Архивариус. Пальмовые листья судьбы. Глава 3

Глава 3     Русь.  945 год от Рождества Христова.

В своем походном шатре, окутанный тишиной предрассветных часов, князь киевский Игорь Рюрикович ожидал вестей. Внезапно полог отдернулся, и на пороге возник воин из его дружины.
 
- «Дозволь княже, – произнес он, – Прибыл посланник от древлянского князя Мала, сын его Добрыня, с данью.»

Год назад древляне осмелились отойти от Руси и отказались платить дань. Князь Игорь, разгромив их войско, наложил на непокорных суровое наказание – увеличенную дань. Собрав часть должного, он отправил дружину обратно в столицу, а сам же с малым войском направился к граду Искоростень. Там он намеревался собрать оставшуюся дань, помня, что древляне не предоставили своих воинов для похода на Византию.

Перед Игорем стоял юный княжич. Склонившись в глубоком поклоне, он произнес:

- «Не гневайся, князь. Отец мой, Мал, князь древлянский, послал меня к тебе с данью и велел слово молвить. Все что смогли, привезли: пять возов пушного товара, бочки с воском, медом и брагой. Но слово его таково: чтобы боле не приходил. Ничего боле не даст».

Игорь нахмурился, вспоминая, как, разбив дружину древлянскую, подошел к граду. Мал в тот час был в отлучке, не успел к часу сечи. В граде осталась его жена Беляна. Желая спасти Искоростень от разорения, она открыла Игорю городские врата. Град он жечь не стал. Потребовал от Беляны лишь целовать стремя его в знак верности. После трапезы в честь дружины, изрядно захмелев, Игорь вошел в светелку Беляны. Та же, чтобы избежать позора, бросилась из окна оземь. Корил себя Игорь за несдержанность, но сделанного не воротишь.

Сейчас же, смотря на сына Мала, не мог спустить он сказанных ему дерзких слов. Брагу решил выкатить дружине, а Добрыню везти пленником в Киев и готовить войско в новый поход на Искоростень. Связанный Добрыня, лежа в возу вспомнил слова отца: «Аки повадиться волк в овчарню, да повыносит все стадо, пока не убьют его.»

 Мал не собирался отпускать Игоря со своих земель. Ночью, дождавшись, когда дружинники Игоря захмелеют, посекли всех. Игоря же пленив, решили казнить, как испокон веков делали родичи их. Склонив две березы, привязали князя. Игорь, поняв какую смерть ему уготовили, помолившись Перуну, боле не произнес ни слова. Лишь кровь брызнула навстречу восходящему солнцу и достались останки Игоря, разнесенные по лесу лишь зверям лесным.

В Киеве, жена Игоря Ольга, после гибели мужа, стала полновластной княжной киевской. Сын ее Святослав по малолетству был при матери.
 Главный воевода князя Игоря Свенельд, рвался в поход на древлян за отмщением. Ольга же замыслила свое.
К тому времени древлянский князь Мал, жаждущий власти над Киевом, послал двадцать лучших своих воинов свататься к Ольге.

Люди киевские, встретив послов с почетом, взяв на руки приплывшую ладью с древлянскими почетными мужами принесли ее перед Ольгины очи. А стояла княгиня на краю огромной выкопанной ямы, куда и опустили ладью с послами закапывая тех живьем. И только слова Ольги: - «Хороша-ли вам честь?»- были им прощанием со светом белым. Ольга же послала Малу гонца, чтобы ожидал ее на месте гибели Игоря, где хочет она справить тризну по мужу.

Встречал Мал Ольгу с самыми достойными мужами Искоростеня за накрытыми для тризны столами. После приветственных слов, Мал с кубком в руке обратился к Ольге:

- «За то, что сотворил Игорь с землей древлянской, дал выкуп он смертью своей и за то простил я его».  Ольга, сверкнув глазами бросила ему в лицо.

 – «Ты простил, а я тебя не прощаю». После этих слов кинулись ратники киевские на древлян и посекли всех до единого.

Взяв в осаду Искоростень, стали ждать. Когда в городе стали кончаться припасы прислали послов с согласием на любую дань. Ольга милостиво согласилась, но повелела с каждого двора прислать ей не мешкая по три голубя. Привязав к лапкам птиц тлеющий трут, отпустила. Голуби вернулись к родным кровлям и запылал Искоростень сразу со всех сторон. Никого не выпустила Ольга из города. Так исчез бесследно народ древлянский.

