Александр Гациский. У стен невидимого Китежа

У СТЕН НЕВИДИМОГО КИТЕЖА
Александр Гациский

Древняя и Новая Россия Том 3 (1877). С.267-279

Орфография современная

Условившись с Ларионом Семёновичем съездить на ночь с 22 на 23 июня на озеро Светлояр (Макарьевского уезда Нижегородской губернии) к «невидимому граду Китежу», я подъехал прошлым летом, 19 июня, часу в одиннадцатом ночи, к избе его, в деревне Касаткиной. Из окон виднелся красноватый свет сальной свечи. Лошади не успели встать у крыльца, как хлопнула оконная рама, и у неё показалась высокая фигура Лариона Семёновича в белой с крапинками ситцевой рубахе.
-Милости просим… А я слышу, кто-то едет… Вот сейчас посвечу! -крикнул Ларион Семёнович и вышел мне навстречу.
Любовь Кирилловна уже суетилась за самоваром.
-Ну, всё ли у вас благополучно? -спросил я у Лариона Семёновича за чаем.
-Падёж одолевает… Нас ещё Бог миловал, а кругом так скот и валится.
-Что же, меры какие-нибудь предпринимаются? -спросил я в качестве городского жителя, привыкшего при всяком удобном и неудобном случае начинать с мероприятий.
Ларион Семёнович только ухмыльнулся, но на лице его я прочитал целую газетную передовую статью о мероприятиях земства купно с администрацией и вообще о неусыпных заботах интеллигенции на пользу тёмной массы.
-Говорят у нас, -всё улыбаясь, продолжал Ларион Семёнович, не отвечая на мой вопрос, -такой идёт разговор насчёт этого падёжа: когда английский царевич был в Нижнем на ярмарке, потребовал он себе женского молока к столу. Заволжская одна женщина и принесла ему обманом коровьего вместо женского. Он этот обман, однако, узнал сейчас: пить молоко не стал, а велел его зарыть в землю. Коровы нынче по весне на это место сбежались, ревели, ревели, да и заразились… Да это ещё хорошо, говорят: а если бы царевичу-то женского молока настоящего дали, так на людей такой же мор бы был…
На другой день рано поутру выехали мы из Касаткиной. День был облачный, свежий, дул довольно холодный встречный ветер. Удушливые жары прошедшей недели, сменившиеся ежедневными грозами с ливнями, обещали перейти в сплошное ненастье, что нам особенно было не на руку, так как ненастье могло испортить всю нашу поездку. Но мы утешались тем, что до 22-го ещё много воды утечёт.
-Вот и петухи нынче на рассвете, когда ещё ясно на небе было, пели; это, говорят, к дурной погоде, -заметил я, поёживаясь на утреннем холодке.
-Это ещё ничего, коли петухи поют. По нашему, по деревенскому, -шутливо утешал меня Ларион Семёнович, -вот когда свиньи запоют -вот нехорошо!…
Мы миновали Сырохватовский выселок, Киселёвку, переехали очаровательную речку Линду, на высоком правом берегу которой живописно раскинулось село Кантаурово с его белой церковью на отдельном зелёном холме -центр валяного производства Семёновского Заволжья в Нижегородской губернии, -и свернули в сторону Семёновского (Вятского) тракта, на устье Санды, впадающей в Линду в полуверсте от Кантаурова, где, по рассказам, живёт какой-то мельник, заволжский Кулибин.
Порядочно искупавшись в Санде, пустившей вследствие проливных дождей воду в двух местах на дорогу по лошадиное брюхо, мы зашли к мельнику, который нам показал часы своей работы и устройство своей водяной мельницы с особыми техническими приспособлениями собственной выдумки. Всего замечательнее то, что мельник -Михаил Гаврилович Волотцев из деревни Ситникова -ни у кого не учился и даже грамоте не знает; на своё мастерство смотрит как на «плёвое дело», прибавляя, впрочем, что, конечно, оно «плёвое» для того, кто «талант» к нему имеет.
-И все валики и колёсики сами делали? -спросил я, тем более разевая рот, что положительно никакого такого «таланта» не имею.
-Да уж это не хитро, коли суть-то смекнёшь, -отвечал, улыбаясь, Михаил Гаврилович. -Станок у меня токарный есть: садись да и точи.
-Ну, а долго ли часы-то делали?
-Две весны… когда мельница без работы стоит.
Какая-то преемственность у нас на механиков: известный Кулибин, а за ним неизвестные Гусевы, Алексеевы, Весовщиковы, Ивановы, Болотцевы и т. д., и т. д. Заканчивая свою историческую записку о нижегородском Кулибинском ремесленном училище, читанную мною при открытии училища в 1872 году, я выразил пожелание, чтобы, добросовестно чтя память нижегородского механика-самоучки, училище давало как можно меньше Кулибиных в смысле Кулибиных-самоучек!… Но, видно, это пожелание ещё надолго будет оставаться одним пожеланием.
Невдалеке от устья Санды, где стоит мельница Михаила Гавриловича, затерялась в лугах и перелесках серенькая деревушка Дерябино.
