Жил-был я. Кн. 3 Искупление Гл. 2

          От костра тянуло дымком и запахом от сгоревшей картошки. Мы, полулежа, посмеиваясь, чистили хрустящую, обжигающую, но такую желанную подгоревшую картошку, чистили и бросали очистки в огонь.
         - Ты. Когда последний раз был в Палдиски?
         - Еще при Союзе, в восемьдесят пятом году.  На межпоходовом.
         - Давненько.
         - Да уж.
         - Поедешь?
         - Хочу, было «как-то не с руки».  А сейчас и не пустят.  Наши и не наши
         - Поедешь. Увидишь все вернется на "круги своя". Что было нашим - станет нашим.
         - Да?
         - Да и дети заставят.
         - Что ж, если ты знаешь, значит поеду, посмотрю.
         Отец оторвал взгляд от черных, в саже, пальцев, посмотрел на меня: «Ты, когда приедешь, больше ходи по городу, по улицам. Подойди к нашим домам, первому и второму. Поклонись. Посиди на скамейке под окном. Сходи к морю, на бастионы».
         Я промолчал.
         - Это хорошо, что ты молчишь. Значит, ты понимаешь меня не только при помощи слов.
         - А скамейка-то есть? - спросил я, улыбаясь. .
         - Еще есть. Деревья уже огромные. Да. Я много их посадил. Когда будешь гулять, по улицам, не в землю, а вокруг себя, смотри. Студент. Я твоими глазами увижу все, что ты увидишь.
         - Не сомневайся, увидим.
         После недолгого молчания.
         - Батя, я давно хотел задать тебе вопрос, да, все как-то не к месту, все на бегу. За что у тебя орден.
        - Орден? За службу родине. Долгую и безупречную.
        - Многие служат долго и безупречно.
         Отец пожал плечами: Думай, как хочешь, как я тебе сказал, так и считай. Больше сообщить ничего не могу. Когда-нибудь все сам узнаешь.
        - Ох, и скромный же ты, Батя. А я знаю за подвиг в период Карибского кризиса.
        Горестные складки появились на отцовском лице, Морщины под глазами углубились:
        - Пойми, я не скрытен. Просто не к чему об этом вспоминать. Этот орден заслужили многие. А дали только мне. Вот и сам разумей, стоит ли вспоминать «когда и за что».
        - Сыро здесь, - прилаживая ватник у поясницы, и меняя тему разговора, сам себе сказал Батя. - А еще бы я хотел..., - начал он и вдруг остановился, как будто о чем-то вспомнил, посмотрел на меня, скорее сквозь меня. - Сколько сейчас времени?
        - Восемнадцать сорок две
        Отец помрачнел: Через час начнет темнеть, а тебе еще надо выйти из леса
        - Успею отец, успею
        Его взгляд посветлел
        - Знаешь, что? - спросил я. – А давай споем
        - Споем? Но что?
        - Эту, твою любимую.
        - А....
        - Я ее очень люблю, ты пой, а я голосом буду помогать вести мотив.
         Отец задумался.
         Он еще не набрал воздуха в легкие, а я уже услышал песню. Подсознательно, издалека. Как будто эхо.
         Отец начал тихо, неполным ломающимся голосом, как бы подбирая или вспоминая слова, я, потихоньку, начал поддерживать его.
                ---------------------------
         Над степью занимается утро. Еще звезды не погасли в своей небесной колыбели, а бледно розовая, с голубизной, полоска света уже очертила границу неба и земли. Подсветила контуры древних курганов.
         Тихо. И нет в мире еще ничего, кроме этой полоски да первых неторопливых звуков мелодии.
         Покачиваясь на свежих струях восходящего утра, степной орел поднимается в небо. Он вдыхает полной грудью его прохладную глубину, радуясь воле и легкости полета. Орел летит навстречу рассвету.
         И вот долгожданное ослепительное Солнце! Оно наводняет степь разноцветными волнами света. Оно наполняет степь звуками. Там, внизу золотой жилой блестит степная река, а вдоль нею цепью протянулись к небу зеленые свечи тополей. Словно лодка, прорезающая волны, летит по ковыли табун разгоряченных коней.
         В распадках прячутся ночные тени, но свет находит их и там, и мрак отступает.
         Орел закладывает плавный вираж.
        - Как легок мой полет, как невесомы крылья, как зорок взгляд, а помыслы чисты. Как жизнь прекрасна! Как я молод, силен. О! Счастье жить! О, радости Весны! - ликующий клекот вырывается из его груди!    
         Светило озаряет белые мазанки деревенских домов, разноцветные палисадники, серебристые башни тополей. Отражается от маленьких оконец и стекол работающих в поле комбайнов, от задумчивых глаз редких озер. Дотрагивается до острых полумесяцев мечетей и сглаженных крестов церквей, опаляя, вросшие в землю, коричневые камни старых сельских кладбищ.
         Отец пел в полный голос, с силой и страстью.
         Я. Я не мог подхватить мелодию, у меня перехватывало горло. И, в конце концов, положив свою голову на узловатые отцовские руки, я, как в далеком детстве, тихо и беззвучно, заплакал.
         Отец пел, поглаживая меня по моей взъерошенной голове. Пел, раздвигая болотный сумрак. Пел, ликуя, как когда-то в юности, мчась по степи на долгогривом скакуне, навстречу утру. Пел, рьяно, как в молодости. Пел, нежно, как когда-то, качая меня на своих уверенных руках.
         Песня парила над нами, песня, рожденная в далеких уральских степях на заре дня. А может на заре человечества?
         Отец пел, словно жил этой песней и мне казалось, что он больше всего боялся оборвать ее, как будто с ней кончалось и его существование.
        Где-то в лесу прокуковала кукушка. Песня иссякла.
        Отец задумчиво смотрел на огонь, перебирая пальцами мои непослушные волосы.