Все эти сказания о временах прошедших рассказывались в детстве Остромиру, ныне посаднику новгородскому и другу его Изяславу, сыну Ярослава Мудрого, теперь же князю киевскому. Пришло и их время. Изяславу сложно было одному править удаленными и немалыми новгородскими землями, потому то и был там посадником Остромир, близкий друг и родич. Да и жена Остромира Феофана, сестра Изяслава и племянница византийского императора, связывала их кровными узами еще крепче.
 
 И Остромир, и Изяслав, вспоминая сказания о княгине Ольге понимали, что двигала Ольгой не любовь к мужу, а забота о сохранении Руси. Если бы она потеряла древлянские земли, то и другие также захотели бы отойти.

 Сейчас был такой же момент. Чудские земли, что были под Русью, переставали платить дань, а некоторые племена и вовсе нападали на города и поселения русичей. Убивали, грабили и уводили людей в полон.

Остромир сидел на Ярославовом дворище рядом с Вечевой площадью. Со своего «степенного» места с высокой спинкой, он внимательно рассматривал склонившегося перед ним в поклоне монаха.

- «Брат Григорий, принял я решение. Да будет в Софийском соборе Великом, Евангелие достойное престола Новгородского. Возьмешься ли за труд сей?»

Григорий еще ниже склонил голову.

- «Господине посадник, рад послужить делу благому. Какой облик желаешь ты для книги святой?»

- «Пусть будет писано на пергаменте чистом, уставом строгим, как в греческих литургических книгах. Три образа евангелистов Иоанна, Луки и Марка, да будут в византийском стиле, красками с золотом.»

Григорий кивнул.

- «Разумное пожелание. А текст апракос ли изволишь, с чтениями от Пасхи до Пятидесятницы, иль полный кодекс?»

Остромир на секунду задумался.

- «Апракос брат. Да включи месяцеслов с сентября, и чтения особые. На освящение церкви, в победу царю на брани, за болящих. Чтоб служила книга, и в праздник, и в скорбь.»

Монах лукаво прищурился.

- «Понимаю. А имя твое господине, где надлежит вписать? В послесловии, как обычай велит?»

Остромир поднял вверх указательный палец.

- «И жену мою Феофану помяни, и чад наших. Пусть будет молитва о здравии нашем и о благословлении Господнем на труд сей.»
 
 Григорий переступил с ноги на ногу.

- «Все исполню по слову твоему. Срок же год иль два.»

  Остромир сдвинул брови.

- «Год. К маю 1057-го да будет готово.»

 Григорий принял тугой кошель от Остромира.

  - «Благословляю начало дела. Начну с завтрашнего дня, с молитвы и чистого пера.»

 Остромир перекрестил монаха.

- «Да хранит тебя Господь брат Григорий.  Помни, книга  сея, не для келейного чтения, но для славы Божьей и Новгорода.»
 
Монах уже ушел, а Остромир все сидел, вспоминая свой разговор с князем Изяславом Ярославичем.

- «Посадник, слыхал ли? Чудь вновь не прислала дани. Говорят, их старшины бросили наши гривны в огонь и сказали: «Пусть русские сами придут за ними». Что скажешь?»

Остромир спокойно проговорил.
 
- «Княже, чудь всегда горда. Но ныне особенно дерзят. Ловят наших купцов у Пскова, жгут деревни у Ильменя. Коли смолчим, завтра пойдут дальше. Надо идти.»

Изяслав развернул пергамент с картой.

- «Путь не легок. Леса, болота, броды. Как бить их, чтоб не потерять дружину?» Остромир посмотрел на карту.

- «Два пути княже. Первый вдоль реки, но там их засады у переправ. Второй через северные топи, где они не ждут. К городищу подойдем в сумерках без шума. А проведет нас, мой тысяцкий Прокша. Из тех мест он. Отец, воевода острога русского, а мать из племени онегов чудских. Так что и наречие чудское разумеет, и места ему знакомы. Прокша давно у меня. Воин добрый.»

