Июль-макушка лета-9. Матушка Ольга

Иваново детство (продолжение «Сказок бабушки Варвары»)
Часть 4. Июль -  макушка лета
Глава 9. Матушка Ольга

А теперь,  друзья, давайте снова перенесёмся из хлебосольной костромской деревушки Жеребилова в далёкий чувашский край и продолжим жизнеописание уже знакомого вам мальчика Вани и работящей семьи Соловьёвых.

Рассвет над Старым Буяновым
Солнце поднялось над Старым Буяновом рано, едва ли не раньше петухов. Ваня проснулся от того, что сквозь льняные занавески в избу лился тёплый золотистый свет, а где-то рядом тихо поскрипывали половицы — это отец, Василий Никитич, уже собирался на работу.
Ваня потянулся, зевнул и тут же вспомнил: сегодня в колхозе сенокос, и ему велено быть на поле с самого утра. Он быстро накинул холщовую рубаху, подпоясался верёвочкой и выбежал во двор. Воздух был густой, пах скошенной травой, нагретой землёй и дымом из печных труб. Над огородом кружились ласточки, будто чертили в небе невидимые узоры.
Ольга Терентьевна уже хлопотала у родника, набирала воду в вёдра.
— Вставай, соня, — улыбнулась она, увидев сына, — день длинный, дел много. Возьми вёдра, помоги донести. Да не плескай, смотри!
Ваня подхватил вёдра — они казались тяжёлыми, но он старался не показывать, что ему трудно. По дороге к дому он краем глаза заметил, как соседский мальчишка Петька машет ему рукой из-за плетня: «Пойдём на речку после работы!» Ваня только вздохнул: сегодня речка подождёт.
На колхозном поле уже кипела работа. Женщины в платках и мужчины в простых рубахах двигались по полосе, взмахивая косами. Василий Никитич стоял чуть в стороне, распределял людей, давал указания. Увидев Ваню, он кивнул:
— Вот и ты. Держи грабли, будешь сгребать скошенное. Да смотри, чтобы ни травинки не пропало — трава нынче на вес золота.
И Ваня принялся за дело. Солнце поднималось всё выше, припекало макушку, рубашка прилипала к спине, но мальчик старался не отставать от взрослых. Время от времени кто-нибудь из женщин подбадривал его: «Ай да молодец, Иван, ловко у тебя выходит!» А он только улыбался в ответ, чувствуя, как от похвалы расправляются плечи.
В полдень работа ненадолго затихла. Все собрались в тени раскидистого дуба, достали из котомок краюшки хлеба, варёные яйца, лук. Ольга Терентьевна протянула Ване ломоть чёрного хлеба с солью и кружку кваса.
— Ешь, сынок, сил набирайся, — сказала она, погладив его по голове.
Пока ели, старики рассказывали были и небылицы, вспоминали прежние времена, а молодёжь тихонько переговаривалась, обсуждая планы на вечер. Ваня слушал, жуя хлеб, и думал, что, хоть день и тяжёлый, но есть в нём что-то хорошее — вот это общее дело, разговоры под дубом, запах хлеба и сена…
После полуденного отдыха работа пошла веселее. К вечеру полоса была почти убрана. Ваня, уставший, но довольный, помогал складывать сухую траву в стога. Когда солнце уже клонилось к закату, Василий Никитич подошёл к сыну, положил руку ему на плечо:
— Сегодня ты поработал как взрослый. Спасибо, Ваня. Без твоей помощи нам бы дольше пришлось тут возиться.
Дома ждала баня, тёплая вода и мамины руки, которые бережно смывали с него пыль и усталость. А потом — ужин за большим столом, тихий разговор родителей, скрип половиц и мерное тиканье ходиков. Ваня сидел, почти не слушая, как слипаются глаза, и думал: завтра будет новый день, новые заботы, но сегодня он справился. И это было главное.

