Воспоминание о Китае

Когда я думаю о своём детстве в Китае, память открывается не сразу — словно старый сундук, который долго стоял в углу, покрытый пылью. Но стоит поднять крышку, и запахи, голоса, лица — всё возвращается, будто вчера.
Мы приехали в Порт-Артур после окончания войны. Отец привёз нас из порта на извозчике — скрипучие колёса, горячий ветер с моря, и мы, прижавшиеся друг к другу, смотрели на город, который должен был стать домом. Наше первое жильё — дом для прислуги и охраны в особняке вице-адмирала Кэнго Кобаяши командующего гарнизона Порт Артура и города Дальний. Усадьба стояла на окраине старого Порт-Артура, за кирпичным забором, будто спрятанная от мира. Сам особняк пустовал — огромный, тихий, с закрытыми ставнями, как человек, который ждёт своего хозяина и не знает, вернётся ли он.
Мы, мальчишки, быстро освоили эту территорию. Дом адмирала был для нас как сказочный замок: бесконечные комнаты, шкафы, сундуки, библиотека, где книги пахли кожей и временем. Мы ходили туда как в приключение. Я с братом утащил два велюровых кресла — мягкие, тяжёлые, будто тронные. Нашли громадный граммофон, похожий на тумбу с дверцами, внутри — труба из красного дерева, блестящая, как лаковая. Мы забрали тренировочные самурайские доспехи, бамбуковые мечи — и во дворе устраивали битвы, где каждый был то самураем, то пиратом.
Особенно нас завораживали красивые модели кораблей. Мы пускали их в бассейне, сейчас я понимаю что он был для купания, стреляли по ним из мелкокалиберной винтовки, пока они не уходили ко дну — как настоящие морские сражения, только без боли и смерти.( Не догадывались ,что стоят эти модели очень дорого)
В библиотеке мы нашли пластинки — десятки альбомов. Один — с кожаной обложкой, на которой был вытеснен человек в шапке Мономаха. Позже учительница музыки сказала, что это прижизненное издание Шаляпина, после его гастролей 1936 года в Японии. Она была из эмигрантов, одевалась по моде Петербурга 1915 года, и говорила, что аккомпанировала самому Фёдору Ивановичу ( я спросил у отца -кто это ,наверно тоже эмигрант какой то ). После двух уроков фортепиано она посмотрела на меня строго и сказала: «Учить бездаря и варвара не буду». Я не обиделся — просто ушёл играть в футбол.
Отец служил , начальником лагеря по демобилизации солдат и матросов старших возрастов. Квантунский полуостров был отрезан войной между Гоминьданом и армией Мао Цзэдуна, и отряды демобилизованных отправляли в СССР попутными судами. Лагерь стоял возле Воробьиной горы, рядом со старым русским кладбищем 1905 года. Там отец хоронил двадцать матросов, погибших при высадке десанта в г. Дальнем. Я видел, как на каждую могилу клали бескозырку с ленточками. Китайскими рабочими командовал штабс-капитан в форме царской армии — японцы платили ему зарплату и назначили его комендантом кладбища.
Когда я спросил отца, почему матросы погибли, если боевых действий не было, он тихо сказал: «Связь была плохая. Их перепутали с американцами так как они высадились из гидросамолётов американского производства  Каталина и на надувных шлюпках плыли в сторону доков судоремонтного завода, кто то увидел и подумал- американский десант . Адмирал Кузнецов, уже наказанный за не высадку десанта в Японию, приказал строго следить за возможным американским десантом, вот и доследились ,дали команду  нашим бомбардировщикам  и те сбросили бомбы на своих моряков .
Такое не пишут в учебниках.
Вице-адмирал Кобаяши, получив приказ о капитуляции от Императора Японии  , распорядился не сопротивляться советским войскам — их было всего около двухсот человек. Он приказал охранять склады, аэродромы, порт, чтобы местные не разграбили. Через несколько дней всё передали подошедшим частям 39-й армии. Кобаяши даже вернули самурайский меч. Потом его увезли в спецлагерь в Чите , где он умер в 1948 году. В официальных источниках — «репатриирован в Японию». Но мы знали другое.
 Молодых дочерей атамана Семёнова Г. М. которого увезли в Читу ,судили и повесели в 1946, я видел своими глазами — разъезжали по Порт-Артуру в машине с офицерами разведки , красивые, молодые. Отец говорил: «Это дочери Семёнова». Их судьба потом была тяжёлой.
В 1948 году пришёл польский пароход «Стефан Баторий». Все польские эмигранты уехали в Гданьск. Я переписывался с одноклассником — он писал, что их хорошо приняли и в школе нет домашних заданий. Русских эмигрантов с царскими и нансеновскими паспортами отправили в Красноярский край в сельскую местность. Отец моего друга Михельсона — «шубного короля» — показал паспорт Швейцарии, объездил много стран, вернулся и сказал: «Жить можно только в США». И они уехали.
Мы остались. Жили трудно: пайки — солонина, сушёная картошка, рыба. С тех пор я рыбу не люблю. Самым страшным было другое — энцефалитный комар. В 1946–48 годах умерло около трёхсот человек, много детей. Потом две героические женщины биологи— Надежда Каган и Елизавета Левкович — разработали вакцину. Нас всех прокололи три раза — и смертность прекратилась. Надежда Каган заразилась при опытах энцефалитом  и умерла.
А потом началась Корейская война. МиГ-15 из г. Дальний отправили в Корею, закрасив звёзды. Отец служил замкомандира 715-го зенитного полка, который охранял аэродром в г. Дальний. Американцы решили, что Миги прилетели из СССР, и отправили самолёты для штурмовки аэродрома в посёлке Сухая речка на Дальнем востоке — перепутали. Летели на высоте двадцати километров. Никто ничего не заметил — радиолокаторы были, но их то ли не включали, то ли не умели. Никто не знал маршрут, но как всегда нашли стрелочников.
Командира полка и отца посадили на гауптвахту. Они неделю там «сидели» — играли в карты, ночевали дома. Потом их перевели на Дальний Восток. Командир с заместителем собрали вещи и вместе с семьями убыли во Владивосток , там получили новые назначения с понижением в должности. Так закончилось в 1950 году наша пребывание в Китае.