Изяслав поднял голову от пергамента-

- «А если закроются за валами? Их частоколы крепки, а луки бьют далеко.»

 Остромир усмехнулся.

- «Пусть бьют. Мы принесем пороки, забросаем камнями, а лестницы поставим, когда ослабнут.»

  Изяслав задумался.

- «А коли захотят мириться? Пришлют старшин с поклоном?»

 Остромир твердо ответил.

- «Примем дань вдвое княже. Но пусть знают. В следующий раз не будет переговоров. Сила, единственный язык что чудь понимает.»

  Изяслав встал.
   
-«Будь, по-твоему, посадник. Собирай дружину и на заре выступай. Пусть помнят, Русь обид не прощает.»

 На том друзья-братья и порешили. Изяслав остается в Новгороде, а Остромир едет воеводой на брань.

Тысяцкий Прокша, был родом из тех мест. Отец – русский воевода из острога на Чуди, мать из чудского племени онеги, что жили на реке и занимались рыболовством. Ни пахали, ни охотились, а все что им было нужно меняли на добытый улов. Славились онеги своими красавицами, коих и среди русичей не сыскать. Прокша, как и отец его, присмотрел невесту из онежских девушек. Но налетели люди из племени вядов и похватали девок онежских, всех кто был без присмотра на реке. Удел таких полонянок, быть женами вядских воинов, жестокого и воинственного народа. Остался Прокша без своей невесты. С тех пор и возненавидел он лютой ненавистью вядов.

  Получив благословление отца, ушел в дружину Новгородского посадника. И теперь вел Прокша Остромирову дружину прямиком к городищу Осек-Декинив, по-русски «Солнечная рука». Дело было не в том, что именно там находилась взятая в полон его невеста, то дело прошлое, а в том, что Осек-Декинив был главным местом чуди. Коли взять его, то и остальные покоряться.

Дружина двигалась осторожно, медленно обходя болота по известным Прокше бродам.

 Рядом с Остромиром ехали тысяцкий Нежата Путила, спокойный и рассудительный, и Терех Лютый, одного взгляда, на которого было достаточно, чтобы понять, что не зря ему дали это прозвище.

 Вокруг вперемежку с огромными, разлапистыми елями торчали сухие скелеты деревьев. Стояла вязкая тишина, только зловонно дышали болота, незамерзающие даже в самый трескучий мороз, как будто бормоча древние заклятия чужакам, которые осмелились потревожить их.

  Прокша, а за ним Остромир с тысяцкими спешившись медленно, стараясь не шуметь продирались сквозь чащу. Вдруг Прокша неожиданно поднял руку. Все замерли. Он осторожно раздвинул листву, и все увидели обширное капище со вкопанными деревянными идолами с пустыми, черными глазницами.

 Посередине стоял чум шамана. Шаман Окат жил здесь всегда. Еще когда отец Прокши пришел на Чудь ставить русский острог, тот уже был здесь.  Прокша мальцом часто бегал к шаману и Окат учил его собирать разные травы, разговаривать со всякой лесной тварью и зверьем, слушать лес. Сейчас же Прокша хотел услышать совет шамана, как лучше незамеченным пробраться к городищу вядов.

С противоположной стороны капища послышался звон бубенчиков. Прокша дал знак всем лечь. И уже лежа, из-за стволов деревьев они наблюдали за разворачивающимся на их глазах ритуальным кошмаром.

Процессия из воинов, шаманов и старшин кланов вядов двигалась к капищу. На одежде шаманов позвякивали бубенчики. В центре шествия низкорослый вядский конь, тащил обшитые звериной шкурой волокуши со связанным русичем. Шаманы разожгли костер, поставили на него котел и помешивая стали бросать в него пучки травы. От котла по воздуху потянуло едким дурманом.

 С большими промежутками между ударами глухо звучал бубен. Пленника крепко привязали к идолу так, как будто возвышающаяся голова истукана, с хищно раззявленным ртом собиралась откусить жертве голову. Затем все по одному стали подходить к котлу, и передавая друг другу ковш, стали пить варево. Удары бубна стали убыстряться и в такт ударам вяды раскачивались из стороны в сторону.

