Пятенский сшытак. Шора. Часть 1

Пятенский сшытак: Шора / Юрий Базыкин

            Часть 1. Чуня
            Часть 2. Тёря
            Часть 3. Ажинов Кут
            Часть 4. Зюзя
            Часть 5. Шора

Часть 1. Чуня

— Готов, что ли, Андрейка?.. Ну а готов, так глянь, промеж тем, всего ли вдосталь? Хоть и скорый ты на руку крючки пером выписывать, да поучить тебя ей-ей не залишне будет. А погляжу, запасу бумажного, пан грамотей, на пшик у тебя. А запас беды не чинит!

Ты что ж, покуль я про сёе-тое гуторить буду, туда-оттудова бегать будешь, как язык у брехливой бабы? Не, ну ты губяки свои не дуй. Взялся писарем над моими байками быть, так паперок наготовь в достатке.

Да откудова тебе ведать, сколько её надобно будет, коли мне одному про то звестно? И опять же долговременное занятие это — старину споминать.

Эх, Андрейка, хоть и обучен ты не по годочкам, да больно колючий. Чуть что, а он уж натопорщился, раздул ноздрю! От гляньте на него! Руку ослобони — перо поломишь.

Да слётай-ка ты, хлопче, к дарэктару да сжалобь его паперок на пять. А мо ажно цэльный сшытак запытай!

Ушёл — и слава Богу! Пущай ветру дыхнёт. Ой и хлопец — что твой кипень. Чуть не по его — скраснеет весь, что маков цвет.

Как даст Бог розуму, так и чёрт дури вкинет. Ну а коли ещё и грамоте знает — только держись да ворота пошире растворяй — пропащий человек и только!

И так, и разэтак его разглядывай, хоть пожуй — всё одно за учёностью этой хоть какую-то шелупонь вышукать можливо, прям как за белым светом темру. Только кому дадена замного, тому многое и прощать д;лжно, потому как и взыщется с них не по нашим меркам да не нами.

От взять ну хоть Чуню. Он не из тутошних, брате, но в Пятенке п;жил. Как пришёл, так примаком и зажил у Гэли Тимохиной.

Справный был наперво — всё в помогатые ходил. Одним словом, до працы был, что хвартух до бабы.

Как-то раз на Егория был в Пятенке зашедши проходом один жабрак. Жабрак — не жабрак, а буквицы ведал да гуторил складно. Подымет очи до небушка и вершики с головы читает.

Баб разнюнил так, что те п;лно кишени семками насыпали. Сами под голодом жили: что на Егория подашь? А поднесли, что мели. Ну и сошёл жабрак. Ну и ладно.

А ввечеру Гэлька по дворам замитусилась.

— Чуню, примака моего, не видали?

День прошёл, другой следом, третий уж в сенцах: пропал мужик. Погодя надумали, что утоп на реке Чуня, да сроду никто на нашу Ольшанку не грешил.

И только, когда дней с десяток минуло, Федул Кукарека (ой и светлая голова — хошь до Овнюков, хошь до Кривой Гряды едь — такой другой не сыщешь!) узрел с пьяных глаз под лавой в Овнюковской корчме дивный сон, будто Чуня с жабраком тем у какой-то старухи молочком побираются.

Прознала Гэля про то у студни от Федула да криком кричит. К ночи сутешили её бабы, супокоили, ну и решилась она дальше жить...

А лето, брате, поганое вышло — мокрота — какой и не спомнить. Житние засеки пустылём под зиму пошли, а вот отавы, неча Богу грешить, назапасили.

Напослед гор;ды прибрали — и в лесы по грибки да журавины.

Дедов помянуть не поспели, как Чуня заявился! Схудалый, что твоя пуга, одно, что с лица навроде как благость благостная прёт. Шагает повольно праз Пятенку, стал под Гэлин плот, выглядывает, а кость с его торчит, портки на ветру парусом. Крепко видать оголодал!

Как сумерничать стало, я под Тимохину хату — шась. Виду не кажу: проходом навроде как зашедши, а до Чуни я без интересу.

Ступил в сенцы и мыслю себе — как бы повернуть к тому, что по добру заглянул, подмоги дать, коли что.

Отворил двери в хату, а там полова Пятенки по лавам жмётся: и слата с мамками, и родня Гэлина, и бабы брюхатые.

Зир я в красный кут, а там, свят-свят, пронеси-помилуй, Осип Гбыль да Адам Дотыка — старь такая, что думалось мне, что на погосте они давно. Сидят мшелые, что камни с могилок, губами жуют.

Ну и Чуня туточки! Да не к тому я.

Довидна баил нам Чуня про то, как жизню познавал да жабраковой премудрости причащался. Брехал к тому ж, что грамоте ведает. Буквицы читал. Складно так читал, до толку.

Разов с пять зачинал по бумажке чего-й-то бубонить. Бабы поплыли по слабости своей и уж разомлевши непомерно просили Чуню и об шостым разе.