Рассказы матушки Ольги
Вечер в избе в Старом Буянове опустился тихо, будто кто-то осторожно накинул на деревню тёплый шерстяной платок. В горнице было тепло от печи, пахло печёным хлебом, сушёной мятой и чуть-чуть — дымом. За столом расселись дети: старшая Мария, серьёзная и внимательная, будто уже чувствовала на себе тяжесть взрослой жизни; рядом — Анна и Евдокия, то и дело переглядывались и тихонько хихикали; младшие — Ваня и Петя — ёрзали на лавке, не в силах сидеть смирно.
Ольга Терентьевна села в красный угол, поправила платок, вздохнула — и начала говорить. Голос у неё был негромкий, но ровный, будто река течёт — ни спешки, ни суеты.
— Вот вы всё спрашиваете, отчего я с утра до ночи кручусь, да ещё и улыбаюсь порой… А я ведь с ваших лет, почитай, хозяйкой была. В Тенееве, у отца с матушкой, жизнь тоже не сахар была. Семья большая: братья Порфирий, Димитрий, Тимофей, Михаил, сестрёнки… А самой младшей, Варваре, недолго довелось пожить — рано ушла. А потом и матушка наша, Степанида, от непосильного труда занемогла. Сердце не выдержало. Мне тогда одиннадцать годков только и стукнуло.
Дети притихли. Ваня смотрел на мать широко раскрытыми глазами, будто впервые видел в ней не просто маму, которая всё успевает, а человека, которому когда-то было так же страшно и тяжело, как бывает иногда ему самому.
— С того дня вся женская работа на мне и осталась, — продолжала Ольга Терентьевна. — И печь топить, и тесто ставить, и скотину обиходить, и за младшими смотреть. Отец мой, Терентий, сильно горевал, места себе не находил. А жизнь-то не ждёт. Через два года привёл он в дом новую хозяйку — Марию Иванову из Шимкуссы, да с нею и сыночка её, Николая. Мальчишка был шустрый, всё норовил куда-нибудь залезть. Мне с ним поначалу нелегко пришлось: и свои дела, и за ним приглядывай. Но ничего, привыкли друг к другу.
Анна тихонько спросила:
— А помещики… ты про них рассказывала. Они злые были?
Ольга улыбнулась, чуть покачав головой:
— Не все люди злые, доченька. Были и такие, что с уважением к простому человеку относились. Помню, братья Темяковы — из рода князя Арцыбашева, из самой Рязани. Летом приезжали в наши края, детей привозили. А я как раз во время жатвы на поле работала. Один из братьев, постарше, часто подходил, расспрашивал про наш быт, про обычаи чувашские, про то, как хлеб растим. Не свысока спрашивал, а будто искренне хотел понять. Я ему и про обряды рассказывала, и про то, как по утрам роса на травах держится, и про приметы всякие. Он слушал внимательно, кивал. Запомнила я его с хорошей стороны.
Петя шёпотом проговорил:
— А потом их выслали…
Ольга кивнула:
— Да. После революции земли раздали крестьянам, а помещиков — в Сибирь. Время такое пришло: всё менялось. Но я думаю, что и среди них были люди добрые. Просто жизнь у всех своя, и не всегда она по нашему желанию складывается.
Мария тихо сказала:
— Ты, мама, тогда совсем девочкой была, а столько всего тянула…
— Тянула, — согласилась Ольга Терентьевна, и в голосе её прозвучала не жалоба, а простая, твёрдая правда. — А куда деваться? Семья — она как сноп: по одному колоску соберёшь, свяжешь — и держится. Вот и мы держались. Да и сила во мне тогда была немалая — в двадцать лет я в одной рубашке да босиком пять пудов и два фунта весила, крепкая была, здоровая. Всё могла: и мешок с зерном поднять, и серпом целый день махать, и тесто вымесить так, что оно послушным становилось.
Евдокия вздохнула:
— А замуж ты как пошла? Ведь страшно, наверное, в чужую деревню…
Ольга снова улыбнулась, и лицо её будто посветлело:
— Страшно, конечно. Да только и в чужой деревне люди живут. Василий Никитич мне сразу приглянулся: спокойный, работящий, слова попусту не бросает. В двадцать лет я и согласилась за него пойти. Переехала сюда, в Старое Буяново. И знаете, что самое главное? Здесь я поняла: семья — это не только про то, чтобы всё успеть. Это про то, чтобы рядом были те, кто тебя слышит. Кто плечо подставит, когда ноги уже не идут.
Ваня тихо спросил:
— А когда колхозы стали создавать, тебе опять тяжело было?
— Тяжело, — не стала скрывать Ольга Терентьевна. — Но и радостно. Потому что не одна ты работаешь, а всей деревней. Выходили на поля всей семьёй — с утра пораньше, возвращались, когда звёзды уже высыпали. Соревновались, кто больше гектаров уберёт, кто снопы ровнее сложит. И ведь не ради похвалы старались, а потому что понимали: если вместе — всё получится. Вот тогда и характер закалялся, и дружба крепла.
Она замолчала на миг, посмотрела на детей, на их внимательные лица, и добавила уже мягче:
— Я вам это всё рассказываю не для того, чтобы вы жалели меня. А чтобы знали: труд — он не только спину гнёт. Он и сердце укрепляет. И если держаться друг за друга, никакая беда не страшна.
В избе стало совсем тихо. Только ходики мерно тикали, да где-то за окном прокричала поздняя птица. Дети сидели, прижавшись друг к другу, и казалось, что теперь они видят не просто мамины руки, которые всё умеют, а всю её долгую, непростую дорогу — и понимают, сколько в ней силы, терпения и любви.