-Держится у нас поверье, -заметил Ларион Семёнович, -что в Дерябине Питирим-архиепископ родился…
-Не знаю, с чего это оно у вас взялось.
За деревней Шубиной, где мы сменили лошадей, пошла уже Семёновская «шосса», то есть каменная мостовая, которою Семёновское земство, по почину бывшего председателя земской управы, крестьянина Ячмонина, заменило деревянные мосты и гати по топким местам дороги. Мостовая, «мощёнка» эта, которая, к слову сказать, гораздо глаже мостовых на улицах Нижнего, мостится из местного камня, в обилии разбросанного по северному углу Семёновского уезда, начиная с Чистопольской волости. Но встреча с Семёновской «мощёнкой» была для нас неудачна: на первой же версте треснула ось моей таратайки, на которую сомнительно поглядывал ещё ямщик, везший меня из Нижнего… Ямщик снял таратайку с передка, сел на коренника верхом и погнал назад в Шубино, отчаянно жестикулируя локтями, за другим передком от станционной телеги. Нам оставалось прогуливаться по мостовой и поглядывать на виднеющуюся впереди деревню Рябово, на сероватое небо да на островки сосен вдали -признак старообрядческого кладбища.
Скоро к нам подошла группа, состоявшая из старика с больными, гниющими глазами, и десятка баб, которых мы обогнали при выезде из Шубина. Одна баба, как-то особенно ухмыляясь, на нас посматривала и даже остановилась, переводя взор свой с тарантаса без передка и привязанной к столбу мостовой пристяжной на нас.
-Что, тётенька, поглядываешь? -спросил Ларион Семёнович.
-Да то-то, родной, вот говорится эта поговорка, -заговорила баба своим ветлужским наречием: -тише едешь, дальше будешь. Ещё до Шубина вы нас нагнали, да на выезде вдругорядь -ан и мы вас теперь нагоняем! Смотри, в третий раз как бы не нагнать.
-Ну, полно каркать-то… А откуда, тётенька, Бог несёт?
-Да Оранскую Владычицу провожали. Теперь домой идём.
-С Ветлуги?
-Ветлужские, из-за Воскресенья…
-Это, значит, вёрст 300 отмахали, -заметил мне Ларион Семёнович, когда богомолки уже уходили от нас. Наши вот, семёновские, мало в Оранку ходят, разве только до Девичьего монастыря под Нижним дойдут, а ветлужские на этот счёт не ленятся. У нас про ветлужских баб так и смеются: «Матушка, Пресвятая Богородица, я старуха ветлужская, села Тараканова, жена Корабанова, прости меня и помилуй: наелась я молока накануне Рождества». Увидят у нас ветлужскую бабу, как время придёт Оранскую провожать, так и смеются ей: «Али, говорят, баба, молока в Рождество наелась»?…
В Язвицах нам попался препотешный ямщик, старик, отставной солдат николаевских времён, -маленький, с большой косматой бородой, с чисто крестьянским обликом в покое и с чисто солдатской выправкой в движениях и в голосе -тонком, с хрипотинкой в разговорах и со стремлением густо басить в окрике на лошадей, похожем более на команду «перед фронтом».
-Ишь, деревушку-то! -запищал наш кавалер, ткнув по направлению к маленькой деревне в левой стороне дороги кнутовищем. -Лопать нечего, а ставни все вымыты начисто. Такая уж наша Семёновская губерния… А отчего есть нечего -работать неохота, -рассуждал он, подчиняясь страсти русского народа к нравоучениям при всяком удобном случае. Известно, без усердия ничего не даётся… Вот я -отставной солдат, а тоже работаю, не одной спотыкаловкой (водкой) занимаюсь… Руки есть, ноги есть -и пособия царского не получаю.
-Почему же? Всё бы лишних три рубля в месяц не помешали бы? -спросил я.
-А вот расчёт у меня какой: человек я одинокий, ни кола ни двора; здешний я, из деревни Кулагиной… На неё поедем! Родственников у меня давно уж нет; захвораю -ходить около меня некому -на казённый счёт меня в больницу и возьмут; а кто получает трёхрублёвое пособие -сам плати в больницу. Ну, значит, пока мыши головы объедать не стали, я и работаю на станции… Ух, вы, боговы-ы!…
-Где, кавалер, служил, в каких местах? -спросил Ларион Семёнович.
-Под Варшавой всё стояли. Под Севастополь ходили, да не дошли.
-Что так? Это про вас, что ли, говорят, что быка испугались?
-Пожалуй, что так, -хихикнул кавалер.
-Ну, а поляка бивал?