 Вдруг один из шаманов завизжал так, что отдалось болью в ушах. Подскочив к пленнику, он выхватил нож. Было видно, как у русича от напряжения на шее вздулись и запульсировали жилы. Шаман одним, неуловимо быстрым движением, вспорол жертву от горла до мошонки. Вырвав из груди еще пульсирующее, выталкивающее кровь сердце, бросил его на жертвенный камень. И тут остальные вяды, как стая голодных волков, бросились на жертву вырывая внутренности и впиваясь в них зубами. Нежата не выдержав отвернулся. Терех, скрипя зубами, сжимал рукоять меча. Остромир не в силах отвести взгляда проговорил:

 - «Не след нам менять одну жизнь на тысячу. Нельзя шуметь.» И подумав добавил – «Чудь придет, народ пожрет.»

За все время этого кровавого действа, шаман Окат так и не появился из своего чума. Через некоторое время, вяды тяжело дыша стали приходить в себя и поодиночке поплелись к себе в городище. Из чума вышел Окат, сел у догорающего костра и негромко проговорил:

- «Выходи Прокша. Сегодня больше никто не придет.»

 Прокша вышел из-за деревьев, подошел к костру, сел рядом.

- «Как узнал, что я здесь?»

 Шаман помолчал.

- «Ты забыл, я шаман, говорю с духами. Давно ждал тебя.»

  Прокша удивленно посмотрел.
 
- «И знаешь зачем?»

 Шаман достал и раскурил трубку.

- «Знаю Прокша. Ты хочешь помочь своему северному хакану, покорить мой народ. Хочешь, чтобы мы забыли свои имена, своих богов и поклонялись твоему распятому богу.»

 Прокша удивленно спросил:

- «И ты не помешаешь мне?»

 Шаман покачал головой.

- «Я не в силах изменить судьбу. Твоя страна большая и сильная, а Чудь стоит на ее пути к большим горам. Пришло время, также как и многим народам до нас, уйти в забвение.»

 Прокша приложил руку к груди.

- «Но русичи не собираются уничтожать чудской народ.»

 Шаман вздохнул.

- «Наша кровь, раствориться в крови твоего народа и останутся только легенды. Кровь твоего отца сильнее крови твоей матери и поэтому ты сейчас здесь.»

Штурм начался на рассвете. Прокша следуя совету шамана, разведал тайный лаз в городище с северной стороны стены. У входа в лаз в предрассветном тумане догорал костер. У костра сидели двое дозорных вяда. Прокша дождался, когда один из них направился за сухим ельником, снял тетиву с лука и накинул тому на горло. Ко второму подобрался с подветренной стороны, зажал рот и полоснул ножом по натянувшемуся горлу.

 Вслед за Прокшей в лаз стали запрыгивать все новые и новые ратники его тысячи. Только выбравшись из лаза внутри городища Прокша затрубил в рог, давая знать Остромиру.

 И сразу со стен стали кричать, подавая сигнал тревоги, дозорные вядов. Но для них время уже было потеряно. В главные ворота уже бил таран русичей. Первые лестницы уперлись в стену, и русские дружинники карабкались вверх и спрыгивали уже с другой стороны. Вяды очнувшись от неожиданного нападения стали стрелять из своих длинных луков. Кто-то из дружинников загородился щитом, а кто-то со стоном падал наземь. И вдруг со страшным треском рухнули от ударов тарана главные ворота. Остромир со своей дружиной ворвался в город. Внутри закипела сеча. Бились на каждом метре земли обильно поливая ее кровью.

Нежата Путила сражался с расчетом, методично, обрушивая на врагов свой огромный меч. В каждом ударе чувствовалась мощь крестьянского прошлого: словно выкорчевывая с поля вековые пни, он выполнял тяжелую, но необходимую работу.

 Терех же Лютый напротив, волчком крутился в гуще врагов орудуя сразу двумя мечами. В глазах его горел бешеный восторг. Мимо проскакал ратник, на ходу срубивший визжащему от ярости вяду голову. Голова уже катилась по земле беззвучно открывая рот, а тело все еще бежало пока не наткнулось на стену дома и только тогда упало, загребая ногами.

Дружинники Остромира выстроившись в шеренгу, прикрылись красными, во весь рост щитами и рубили оборонявшихся длинными мечами, теснили вядов к главной площади. За ними волочились зацепившиеся за ноги человеческие потроха.