Дуб — хранитель земли чувашской
Ольга Терентьевна помолчала, будто прислушиваясь к тишине, которая стала гуще от детского ожидания. Потом наклонилась чуть вперёд, сложила руки на коленях и заговорила уже не про будни, а про то, что живёт в памяти народа, как огонь живёт в очаге — тихо, но вечно.
— А знаете, детки, у нас, чувашей, есть поверье: если в ночь на Петров день выйти в поле и тихо постоять среди колосьев, то можно услышать, как земля дышит. И будто бы в эту самую ночь духи предков проходят по межам, смотрят, как растёт хлеб, радуются, если видят, что люди трудятся честно.
Ваня даже дышать стал тише, чтобы не спугнуть эту историю.
— Когда я была чуть постарше Пети, случилась со мной одна история, — продолжала Ольга Терентьевна. — В ту пору ещё живы были старые обычаи, и старики строго следили, чтобы всё делалось как положено. Лето выдалось жаркое, засушливое. Уже третью неделю не было дождя, а хлеба на полях начали клониться к земле, будто сами просили воды. Женщины в деревне шептались: «Надо бы к духам обратиться, попросить дождя». И вот в ночь на Петров день несколько старушек да с ними и я, совсем ещё девчонка, пошли на край деревни, туда, где родник бьёт из-под старого дуба. Дуб тот был не простой — говорили, что под ним когда-то сам Улып, богатырь наш чувашский, отдыхал после трудов.
Евдокия тихонько ахнула:
— Тот самый Улып, который горы руками ворочал?
Ольга кивнула:
— Он самый. Так вот, пришли мы к роднику, разложили на чистом полотенце хлеб, соль, немного мёда — как жертву духам. Старейшая из женщин, бабушка Анисия, встала у воды, подняла руки к небу и тихо, но твёрдо сказала: «Духи земли и воды, предки наши, мы трудимся, спины не разгибаем, но без дождя хлеб не нальётся. Дайте нам каплю милости, чтобы земля ожила». А мы все стояли вокруг, не смея шелохнуться, и казалось, что даже ветер затаил дыхание.
И тут случилось чудо — или не чудо, а знак, как тогда говорили. Из-под корней дуба вдруг выбился новый ручеёк, будто сама земля ответила. Вода потекла чище и сильнее, чем прежде. Бабушка Анисия улыбнулась и сказала: «Слышали? Земля откликнулась. Завтра будет дождь».
И правда: едва рассвело, небо затянулось тучами, а к полудню пошёл тихий, долгий дождь — не ливень, а такой, какой нужен земле: чтобы напитать, а не смыть. И хлеб после того дождя пошёл в рост, налился, и урожай в тот год был хоть и не богатый, но добрый — такой, что хватило и на семена, и на зиму.
Мария тихо спросила:
— А ты потом часто ходила к тому дубу?
— Ходила, — призналась Ольга Терентьевна. — Не за чудом, а просто постоять, подумать. И знаешь, дочка, что я поняла: сила не только в руках, что снопы вяжут, и не только в спине, что гнётся от работы. Сила — в памяти. В том, что мы помним, кто жил до нас, что они делали, как берегли землю. Вот и вы помните: мы не одни. За нашими плечами — целые поколения, они как невидимые снопы держат нас, не дают упасть.
Анна тихонько прошептала:
— Я бы хотела увидеть тот дуб…
— Так ведь он и сейчас там стоит, — улыбнулась Ольга Терентьевна. — Старый, корявый, весь в трещинах, а живёт. И корни у него глубокие, как наша память. Может, в следующее воскресенье сходим все вместе, я вам покажу.
Петя вдруг встрепенулся:
— А если мы тоже попросим… ну, не дождя, а чтобы у нас всё хорошо было?
Ольга ласково погладила его по голове:
— Можно и попросить. Только не криком, не требованием, а тихо, от сердца. Духи и предки слышат не слова громкие, а правду в голосе.
В избе снова стало тихо. Но теперь эта тишина была не пустой, а наполненной: в ней слышался шёпот дождя, шелест колосьев и далёкий голос бабушки Анисии у родника, и даже скрип половиц казался частью большого, древнего разговора земли с людьми.
А за окном уже совсем стемнело, и в чёрной вышине зажглись звёзды — будто чьи-то добрые глаза смотрели на деревню, оберегая её покой.

Продолжение следует