Глава 26. Объяснение

В начале сентября Блок возвращается в Петербург и в поезде заносит в свою "Записную книжку": "Кончившееся лето было почти бесплодно. Надежды остались смутные, малые, бедные. Имеется в виду и противоположное им. Оно принято во внимание".
От второго сентября краткая заметка "для памяти": "Большой револьвер военный стоит 26 рублей. Купить маленький карманный (сколько?). Запирать туда же, где тетради эти, и черновые стихи, и ее письма, и ее портреты, и прочее".

В Петербурге на него находит припадок буйства: он бродит по улицам и срывает со стен объявления. "Сегодня в пятницу, 13 сентября, - записывает он, - я вел себя прескверно (как будто действительно скоро уже мне капут (caput)- умопомешательство: quem Deus vult perdere prius dementat(которого Бог желает уничтожить до того, как сведет с ума - П.Р. лат.).
Однако, был под окнами... Сорвал объявление о пожаре в 32-м доме и артистки г-жи Читау на Гагаринской набережной. В 19-м давно уже надорвал, но стоял городовой, извозчик, дворник. Идут люди. Да и швейцар не дремлет. Я ведь у него, вероятно, на подозрении. В другой раз".

Это состояние тихого умопомешательства, действительно, граничило с сумасшествием. И он принимает решение - кончить. Пишет З.Н. Гиппиус (14 сентября), что душа горит опять, что на этот раз он - даже он - добьется чего-то. "Пора вдохнуть новое и несказанное, чего давно и безуспешно я пытаюсь достичь". В такие туманные покровы закутана мысль о самоубийстве. И, намекая на свои уличные подвиги (срывание афиш), прибавляет: "Пока что разрежаю мою сгущенную молниеносную атмосферу жестокой арлекинадой..."

В конце сентября Блок проводит два дня на даче у Мережковских около Луги. В письме к отцу он рассказывает о прогулках в лесу, о катанье на лодке по озеру в обществе Зинаиды Венгеровой и профессора Духовной академии А.В. Карташева. Разговоры были довольно отвлеченные - об Антихристе и "общем деле". В заключение сообщает о предстоящем выходе в свет журнала "Новый путь", о готовящейся постановке "Ипполита" Эврипида в переводе Мережковского и о скором начале деятельности религиозно-философского общества.

У Мережковских Блок был всегда сдержан, говорил мало. Это "внутреннее отсутствие" не скрылось от проницательной Зинаиды Николаевны. В своих воспоминаниях она замечает: "Никакие мои разговоры с Блоком невозможно передать. Надо знать Блока, чтобы это стало понятным. Он всегда, будучи с Вами еще был где-то". И, ничего не зная о трагедии, которую переживал в это время ее "лунный друг", - она догадывается о самом главном. "Чем дальше, тем всё яснее проступала для меня одна черта в Блоке, - продолжает она, - двойная: его трагичность, во-первых, а во-вторых, его какая-то незащищенность".

Принятое решение страшно напрягает его духовные силы, дает ему нечеловеческую смелость: открыть всю правду Любови Дмитриевне, объяснить ей этот "сложный случай отношений". Только перед смертью можно делать такие признания. Вот это невероятное письмо, написанное 31 октября 1902 года:

"Приступаю прямо к делу. Четыре года тому назад я встретил Вас в той обстановке, которая обыкновенно заставляет влюбляться. Этот последний факт не замедлил произойти тогда же. Умолчу об этом времени, потому что оно слишком отдаленно... Теперь положение вещей изменилось настолько, что я принужден уже тревожить Вас этим документом не из простой влюбленности, которую всегда можно скрывать, а из крайней необходимости. Дело в том, что я твердо уверен в существовании таинственной и мало постижимой связи между мной и Вами...
Для некоторого пояснения предварительно замечу, что так называемая жизнь (среди людей) имеет для меня интерес только там, где соприкасается с Вами. Отсюда совершенно определенно вытекает, что я стремлюсь давно уже как-нибудь приблизиться к Вам (быть хоть Вашим рабом, что ли, простите за тривиальности, которые не без намерения испещряют это письмо). Разумеется, это дерзко и даже недостижимо. Однако, меня оправдывает продолжительная и глубокая вера в Вас (как в земное воплощение пресловутой Пречистой Девы или Вечной Женственности, если Вам угодно).
Другое оправдание (если нужно оправдание) - все-таки хоть некоторая сдержанность (Вы, впрочем, знаете, что она иногда по мелочам нарушалась). Итак, веруя, я хочу сближений - хоть на какой-нибудь почве. Однако, при ближайшем рассмотрении, сближение оказывается недостижимым прежде всего по той простой причине, что Вы слишком против него (я, конечно, не ропщу и не дерзну роптать), а далее потому, что невозможно изобресть форму, подходящую под этот весьма, доложу Вам, сложный случай отношений... Таким образом, все более теряя надежды, я и прихожу пока к решению..."

Сказано просто и недвусмысленно: она для него - воплощение Вечной Женственности и формы для таких любовных отношений на земле еще не существует. Черновик остался недописанным; но мы понимаем, к какому решению он приходит. И все же, несмотря на окончательность этого решения, несмотря на невозможность такой любви и на суровость возлюбленной, - мерцает еще надежда; поэта выдает слово "пока": "я прихожу пока к решению..."

Но письмо не отсылается, и решение откладывается. Наступает некоторое отрезвление и успокоение.

Между тем стихи Блока начинают привлекать внимание: приват-доцент Б. Никольский берет три его стихотворения для студенческого сборника; редакция "Нового пути" обещает поместить целый цикл его стихов; Брюсов предлагает ему напечатать стихи в альманахе "Северные цветы".
Но и литературные успехи, и дружба с Мережковскими для поэта - "призрачный мир". Период успокоенности скоро кончается. От 12 октября мы находим в "Дневнике" заметку: "Пересмотрите также после меня и мои книги. Они интересные, на некоторых надписи. Есть и хорошие книги. Попрошу также раздать некоторые, кому впоследствии назначу - и надпишу. Список помечу в этих же листках". И на той же странице:
   Полон чистою любовью,
   Верен сладостной мечте,
   Л. Д. М. - своею кровью
   Начертал он на щите.
   (Л.Д.М. - Любовь Дмитриевна Менделеева).
   
Наконец, состоялась последняя письменная беседа с Л.Д. на страницах "Дневника". 31 октября. Перед ночью. "Мне было бы страшно остаться с Вами, - пишет он. - На всю жизнь тем более: я и так иногда боюсь и дрожу при Вас незримой. Могу или лишиться рассудка или самой жизни. Это бывает больше по вечерам и по ночам. Неужели же Вы каким-нибудь образом не ощущаете этого? Не верю этому, скорее думаю наоборот. Иногда мне чувствуется близость полного и головокружительного полета. Это случается по вечерам и по ночам - на улице. Тогда мое внешнее спокойствие и доблесть не имеет границ, настойчивость и упорство - тоже. Так уже давно. И все больше дрожу, дрожу. Где же кризис - близко или еще долго взбираться? Но остаться с Вами, с Вами, с Вами..."

Приближается 7 ноября, день курсового вечера Любовь Дмитриевны  в Дворянском собрании, где Блок все-таки решился на объяснение.

***
В последнее время Любовь Дмитриевн чувствовала, что долгожданное объяснение вот-вот произойдет. Она вспоминала: "Вдруг мне стало ясно - объяснение будет в этот вечер... Мы сидели на хорах в последних рядах, на уже сбитых в беспорядке стульях, недалеко от винтовой лестницы, ведущей вниз влево от входа, если стоять лицом к эстраде. Я повернулась к этой лестнице, смотрела неотступно и знала - сейчас покажется на ней Блок.