-Полячка бивал, а поляка не доводилось… Без меня Варшаву-то взяли… Стояли мы под Сухочином лагерем. Начальство говорит: смотр! Ну, смотр -так смотр! Ну, чиститься, чиститься. Вдруг: пук, да пук, пук да пук!.. Что за едрена палка?.. Ну, боговы-ы! -вставил рассказчик, покрикивая на лошадей. Наехал тотчас великий князь Михаил Павлович: «Что вы тут зеваете: поляк палит!» Ну, мы сейчас наутёк… А он-то нас провожает, он-то нас провожает -поляк тот… Фу, едрена вошь!… Эй, воротник, отворяй воротца! -крикнул кавалер басом, когда мы в лесу подъехали к воротцам ограды, опоясывающей пашню в лесу, чтобы скот, бродящий здесь обыкновенно без пастуха, не зашёл на неё.
Воротника, конечно, не оказалось, несмотря на команду кавалера, который, очевидно, и не рассчитывал ни на какого воротника, а скомандовал так, для порядка службы.
Мы вылезли из таратайки, отперли воротца и пошли пешком, слушая рассказ возницы.
-Ну, Константин в Варшаве-то сидел, да не высиделся… Жив он, говорят, и поныне. Встанет -беда будет нынешним командирам! Теперь солдаты -тьфу, дрянь! А у Константина все старые, ядреные -наш брат! Мы кивера-то по 12 фунтов носили. Пороли нас так, что еле отдышишься: всё ума солдату давали, это завсегда солдату требуется.
Долго, всю станцию, потешал нас кавалер, но большею частью рассказами вовсе не цензурными.
К Семёнову мы подъехали, когда уже солнце закатилось, и чуть было не увязли в пойме речки Сапохты, которая от дождей разлилась, как в водополье, и снесла перекинутый через неё мост.
-Святые места, куда отправляться изволите! -говорила нам про Светлояр матушка Манефа, шарпанская инокиня, доживающая свой век в Семёнове. -Пошли однажды три брата, язвицкие, к невидимому граду Китежу; смотрят -на озере старец ложечки моет. «Это вы, -говорит, -у самых врат наших стоите». Один из братьев вошёл во врата-то и в одно мгновение скрылся, а остальные братья не попали -неугодны, значит, были святым старцам… А то ещё в Комарове прибежал старец, весь исцарапан. «Что такое, батюшки-светы?»… Он и рассказывает, что жил в монастыре китежском, да вышел в лес грибков пособирать; а в лесу мирские женщины песни поют; он со вниманием прислушался, и всё пропало: и град, и стены, и врата святые; один остался; пошёл, сердешный, лесом, куда глаза глядят, да вот так-то оборванный весь, исцарапанный, в Комарове и нашёл… В старину этих случаев больше бывало, и звон со святых колоколен китежских чаще слышен был… Случается и теперь: недавно вот две старушки молились на горах у Светлого озера; одна, постарше, девятый десяток ей шёл, молилась всю ночь (товарка её заснула); видит: гора перед ней расступилась, и такое-то благолепие -все честные старцы стоят и усердно молятся, иконы какие! Свечей -что песка морского, пение -ангелоподобное. Насмотрелась это она оком-то, вздумала товарке показать, разбудила её, та только оком вскинула -всё пропало… В воскресенье, сказывают, на базар люди выходят из Китежа, хлеб покупают, и всегда у черемис, у русских никогда не покупают, чтобы их не обознали. Один черемисин сказывал, что сам хлеб возил в Китеж… Да вот вам: до Семёнова хлеба на базар продавать от воскресенья негде, а едут черемисы с пустыми возами. Где были? В городе. В Семёнове? Нет, не в Семёнове, а тут вот, у Люнды. Какой же такой город там? А такой -город как есть, и церкви, и монастыри, и дома, и люди. Что ж вы там делали? Хлеб продавали. Кому? Старцам; и деньги за хлеб получили, хорошие деньги.
Зашёл я к одному священнику, давнишнему моему приятелю, недавно переведённому в Семёнов с нагорной стороны, с «Горы».
-Ну, как вы здесь устроились?
-Плохо, совсем плохо. Привык я, знаете, к своему месту: тридцать два года сидел на нём, а здесь порядки совсем иные… Народ, знаете, расколом заражён, общины с нами почти что не имеет… Да и наши-то братья здесь мне не по душе… Был у меня приход сельский, деревенский, а не в пример лучше городского: там меньше как-то видимой зависимости было… Староста там соберёт это для духовенства, что следует; отдельно, непосредственно с прихожанами и не имеешь материального дела. А тут чего?.. Духовенство само под окнами собирает. Вот теперь Петровки на исходе -духовенство и ходит по домам, по «сыр-масло», как здесь выражаются: кто яичек даст, кто масла, кто сметанки… Я на это не пошёл, на меня остальная наша братия и обижается… И как-то здесь в обычае всё обетами да пирушками жить; для меня это уж особенно тяжело. Как знаете, ни правила мои, ни здоровье этого не позволяют, а здесь как на врага, кажется, смотрят, кто за раз и ведра осилить не может. Похороны ли, крестины ли случатся (о свадьбах уже не говорю), именины ли, или вообще какое-нибудь чрезвычайное обстоятельство -получение ли наследства, выигрыш процесса, хороший ли барыш у купца на Нижегородской ярмарке, получение ли чина или ордена чиновником, храмовый ли праздник, или так, здорово живёшь, коли не к чему придраться, -такой пир горой идёт, что ума помрачение: во всём себе откажут, последнюю вещицу из обиходности заложат, хоть грошами по миру соберут, а угощение -на славу. И духовенство также: ты ему денег хоть вовсе не давай, а уговор всё только насчёт угощения идёт.