 На площади завязался последний бой. Прокша с яростью пробивался к вождю вядов окруженному своими воинами. Он уже видел его шлем, увенчанный оленьими рогами. Прокша уже поднял меч для удара, непроизвольно опустив щит, как сразу же ему в грудь впились две стрелы пробив кольчугу. Руки Прокши ослабли, и земля прыгнула ему в глаза. Но бой уже был закончен. Раненый вядский вождь висел на руках своих воинов, а сами несколько десятков вядов побросали оружие. Город Осек-Декинив пал.


Остромир молча ходил по дымящемуся городищу среди тел павших. Русичи на копьях выносили раненых, павших складывая отдельно готовя к погребению. Остромир увидел столпившихся дружинников, что-то разглядывающих у себя под ногами.

- «Воевода, что с ними делать?» - обратился дружинник к Остромиру. –

- «Шаман собрал баб с малыми детьми и заперся в поземном капище. Кабыть не запалил.»

 И словно в подтверждении его слов, из-под двери ведущей в землянку заструился дымок.

- «А ну, высадить дверь.» - приказал Остромир.

 Двое дружинников кинулись к двери, просунули клевцы в щель и сдернули с петель. В тот же миг полыхнул огонь, вырвавшийся из-под земли опалив лица дружинников. Из-под земли донесся многоголосый вой. Все отпрянули назад.

- «Вот ирод, даже мальцов не пожалел.» - сказал кто-то из дружинников.

Сзади подошел Нежата Путила:

- «Это он их души спасает для чудских богов, чтобы мы их в православную веру не окрестили. Одно слово – чудь белоглазая.»

Остромир направился к одному из низких, по окна сидящих в земле, домов, натыканных по всему городищу. Там его уже ждал Терех Лютый с дружинниками. В центре стоял на коленях вядский вождь. На месте правой руки у него висел кровавый обрубок, перетянутый скрученной в жгут тряпкой.

- «Мне передали твои слова вождь. Ты хотел, чтобы я сам пришел за данью, так вот я здесь. Что скажешь?»

 Толмач перевел вяду слова Остромира. Вождь бешено зыркнул, будто пытаясь взглядом испепелить воеводу и брызгая слюной зашипел, выплевывая изо рта гневные, непонятные слова. Толмач, как бы извиняясь перевел:

- «Он сказал, что пока он жив, вяды никогда не склонят головы перед русами.»
 
 Остромир побагровел.

- «Русь никогда обиды не прощает. А то, что ты пока жив, так это недолго исправить. Может другой вождь будет сговорчивей. В яму его.» - приказал воевода.

Наутро, на площади стоял вкопанный, обструганный кол, лоснящийся обмазанным жиром. Вокруг стояли оставшиеся в живых вяды. Вождь был готов умереть с высоко поднятой головой, приняв мученическую смерть, но, когда он понял какую позорную казнь ему приготовили, он заголосил, призывая на помощь всех своих богов.

 Его тело долго скользило по колу под своей тяжестью, пока его острие не вылезло из горла около запрокинутой назад головы.

Остромир уезжал из города уверенный что теперь, дань будет поступать без задержек от перепуганного нового вождя вядов.

 Весть о судьбе Осек-Декинив, разнеслась по всему чудскому краю. При появлении русской дружины у других городов, навстречу Остромиру сразу выезжали чудские послы с богатыми дарами, согласные на любую дань.

Дружина подъезжала к чудскому городу Ракула. Терех Лютый огорченный добровольной сдачей городов, после штурма Осек-Декинив спросил у едущего рядом Остромира:

- «Как думаешь воевода, почему они сдаются без боя?»

 Остромир, задумавшись, ответил:

- «Расскажу тебе одну притчу. Как-то встретил один странник на подходе к деревне смерть. И спросил у нее: „Ты идешь забрать жизни людей деревни?“  -„Да“, — отвечала она. — „А сколько душ ты хочешь забрать?“ — „Пятьдесят“. Распрощался странник со смертью. Придя в селение, увидел пятьсот умерших от неизвестной болезни. На обратном пути опять странник повстречался со смертью. „Почему ты меня обманула?“ — спросил странник у нее. — „Хотела забрать пятьдесят, а забрала пятьсот душ?“ Отвечала смерть: „Я забрала пятьдесят душ, остальные умерли от страха“.
 Как воины, они уже мертвы, и прав был шаман: кровь их детей растворится в крови великой Руси, и останутся от Чуди лишь легенды. Так что эти нам беды уже не сделают».