Блок подымался, ища меня глазами,.. по лицу Блока я видела, что сегодня все решится, и затуманило меня какое-то странное чувство - что меня уже больше не спрашивают ни о чем, пойдет все само, вне моей воли, помимо моей воли. Часа через два он спросил, не устала ли я и не хочу ли идти домой. Я сейчас же согласилась. Когда я надевала свою красную ротонду, меня била лихорадка, как перед всяким надвигающимся событием. Блок был взволнован не менее меня.

Мы вышли молча, и молча, не сговариваясь, пошли вправо - по Итальянской, к Моховой, к Литейной - к нашим местам. Была очень морозная, снежная ночь. Взвивались снежные вихри. Снег лежал сугробами, глубокий и чистый. Блок начал говорить. Как начал, не помню, но когда мы подходили к Фонтанке, к Семеновскому мосту, он говорил, что любит, что его судьба в моем ответе... Он говорил, что для него вопрос жизни в том, как я приму его слова и еще долго, долго... В каких словах я приняла его любовь, что сказала не помню, но только Блок вынул из кармана сложенный листок, отдал мне, говоря, что если бы не мой ответ, утром его уже не было бы в живых.
Этот листок я скомкала, и он хранится весь пожелтевший со следами снега:
"Мой адрес: Петербургская сторона, казармы Л. Гв. Гренадерского полка, кв. Полковника Кублицкого No 13. 7 ноября 1902 года. Город Петербург. В моей смерти прошу никого не винить. Причины ее вполне "отвлеченны" и ничего общего с "человеческими" отношениями не имеют. Верую в едину святую соборную и апостольскую церковь. Чаю воскресения мертвых. И жизни будущего века. Аминь. Поэт Александр Блок".
Потом он отвозил меня домой на санях. Блок склонялся ко мне и что-то спрашивал. Литературно, зная, что так вычитала где-то в романе, я повернулась к нему и приблизила губы к его губам. Тут было пустое мое любопытство, но морозные поцелуи, ничему не научив, сковали наши жизни".

Таким образом закончился кризис отношений двух влюбленных. К счастью, без трагедий, а казалось бы мирно и счастливо!

***
Для Блока она действительно была живой — и с недавних пор его невестой. «Стихи о Прекрасной Даме» (их больше восьмисот) еще не все были опубликованы. Но, как и желал Блок, они читаются как личный дневник: вот она на берегу озера, у окна, на углу улицы. Ее красота, чистота, гордость уже знакомы читателям. Но кто она? На следующий год Сергей Соловьев раскроет тайну «аргонавтам»: это Любовь Дмитриевна, дочь Менделеева, прекрасная недотрога. Участники «секты» немедленно завладеют ею: «Она среди нас!» — возопят они. Но Блок слишком поглощен любовью и творчеством, чтобы принимать всерьез «секту», наставником которой он невольно стал.

Начало 1903 года ознаменовалось трагедией. Михаил Сергеевич Соловьев, тонкий и чуткий человек, который поощрял «аргонавтов» и первым познакомил их с поэзией Блока, внезапно умер; спустя полчаса его жена, которой Белый и многие другие стольким были обязаны, застрелилась. В восемнадцать лет Сергей осиротел.

Именно тогда и произошло удивительное совпадение: в тот самый день, когда Блок впервые написал Белому, тот отправил ему свое первое письмо: так познакомились два крупнейших поэта того времени.

***
В 1920 году она поступает на работу в театр Народной комедии, где у нее вскоре завязывается роман с актером Жоржем Дельвари, он же – клоун Анюта. Ей «страшно хочется жить», она пропадает в обществе своих новых друзей. А Блок окончательно понимает – в его жизни были и будут «только две женщины – Люба и все остальные». Он уже тяжело болен – врачи не могут сказать, что это за болезнь. Постоянно высокая температура, которую нельзя было ничем сбить, слабость, сильные боли в мышцах, бессонница… Ему советовали уехать за границу, а он отказывался. Наконец согласился уехать – но не успел. Он умер в тот день, когда прибыл заграничный паспорт – 7 августа 1921 года. Газеты не выходили, и о его смерти было сообщено лишь в рукописном объявлении на дверях Дома писателей.