Дивно стало весковым: невидаль и есть — мужик с работных, а грамоте ведает.

Опосля Чуня, решивши вконец людей умаслить, достал с котомки перо и паперу, завёл сажи на воде и писать, царапать лист сподобился.

Про то непонятно, что он там начёркал — грамотных в хате всё одно не было. Но аффект был знатный!

Загалдел народ, рты разявил, а баба одна дитём разрешилась с перепугу! Тем и кончили, там и по хатам.

Стали жить дальше — Гэля и Чуня при ней. И дом с мужиком, а непокойно.

Знать чуяло Гэлино сердечко, что всучили ей свинушку замест дярбоника.

Чуня уж и близко не молодых летах был, и, коли по правде, голову гладкую мел, что твой гарбуз. То не беда, ежели розумом богат да рукаст. Беда, коли гарбуз замест головы, а в ём гарбузовая каша!

Возгордился Чуня так, что ледзь дыхает — распёрло его аж занадто.

А как Гэля к нему: подмоги — работа стоймя стоит — так он руки врозь и с хаты дёру.

Зато едоком казал себя заправским: и Гэлиными капусками подсилкуется, и на гостях не забудет шкварку на зуб покласть.

Вона как оно, брате, розум с грамотой блытать!

Наперво и ладно было, что зазывали Чуню на село послухать, подивиться словцу складному.

И блудил Чуня доночи по чужим плотам кажный божий день да устали не ведал.

Опосля смекнули весковые, что пустобрёх он, хоть и грамоте ведает, да отваживать стали: кому ж охота менять прокорм да времечко на водицу?

Голодно стало в Тимохиной хате: старый Тимоха сам же, Гэля с дитём да Чуня.

Едоков вона сколько, а работных — и пальца хватит, чтоб перечесть.

Чуня всё больше таперича дома сиживал. Притулится до оконца да заведёт гутарку об том, как бы это жить получше, и сколько приятности его хворой душе снизошло от премудрости великой.

За лясами этими он возводил очи и обильно слезился.

Обкончилось тем, что с Сороков хлебали домашние пустую воду, а на святы солодухой баловались, коли поднесут.

Вошла беда-горюшко — неси последнее, чтоб живому быть!

Делать нечего — как сошёл снег да подсохло, отправили Чуню в Овнюки — кобылку сбыть.

Проживши годков с двадцать под Тимохиной рукой, кобылка и беды не ведала, окромя бескормицы. Потому и пошла скотинка со двора, громыхая костями, да с полегкой.

Долгонько водил мужик кобылу по Овнюкам, прихвастывал, показывал. Деньгу малую просил, да не глянулась никому бедолага — больно страшна с виду, немощна.

Намерился Чуня продать её за сколько дадут — всё боялся, что не сдюжит обратной дороги Погремушка (так окрестили её овнюковские).

Вот, стало быть, и стоит Чуня посерёд вёски у корчмы и высматривает, кому всучить кобылу. Тут, как на грех, подходят двое цыган и давай торговать Погремушку.

Видит Чуня, цены не дают, малость сулят — он в отказ. Один из цыган, тот, что помалкивал, пока суть да дело, и говорит:
— Не по товару просишь, а всё ж богатство к тебе само в руки лезет. Вижу, высок ты над людьми, а в нужде обретаешься. Не по заслугам тебе такое нести. Меряно тебе ой как много, да вот не угляжу только праз что придёт к тебе покой и сытость. Хотеть-то ты чего хочешь?

Ободрился Чуня и ну давай помыслы свои расписывать, ажно руками во всю ширь тянется.

Всю свою обиду селянскую на проголодь, на тёмность людскую выпустил из себя вмиг. А цыган слушает, всё кивает согласно.

Чуне и сном не снилось, что явится ему душа близкая, понятливая, да ещё в Овнюках! Не дал рады смолчать. Понесло его разговоры разговаривать. Уж так захотелось ему выслобонить душу свою недужную, ах, взопрел.

Темнеть зачало и, понятное дело, пора со двора, да куда там — обо всём говорить-не переговорить. Приглянулись ему цыгане так, что в обдымки пошли.

Всю ночь выплёскивал Чуня словеса мудрёные, книжные. А чуть смолкнет — цыган ему опять:
— Высок ты посерёд людей! Дворец бы тебе, Чуня, чтоб жить, кафтан зелёный да яблоков воз!

И надувался грудью мужик, и полыхал оком, и летели его речи высоко и вольно. А супокоился Чуня, выболтал нутро, когда и собаки брехать устали.

Примолк Чуня, зир — а цыгана и нетути! Обернулся — а Погремушку и поминай как звали. От оно как бывает, брате! Одна беда — немочь, коли грамоте ведаешь, а розуму не маешь. Кому даётся, с того и возьмётся.

(Продолжение следует)