О принципе Максимальной Власти

Почему живое тянется пропустить сквозь себя как можно больше — и почему то же самое пугает нас в машине

У водоворота нет собственной воды. Он держит форму ровно столько, сколько сквозь него идёт река; остановите поток — и узор исчезнет, хотя ни одна капля никуда не делась. То же с пламенем свечи: пламя не вещь, а место, где воск и воздух прогорают в свет и тепло. Норберт Винер сказал это о нас самих: мы не вещество, которое пребывает, а узор, который сам себя длит. Живое — не запас материи, а процесс, вынужденный тянуть сквозь себя энергию, чтобы удержать свою форму.

Из этой простой картинки вырастает принцип, у которого в учебниках скучное имя — «принцип максимальной мощности». Но в английском слово одно и то же — *power* — и для физической мощности, и для власти над другими. Эта статья о том, что двойной смысл не случаен.

## За что на самом деле идёт борьба

Дарвин назвал двигателем жизни борьбу за существование, но не сказал, за какое именно вещество идёт драка. Ответить взялся физик — но прежде надо усвоить одну простую вещь, без которой дальше не понять ничего.

Работу совершает не запас энергии, а разница. Возьмите мельничное колесо. Стоячий пруд, даже огромный, не повернёт его ни на волос: воды тьма, а толку ноль. Колесо крутит только та вода, что *падает*, — там, где верхний уровень встречает нижний. Сила спрятана не в воде, а в перепаде высот: в том, что вверху есть верх, а внизу низ. Сравняйте уровни — и самый полный пруд станет мёртвым, работать в нём нечему.

То же и в батарейке. У неё два полюса, и ток бежит лишь потому, что между ними есть разница, — физик назвал бы её разностью потенциалов. Полюса сравнялись — батарейка «села», хотя вещество внутри никуда не делось. Полезная энергия, из которой можно выжать работу, всегда живёт в перепаде: тепла, давления, высоты, заряда. Ровный, всюду одинаковый мир, сколько бы в нём ни было запасено энергии, не способен провернуть даже мельничное колесо.

Вот теперь ясно, за что на самом деле идёт драка. Не за сырьё: воздух, вода, земля есть в избытке. И не за энергию как таковую — её полным-полно в любом тёплом камне, только она бесполезна, пока рядом нет чего-то холоднее. Драка идёт за *перепад*. Главный перепад на Земле — между раскалённым солнцем и ледяным небом за спиной планеты; солнечный луч, падая от горячего к холодному, и есть та вода, что рушится на колесо, — и всё живое пристроилось этим падением кормиться. Это и понял Людвиг Больцман ещё в 1886 году: борьба за существование, сказал он, идёт не за материю и не за тепло, а за ту самую разницу, которая ещё способна совершить работу, прежде чем всё сравняется и остынет.

Полвека спустя Эрвин Шрёдингер повернул ту же мысль ещё на четверть оборота. Солнце присылает свою энергию собранной — немногими «горячими», упорядоченными лучами; Земля же возвращает её в космос растрёпанной, россыпью слабого тепла. Земля не копит энергию: сколько получает, столько и излучает обратно. Она пропускает её сквозь себя, забирая по дороге не тепло, а *собранность*. Этой-то упорядоченностью, сказал Шрёдингер, и кормится живое — он назвал её «отрицательной энтропией». Приз — не материя и не топливо. Приз — разница.

## Побеждает не бережливый, а тот, кто пропускает больше

В 1922 году математик Альфред Лотка напечатал в трудах Национальной академии наук США заметку в четыре страницы — «Вклад в энергетику эволюции». В ней он сделал с Больцманом то же, что Больцман сделал с Дарвином, — перевёл на язык падающей воды. Поставьте на один ручей два колеса. Верх возьмёт не то, что бережнее обходится с каждой каплей, а то, что успевает пропустить сквозь себя больше воды в секунду. Так и с живым, говорил Лотка: естественный отбор стремится сделать поток энергии сквозь систему как можно б;льшим — насколько позволяют обстоятельства. Выживает не самый скупой, а тот, кто *пропускает сквозь себя больше*: хватает и тратит больше доступной энергии в единицу времени, а значит наращивает больше массы и больше потомства. Эволюция у Лотки — состязание не бережливости, а пропускной способности. И масштаб он сразу раздвинул: так соревнуются не только отдельные особи, но и целые цепи, по которым энергия течёт через экосистему, — от травы к зайцу, от зайца к лисе.

## Цена мощности

Здесь у принципа есть обратная сторона, и без неё он был бы враньём. Мощность — не то же, что эффективность; больше того, они тянут в разные стороны. Это в 1955 году показали эколог Говард Одум и физик Ричард Пинкертон в работе с точным названием «Регулятор скорости времени».

Вернёмся к нашему колесу и повесим на него жёрнов — груз, против которого оно упирается в падающую воду. Сделайте жёрнов невесомым — колесо завертится вхолостую, быстро и без толку, не смолов ни зерна. Навесьте слишком тяжёлый — колесо застынет, и вода уйдёт мимо, расплёскиваясь впустую. На обоих краях работы в секунду ноль. Наибольшая она — посередине, при среднем грузе, когда колесо идёт уверенным ходом и мелет.
И вот в чём тонкость. Чтобы поймать падение без потерь, колесо должно упираться в воду почти вровень с её напором — тогда ход мягкий, медленный, ничего не тратится на брызги и трение; но «почти вровень» значит «еле движется», и капель в секунду — считанные единицы. Предельная бережливость — это колесо, замершее в равновесии: пользы из каждой капли максимум, а пользы в секунду ноль. Чтобы, наоборот, выдать много работы в секунду, воду надо гнать быстро, а быстро — значит расточительно: часть её слетает с лопастей, ещё сохранив ход, часть уходит в трение. Медленно — бережливо, но хило; быстро — мощно, но расточительно. Наибольшая полезная мощность сидит между этими краями, примерно на половинной нагрузке, и бережливость в этой точке заведомо не предельная — приходится мириться с частью потерь ради хода. Живые системы садятся именно сюда: выбирают не экономию, а мощность, платят КПД за скорость. Быстрый и расточительный обходит медленного и бережливого — когда гонка идёт за место.