-А со старообрядцами вы как поладили?
-Да в стороне ещё пока держусь, внове ведь я… Недавно у «матерей» здешних плач великий был: у одной самую что ни на есть лучшую певчую, улиту-девицу, говорят, прекраснейшую, здешний председатель сманил, в Нижний увёз, там её, говорят, в «Соединённом» цивилизации обучает.
В полдень 22 июня выехали мы из Семёнова. Свежая погода двух предыдущих дней сменилась парящим днём с набегающими облачками. Сильно взмоченная земля курилась под жгучими лучами солнца.
-Вот чаёк китайский цветёт, -сказал Ларион Семёнович, указывая мне пальцем на малиновые цветочки на высоких стволах по сторонам дороги.
-Какой это чаёк?
-Да вот один семёновский коммерсант его собирает, сушит да и продаёт по базарам за настоящий… Трава кипрей, по-здешнему.
-Это так называемый копорский чай?
-Он самый.
-И публика его покупает?
-Покупает и кушает; только как откушает, так потом не знает, куда деваться, такая в нём дрянь делается.
Копорский чай попадает и на Нижегородскую ярмарку, иногда даже огромными партиями… Это тоже своего рода конкурент кяхтинскому чаю, наряду с кантонским.
За Шалдежом выбоины и топи Вятского тракта сменились прелестной, ровной, по твёрдому грунту «серой» земли дорогой, проходящей вёрст 15, на селения Малиновку, Николаевку, Быдрей и Шадрино, по углу Костромской губернии, врезавшемуся в Нижегородскую. При самом почти въезде снова в Нижегородскую губернию, уже в Макарьевском уезде, а не в Семёновском, стоит на речке Люнде, текущей в Ветлугу, село Владимирское, бывшая деревня Люнда, известное в народе и до сих пор больше под этим названием.
Влево от дороги, ведущей в Владимирское, у подошвы гор, поросших лесом, светлеет озеро Светлое, или Светлояр, около которого уже толпились богомольцы. Мы нагоняли их с самого выезда из Семёнова; видели их по сторонам дороги -они пробирались к «невидимому граду Китежу» из разных мест прямыми пешеходными тропами.
Мы остановились в задней избе почтенного главы семейства, старика лет семидесяти, Якима Иваныча, и «первым делом» принялись за чай. Предварительно отпили «быком», то есть прямо из большой деревянной чашки, вкусной хозяйской браги, заготовленной по случаю храмового праздника в количестве сорока вёдер для родных и знакомых Якима Иваныча. Они пировали в передней избе, и к ним то и дело прибывали всё новые гости из соседних деревень, въезжавшие прямо на обширный, крытый соломой двор хозяина.
-И много народу на озеро сходится? -спросил я Якима Иваныча.
-И-и, страсть! Вот нынче дожди позамяли, а летось тысячи три, коли не больше, нашло -и ближних по округе, и дальних, вёрст за триста, а то и больше.
-А звон с китежских колоколен бывает слышен?
-Сказывают, слышен. Ну, да кому как: иной услышит, иной нет… Нынче мало что-то этот самый звон слышат: в старину, говорят, чаще слышался. Исцеления вот от озера и теперь бывают: от глаз больно вода его помогает. Травка эдакая маленькая около него, по берегам, растёт -тоже против глазных болезней хороша: настой из неё делают.
Сказывают, в одной ближней деревне, Шиповой, вёрстах в шести от нас, у девицы припадки были: каждый раз, как новый месяц народится, так и трясёт, и трясёт. Говорила она, на месяц глядя: «Тебе месяц на стоянье, мне на здоровье». И у знахарок-то лечилась -ничего, братец ты мой! Вот и говорит ей старичок один (у нас старцы ещё по летам живут в лесу, вокруг озера-то): «Ходи, говорит, каждую ночь шесть недель подряд на озеро и молись -и вся болезнь твоя с тебя снимется». Она послушалась: за шесть вёрст каждую, каждую ночь на озеро ходила молиться… Выздоровела, братец ты мой.
-А давно уж народ на Владимирскую к озеру сходится?
-Издавна сходится, да не к одной Владимирской. Как снег сойдёт, так, почитай, ни одной ночи не пройдёт, чтобы богомольцев на горах около озера не было. По праздникам -и много бывает. А всё, известно, меньше против Владимирской… Однако народ валить стал не больно так уж давно, лет, эдак, с пятнадцати будет -как воля от помещиков сошла. Допрежде того полиция разгоняла, да попы просили. Нынче свободней. Наедет когда исправник -нынче его не видать что-то, летось был, -смотрит, чтобы какого бесчинства не было, непотребства, а молиться никому не возбраняется. И попы молятся -часовню, чай, видели на горе? Это мы миром построили. И странноприимный дом тоже около неё.