Въехав в город Ракул, Остромир решил пополнить запасы и дать дружине отдых, сам же определился на постой у старейшины Чуха.

 Дом у старейшины был большой; жена Чуха умерла много лет назад, и единственной отрадой для него была его дочь Веле.

 Когда Остромир впервые увидел ее, сердце у него захолонуло, а когда Веле, сверкнув зелеными глазами, посмотрела на Остромира, в голове у него помутилось.

Настала ночь. Остромир метался на ложе, как в горячке. Вдруг пламя свечи запрыгало, дверь приоткрылась, и на пороге показалась Веле. Глаза ее блестели в темноте, яркие губы были чуть приоткрыты, черные длинные волосы рассыпаны по плечам, а под длинной льняной рубашкой угадывался гибкий стан. Веле приложила палец к губам Остромира и, взяв за руку, повела из дома. Они бежали со всех ног. Ветер свистел в ушах, ветки хлестали по щекам, а ноги утопали в мягком мху. А потом они любили друг друга, и все остальное исчезло для Остромира. Веле, прижавшись к нему, горячо шептала:

- «Люба ли я тебе, месяц мой ясный?»

 - «Люба, ах как люба».

 И вдруг вокруг всё замерло. Вместо Веле стояла кикимора болотная и свита её — лешие в зелёных лохмотьях. Веле, появившись вновь, издала тихий стон и стала таять, пока не превратилась в лёгкую дымку.

Проснулся Остромир в доме, на своем ложе, весь в поту. Было неясно, что это: явь или сон. День прошел как в тумане. Вечером он сел на крыльце и стал ждать, прислушиваясь к лесным шорохам. Веле так и не появилась. С рассветным туманом к нему подошел Нежата Путила, сел рядом.

- «Не спится, воевода?»

 Остромир промолчал. Нежата продолжил:
 
- «Послушай меня, не подпускай ее к себе. Не человек она, навка, порождение чащи лесной. Не ведает она ни добра, ни зла. И отец ее не Чух, а лешак таежный. Чух подобрал ее младенцем на речном берегу, вырастил. Любовь ее сладка, как ни с какой бабой, но выпьет она из тебя жизнь мелкими глотками.»

- «Откуда знаешь?» — хрипло спросил Остромир.
 
- «Был у меня брат младший. Познал любовь навки. Не прошло и года, высох как старик, и схоронил я его. Ну а то, что она навка, так-то все городище знает. Чудские боги не против того».

Еще два дня прошло, но Веле так и не появилась. Дружина была готова в путь, и Остромир дал приказ готовиться к выходу. Всю ночь перед отъездом прождал он Веле, и уже перед рассветом понесли его ноги в лес. Дойдя до небольшой елани, где они миловались с Веле, он увидел огромного косматого медведя. Медведь, открыв пасть, оглушительно заревел. Из-за дерева вышла обнаженная Веле.

- «Что, бросаешь меня, милый?» — она засмеялась и, вскочив верхом на медведя, прокричала:
 
- «Всю жизнь будешь искать меня и мучиться. И никогда не забудешь свою Веле».

 Она исчезла, а смех ее, как серебряный колокольчик, все раздавался по всему лесу.

С богатой данью вернулся в Новгород Остромир. Сев у себя в тереме, бражничал в одиночестве, не показывая глаз никому. Изяслав жаловался епископу Новгородскому Луке.

- «Печален посадник нынче, только не пойму отчего».

 Епископ согласно кивнул.

- «Передал мне посадник в Софийском соборе в дар дивное сокровище — Евангелие. Каждое слово выверено, каждая буква — как молитва. Истинно камень веры нашей. Многие грехи могут проститься за то. А грехи, раб Божий Остромир, все носит в своей душе: ни разу по приезду не был ни на исповеди, ни на причастии».

 Изяслав покачал головой.
 
- «Просится опять в чудские земли. Разрешу. Но чудится мне — не жилец он. Сам вернулся, а душа так в Чуди и осталась. Горько мне терять его».