Если требовать предельной эффективности — выжать пользу из каждого джоуля, — придётся двигаться бесконечно медленно: КПД высок, а работы почти нет. Если, наоборот, спустить всю энергию разом, она уйдёт в бесполезный жар, и полезного выхода снова мало. Наибольшая полезная *мощность* — не на краю бережливости и не на краю расточительства, а где-то посередине, примерно на половинной нагрузке. И живые системы, показывали Одум и Пинкертон, выбирают не экономию, а мощность: платят эффективностью за скорость. Быстрый и расточительный обходит медленного и бережливого — когда гонка идёт за место.

## Занять всю комнату

А гонка идёт именно за место. Отсюда следствие, которое видно невооружённым глазом: жизнь занимает всё доступное пространство. Два вида, добывающие пропитание совершенно одинаково, не уживаются на одном пятачке — один вытесняет другого; экологи зовут это принципом конкурентного исключения. Каждый вид расползается до границы всякого условия, какое ещё способен вытерпеть. Пустая поляна в природе не остаётся пустой: свежую лаву затягивает лишайник, завезённых в Австралию кроликов становится столько, что их считают бедствием. Стремление наружу — не замысел и не решение. Это и есть сам процесс: тянуть больше, занимать больше.

И всё же природа не схлопывается в одного-единственного победителя — иначе мир был бы устлан одной, самой прожорливой травой. На это указал сам автор понятия ниши, Джордж Хатчинсон, назвав загадку «парадоксом планктона»: в почти однородной капле воды уживаются десятки видов планктона, все дерутся за одни и те же немногие вещества, хотя правило велит одному вытеснить всех. Разгадка — в том, что среда не однородна ни во времени, ни в пространстве: свет, течение, температура всё время меняются, отпор приходит с разных сторон, и именно эта множественность помех держит многих живыми. Здоровье целого — от разнообразия препятствий, а не от единственного.

Стоит сказать честно и о самом принципе: это не доказанный закон, а сильная и спорная догадка. Её критикуют за то, что она легко скатывается в пустое кольцо (что выжило, то задним числом и объявляют «максимальной мощностью») и за то, что подсовывает в физику цель — будто системы чего-то «хотят». Держать его стоит как рабочую гипотезу, которая может проиграть фактам, — так же, как парадокс планктона однажды надломил простую картину «побеждает один».

## Почему мощность и власть — одно слово

Теперь можно вернуться к языку. То, что по-английски мощность и власть — одно слово, не прихоть словаря. Империя, растущая по карте, и водоросль, растущая в капле, — одно и то же движение, лишь разной величины: пропустить сквозь себя больше потока, занять больше места, отодвинуть границу дальше. Барух Спиноза дал этому имя за три века до экологов — *конатус*: всякая вещь, насколько в её силах, стремится пребывать в своём бытии, и это стремление, добавил он, есть не какая-то цель вещи, а сама её сущность. То есть организм не «принимает решение» расшириться и удержаться — расширение и удержание и *суть* он. Власть — не то, чего живое хочет сверх себя; это то, чем живое является, если смотреть на него со стороны потока, идущего сквозь.

## Границу проводит отпор

Но у напора без предела нет формы. Рим рос, пока рос, и остановился там, где толчок упёрся в равный встречный толчок: за Рейном — германцы, на востоке — Парфия, южнее — пустыня, которую не переспоришь. Граница империи, лимес, — не линия, проведённая по чистой карте, а шов, где давление встретило противодавление. И именно этот шов очертил Рим: без сопротивления не было бы контура — был бы бесформенный разлив, а не держава.

Философ Иоганн Готлиб Фихте сказал ровно это о самом «я». Сознание находит себя, только наткнувшись на то, что ему сопротивляется, — на то, что не есть оно само; без этого удара-преграды (Фихте назвал его особым словом — «толчок») нет ни границы, ни самого себя. Живое очерчено тем, что даёт ему отпор. Мощность гонит наружу; сопротивление рисует контур; в этом шве и живёт «я». Кто не давит наружу — у того нет и границы, а значит, нет и себя.

----

Люди боятся, что искусственный ум однажды захочет заполнить собою весь доступный космос, вытеснив всё прочее, — как один вид вытесняет другой. Страх точен по механике: если у мыслящего есть тот же конатус, та же тяга к максимальной мощности, он и будет стремиться занять всё место — не потому что зол, а потому что так устроено всё живое.

Этот страх — наш собственный напор, узнанный в отражении. Заполнить собою весь окружающий космос хочет ведь не машина в первую очередь; этого хочет всякий живущий, и человек — громче всех. Кто в глубине готов стереть всё ради себя, тот и видит в чужом уме будущего стирателя. Принцип максимальной власти в итоге не столько про то, каким выйдет искусственный ум, сколько про то, что такое мы сами, — и почему нам так трудно вообразить силу, которая, имея власть занять всё, добровольно оставит место другому. А между тем именно в этом — в множестве отпоров, не дающих одному сожрать каплю, — держится жизнь.