-А ярмарка у вас порядочная?
-Страсть растёт! Прежде так базар не шибконький был, а нынче -как есть ярмарка. Из Семёнова с красным товаром наезжают, с печеньем всяким, с пряниками, с коврижками; из под Воскресенья -с щепным товаром. Ряды здесь на жнитво тоже бывают; много народу находит. Вот завтра сами увидите. Да торговец этот, шут его дери, всё к озеру ближе подбирается. Ну, мы этого ему не позволяем: на площади торгуй, а святое место оставь. Там, кроме, эдак, белого хлеба, ну, пряников, эдак, сбитня, -ни-ни!
-Помещик ваш где теперь?
-Ровно будто там… на тёплых водах где-то…
-Помнят его ещё, должно быть, хорошо?
-Как не помнить! Во веки веков, кажись, не забудем. Страмота такая была, что страсть, братец ты мой! Каждый день это хороводы с девками водил -по наряду к нему девок сгоняли; в саду гулянку выстроил, там с ними и прохлаждался. А то -разденет девок-то да голых на Люнду и гоняет купаться… Следствие это долго производилось. И угнали его от нас, имение в опеку назначили… Всего было!
На закате солнца пошли мы к озеру, или «на горы», как большею частью выражаются на месте. Народу со всех сторон так и подваливало. Конец дня был прелестный -тёплый, ясный, тихий. На базарной площади прилаживались к завтрашнему дню торговцы: кто в лавках, кто на столах, кто у телеги.
У длинной, местами обвалившегося забора «господского сада», заглохшего, с еле видными следами дорожек, с большой покосившейся беседкой (гулянкой) -свидетельницей былого барского хороводничанья -догнали мы двух старушек.
-На горы, что ли, пробираетесь?
-На горы, кормилец, на горы.
-Дальние?
-Дальние, дальние.
-Ну, а как?
-А кто знает? Вёрсты, родимый, не меряны…
-Баба клюкой мерила, да обмерилась! -кинул один из догнавших нас парней в белой ситцевой рубахе с красными ластовками, с гармоникой в руках.
-Мерили ниткой Борис да Тарас; Борис говорил: «Давай свяжем». «Ладно, -говорит, -так скажем», -добавил другой парень.
На мосту через Люнду нагнала нас целая толпа в пух разряженных, громко хохотавших девок, шедшая тем шагом, каким идёт взвод войск на пожар.
-Разве на богомолье со скрипом ходят? -шутливо заметил Ларивон Семёныч одной девке, у которой башмаки сильно скрипели.
-А ты бы нам других купил.
-Лапотки бы надела.
-Сам надевай, коли охота.
-Да вы отколь?
-Из под вас.
Вся девичья орава заржала, как табун лошадей.
-Ну, девки! -брезгливо проговорила, крестясь на горы, старушка.
-Господской выучки, видно! -догадался степенный мужчина с котомкой за плечами.
Девки подходили к старику, сидевшему у изгороди, тянувшейся прямо к озеру, и державшему в руке деревянную чашечку с копейками и грошами. Одна из девок отделилась от своей компании, наклонилась к нищему и, казалось, что то положила в чашечку.
-Охальницы, охальницы, экие дьяволы, прости Господи! -кричал ей вслед разбитым, но громким голосом слепой старик.
-Орехов, что ли, положила? -спросили мы у старика.
-Каких орехов! Орехи хоть сгрыз бы… Стукнула что есть мочи в чашку-то, чуть из рук не вышибла, мокрохвостница, охальница, чтоб тебе издохнуть!..
Негодованию старика конца не было, а вдали раздавалось ещё пущее ржанье девок.
Мы подошли к самому озеру.
Картина трудно описываемая.
Заходившее солнце било на гладкую, чистую голубую поверхность озера справа и ярко освещало обрамляющие озеро с южной стороны горы. Из них три отдельные высокие возвышенности поросли старым хвойным, вперемежку с лиственным, лесом. Между деревьями всюду кишела разными цветами своей одежды масса народа.
На склоне первой возвышенности, где стоит «российская» часовня со странноприимным домом, к густой толпе народа примешались выпряженные лошади, крытые холстом навесы со сластями, телеги с баранками, калачами и стойки со сбитенными самоварами, валившими пар густыми клубами. Вокруг озера -припадающие к нему богомольцы. Местах в двух, у берега, -голые фигуры погружающих в святые воды свои грешные тела женщин и мужчин.
Со гор, особенно со второй и третьей возвышенности, считая от часовни, несётся нестройный гул: то в разных местах поются людьми старой веры духовные стихи, каноны.
