста лет в 1684 году и был похоронен, как уже упоминалось, в южном трансепте церкви.

После разгрома восстания Монмута в 1685 году Уинчестер стал свидетелем ещё одной, последней крупной трагедии в своей истории. Здесь на рыночной площади по приказу пресловутого и жестокого судьи Джеффриса была обезглавлена добросердечная Алиса Лайл. Всё её преступление заключалось лишь в том, что она проявила обыкновенное человеческое сострадание к двум бедным, беззащитным сторонникам Монмута, укрыв их в своём доме. С тех пор старый город имел лишь самую слабую, призрачную связь с бурными и судьбоносными событиями английской жизни.

Сегодняшний Уинчестер, с его тихим и мирным обликом, почти не даёт намёков на те великие дни, когда в качестве Королевского города, города Альфреда Великого, он стоял во главе всей Англии, превосходя своим политическим влиянием сам Лондон. Во многих других городах, бывших некогда центрами власти и исторического интереса, современные требования безжалостно смели все реликвии древних времён. Но Уинчестеру в этом отношении несказанно повезло: оставшись в стороне от бурных потоков промышленной индустрии, он сумел сохранить тарые реликвии и древние обычаи, при этом по-прежнему удерживая тихое и разумное процветание.

«Быть столицей Уэссекса, — пишет декан Китчин, — принимать в свои ранние годы каждого принца и прелата с великим именем, на какое-то время стать главным городом Англии, домом великого Альфреда, прибежищем для людей словесности, матерью английских публичных школ — вот те титулы, на которых зиждется высокая слава этого города, и вот те воспоминания, посреди которых он живёт… Уинчестер покоится в своей прекрасной зеленой долине, в самом низу, среди вздымающихся холмов, что окружают его со всех сторон, вовсе не в смерти, а в прекрасном умиротворении глубокой старости. Ни один английский город не имеет более благородной летописи в прошлом и более мирной жизни в наш стремительный, суетливый век».