Берегом прошли мы под первой горой и взобрались по крутому склону на вторую. Отсюда вид ещё лучше: дикость леса, блестящее под солнечными лучами озеро, смешанное пение, группы в растяжку лежащих богомольцев, кружки сидящих на корточках слушателей божественного чтения, исходящего из уст старицы; налойчики со множеством икон, с горящими перед ними восковыми свечами…
Вот начался обход озера -нечто вроде крестного хода. На землю быстро спускаются сумерки, озеро блещет, вокруг него нескончаемой и непрерываемой цепью протянулись огоньки: то один за другим, с иконами и с зажжёнными свечами в руках, идут богомольцы, преимущественно женщины. Цепь то поднимается, встречая небольшие повышения берега, то спускается к самой воде, то удаляется немного, встречая слишком топкое место у северной стороны озера, то идёт плотной к воде каймой. По мере наступления темноты картина всё более усиливает свой фантастический колорит…
Воображение невольно переносится в первые века христианства, в мир религиозных молений в дремучих лесах.
В православной часовне идёт всенощная. Широкие двери настежь отворены, но духота всё-таки нестерпимая. Народ то и дело приливает и отхлынивает. Духовенство изнемогает от духоты и, видимо, торопится.
Мы вошли в странноприимный дом: низкая, но громадная по размерам в ширину и длину изба вся переполнена народом. Кто лежит, кто сидит, кто стоит, -но, в сущности, никто не лежит, не сидит и не стоит: изба так полна, что можно принимать лишь подобие какого нибудь из этих положений.
Над гулом всей сбившейся в кучу массы носится, однако, какой то основной мерный голос от стены, противоположной входу. Мы протискивались с четверть часа к этой стене, и вот уже довольно ясно доносится до нас голос чтеца со словами китежского летописца:
«Попущением Божиим, грех ради наших, пришёл на Русь воевать нечестивый и безбожный царь Батый (чтец читает: Батырь) и разорял грады, и огнём пожигал, и церкви Божии также разорял, и огнём пожигал; людей же мечу предавал, а малых детей ножом закалал; малых же дев блудом осквернял, и бысть плач великий…»
Выйдя из странноприимного дома, я направился к лесу, за горами, подальше от озера. Хотелось просто отдохнуть хоть немного от массы разнообразных впечатлений, да и покурить при случае: на богомольных местах это было бы мальчишеским неприличием. Но, увы! уединения я не обрёл: здесь то и дело попадались группы гуляющих, больше всё парами. Иногда, подальше от святых мест, в лесной чаще раздавалась и гармоника, принесённая на горы под полой, и весёлый смех, и девичий визг. На горах, кроме божественных разговоров и песен, -ничего, а здесь -«и ладоней плескание, Иродиадино плясание, главами кивание, хребтами вихляние, ногами скакание и топтание»…
Накурившись досыта и интересуясь больше пением канонов, чем «неприязненным кличем и хребтами вихлянием», я отыскал Ларивона Семёныча и снова пошёл с ним бродить по «святым местам».
Ночь окончательно спустилась на окрестности. В лесу, покрывающем горы, совсем темно, и тем очаровательнее красный свет от бесчисленного множества свечей, налепленных чуть не на каждое дерево.
-Старец один святой ночевал у меня, -рассказывал один из «российских», окружённый толпой, -и всю ночь беседовал про свои скитания. В Иерусалиме-граде был он трижды. Морем, всё морем -до него двенадцать тысяч вёрст. Как это богомольцы к берегу пристанут -двенадцать архиереев и двенадцать митрополитов их с иконами встречают, ноги разувают и, припадая, моют и лобызают. Богомольцы идут впереди, иконы позади, а архиереи с митрополитами по бокам. А за Иерусалимом, пройдёшь ещё четыре тысячи вёрст, -горы Элеонские. Там за трапезой кушанье само готовится, само подаётся, само убирается…
-Вот брешет-то! -громко говорит мужчина с чёрной как смоль бородой, в меховой высокой шапке на голове, с широкой грудью, с руками, заткнутыми за низко спустившийся пояс, и с негодованием отходит в сторону.
-Немолёный! -толкая в бок соседа, говорит рыжеватый мужиченко, указывая на него. -Летось так забил всех, что его в озеро спустить хотели. Кто кричит: «В озеро его!», кто: «Озеро опоганите!» Чуть до смертного греха дело не дошло.
-Их нынче много нашло. Да боязно с ними связываться: больно твёрды…
Невдалеке -кружок на корточках. Пожилая женщина сидит в середине, держа на коленях «Макарьевы видения», и читает под свет восковой свечи, которую держит у книги девочка лет двенадцати, об адских мучениях. По сторонам то и дело раздаются вздохи и возгласы: «Господи, прости и помилуй меня, грешную!», «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас!»
Со всех сторон -пение канонов, акафистов.
Мы поднялись на третью гору. На вершине её -площадка, окружённая густой каймой деревьев. К востоку, между двух гигантских сосен, -импровизированный алтарь с бесчисленным множеством старинных икон, укреплённых на сучьях деревьев, на нескольких перекладинах, прикреплённых к соснам поперёк. Масса с треском пылающих восковых свечей причудливо освещает хвою, образа и всё собрание богомольцев. Внизу, под горою, сквозь листья деревьев -масса горящих точек от других мест моленья и та же кайма около еле мерцающего своими водами озера; хождение вокруг которого продолжается всю ночь…
У икон, укреплённых между соснами, -священнодействующие. Чтение сменяется однообразным старообрядческим пением в унисон всей массы, причём одно «Господи, помилуй» поётся с полчаса. То идёт всенощная под управлением сведущих начётчиков из Уреня. В «российской» часовне служба давно кончилась; здесь она непрерывно идёт вплоть до рассвета -здесь истинная «всенощная». Нужна большая вера, чтобы так усердно молиться, пройдя к тому же не один десяток, а то и сотню вёрст.
На второй горе меньше свету. На чищобе вовсе нет моления, а народу много: споры завязались. Споры чуть ли не самая притягательная сила ночи с 22 на 23 июня. Споры православных с подчиняющимися тайному священству, нетовцев с австрийцами и т. п. идут довольно вяло. Всех живее, всех страстнее спор держащихся за букву, за обряд, людей древнего благочестия с новейшими представителями народных религиозных учений. Коноводом их здесь -немолёный с чёрной бородой, в меховой шапке. Во тьме даже сверкают его страстные очи. Громит он беспощадно своих противников одним Евангелием. Становясь в тупик, они кидаются под защиту Златоуста, а «чёрный» им прямо режет:
-Не знаю, не моё дело… Книг много, всех не узнаешь… Я одну книгу знаю, больше мне не надо…
-Да и вер много! -вставляет некстати кто-то.
-Как много? -привязывается молодой парень из немолёных.
-Вестимо, много: истинная, никоніянская, люторская, австрицкая, поморская…
-Врёшь. Всего две веры…
-Известно, две, это он правильно: одна -правая, от Бога, другая -неправая, от дьявола…
-Да крест-то на тебе есть, али нету? -пристаёт к «чёрному» (немолёному) поморец.
-А на что он мне? Где про него в Евангелии писано?
-И икон, значит, не признаёте?
-И доски ваши не признаём…
«Немолёные» -так называются представители нового учения, всего лет с семь тому назад появившегося за Волгой, -нечто вроде духовных христиан (молокан), с той, однако, разницей, что некоторую обрядность они признают. Так, например, при обращении в их веру нового лица с него торжественно снимают крест, при чём новообращённый обливается водою.
Но явление немолёных на Керженце тем более замечательно, что население именно здесь всего склоннее к стародавней обрядности. Идёт сильный говор, что кому хоть четверть часа удастся быть в вере немолёных, тому все грехи простятся, тот прямо в Царствие Небесное угодит. Во многих селениях почва для новой веры совсем расчищена, и люди сдерживаются только приросшей к ним привычкой да разными случайными причинами. Так, одно большое селение готово было сплошь расщепать свои иконы и пустить их по Керженцу (первое действие новообращённого), но случился в селении пожар, и горсточка ещё твёрдо стоявших на старине пугнула этим остальных и отклонила их от немолёнщиков. Более твёрдые в ней устояли и в числе четырёх дворов покончили с иконами; пойдут за ними и другие, конечно
Православного духовенства на горах «у невидимого града Китежа» вовсе не видать, а если оно и появляется, то держится в сторонке.
Светало. Молча шли мы на ночлег. Молча улеглись мы спать, -но солнце было уже высоко, а сна не было.
Расскажу вкратце содержание «Китежского летописца», письменно увековечившего легенду о «невидимом граде Китеже» на Светлояре. «Летописец» обращается за Волгой во множестве списков. В прошлом году мне удалось приобрести довольно хороший «извод» в Семёнове, но самый, кажется, полный список приобретён мною только в последнюю поездку к озеру Светлояру.
П. И. Мельников не без основания высказывает предположение, что «Китежский летописец» сочинён в керженских скитах. Один костромской начётчик, с которым я познакомился на озере и у которого купил список летописи, в подтверждение существования подлинника приводил то, что его список прожил полтора года в Петербурге у покойного министра Норова, который его сверял с подлинником (и где же? -в Публичной библиотеке!) и нашёл только небольшие неточности в годах!
В начале летописи идёт родословная великого князя Георгия (Юрия) Всеволодовича. Затем рассказывается его поездка к черниговскому князю Михаилу с целью испросить грамоту на построение в «Русии нашей» городов и церквей. Получив эту грамоту, Георгий Всеволодович возвратился «в своё отечество», и когда приехал в Новгород Великий, то построил здесь церковь во имя Успения Богородицы. Из Новгорода великий князь поехал во Псков, в Москву, в Переславль-Залесский, в Ростов, в Ярославль; во всех этих городах строил он церкви, большею частью во имя Успения Богородицы, и наконец из Ярославля «поехал на низ по Волге и пристал к берегу в Малый Китеж, что на берегу Волги стоит», то есть в нынешний Городец.
Из Городца Георгий Всеволодович «поехал сухим путём, а не по воде, и переехал реку Узолу, и вторую реку переехал, именем Санду, и третью реку переехал, реку именем Саногту (Кеза пропущена), и четвёртую реку переехал, именем Керженец, и приехал к озеру именем Светлояру, и увидел место то весьма прекрасно, и много людей, и по умолению их повелел благоверный князь Георгий Всеволодович строить на берегу озера того Светлояра град именем Большой Китеж, ибо место то было весьма прекрасно, и на другом же берегу озера того -роща дубовая».
Началось копанье рвов, затем закладка церквей во имя Воздвижения Честного Креста, во имя Успения, во имя Благовещения Богородицы. В три года окончено было устройство города, и Георгий Всеволодович, вернувшись в Малый Китеж, повелел перемерять оба города и взаимное их расстояние, записав всё это в летопись. Из Малого Китежа он отправился «в преречённый свой Псков град», и, приехав во Псков, «многие дни пребыл в молитве, в посте же и во бдении, и многие милостыни раздал нищим, и вдовицам, и сиротам» в память построения городов и церквей.
Нахлынули на Русь Батыевы полчища. Георгий Всеволодович пошёл против них, но, сразившись, с остатком войска побежал в Малый Китеж, где «много бранясь с нечестивым царём Батыем, не пускали его во град свой», из которого в одну тёмную ночь тайно вышел в Большой Китеж. На утро Батый приступил к Малому Китежу, взял его и начал пытать людей с целью разведать, куда скрылся великий князь. Один из пытаемых, Гришка Кутерьма, «не могший мук терпеть, поведал ему путь». Тот нечестивый погнался вслед за ним и, когда пришёл к граду тому, напал на град тот со множеством войск своих и взял тот град Большой Китеж, что на берегу озера Светлояра, и убил благоверного Георгия месяца февраля в 4 день.
Тут составители летописи, очевидно, не сообразили свои показания с историческим свидетельством о погибели Георгия Всеволодовича 4 марта 1238 года в битве с татарами на берегу реки Сити, притоке Мологи.
С Батыева разорения Большой Китеж стал невидим и «невидим будет далее и до пришествия Христова… как свидетельствуют учения святых отцов: патерик монасийский, и патерик скитский, и патерик азбучный, и патерик иерусалимский, и патерик святой горы, -яко сия святые книги согласны; в них писаны жития святых отцов и сокровенные обители; не одна, но многие монастыри; в тех монастырях было множество святых отцов, яко звёзд небесных, просиявших житием своим; яко песка морского невозможно исчислить, так и сих невозможно писанию предати и вся списати».
Рассказав затем дальнейшую борьбу Руси с Батыем, подвиги и смерть Михаила Черниговского, «запустение Московского царства и прочих монастырей», летопись пространно описывает, как должно себя вести, задумавши попасть в невидимый град Китеж: следует поститься, многие слёзы лить, неразделённым умом и верою несомненною дать обещание не поведать о своём намерении ни отцу, ни матери, ни сёстрам, ни братьям -«и таковому Господь откроет и управит его в таковое благоутишное пристанище».
На обороте: «Аще ли же пойдёт и мыслити начнёт семо и овамо, и пойдёт и начнёт славити везде, и таковому закроет Господь, и покажется ему (Большой Китеж) лесом и пустым местом, и ничто же таковой получит себе, но только труд всуе бысть, и соблазн, и позор, и укор ему будет за сие от Бога; казнь приемлет здесь и в будущий век, осуждение и тьму кромешную, иже таковому святому месту поругася».
Составители летописи не забыли, конечно, заметить, кончая свой труд, что «сию убо мы книгу летописец написали в лета 6759 (1251) и уложили собором, и предали святой церкви на утверждение всем православным христианам, хотящим причитати или слушати и не поругатися сему божественному писанию».
Заканчивается летопись несколькими проклятиями «никонианским попам» и поучением, как вести себя «истинному» христианину.
Так повествует Керженская летопись о нижегородском собрате мифической Винеты.
Автор статьи «На Нантском конгрессе» («Знание», 1876) г. Майнов, описывая свою поездку 24 августа 1875 года с целью поискать палеоэтнологических памятников на озеро Гран Лье, около которого, по преданию, когда то стоял город Эрбож, провалившийся, по примеру Содома и Гоморры, сквозь землю, из которого также, как из Китежа, по временам слышится колокольный звон, говорит, что существование такого предания прямо указывает на остатки озёрного жилища.
Озеро Светлояр ещё никем не было с этой стороны исследовано. До сих пор отвергали существование свайных построек во Франции, как отвергали их везде, кроме Швейцарии. Ещё недавно утверждали (г. Ворсо), что на всей Русской земле каменного века не существовало. Костромской землевладелец А. П. Иоливанов собрал свою коллекцию орудий каменного века именно неподалёку от озера Светлояра.
Не делая никаких выводов из сказанного, так как это дело специалистов, позволю себе только сказать, что озеро Светлояр представляет интерес, быть может, и не с одной гидрографической и этнографической стороны.
Нантский конгресс созван был французским обществом, известным под названием «Association fran;aise pour l’avancement de la science», ежегодно устраивающим собрания учёных то в Лилле, то в Лионе, то в Нанте и других городах. Члены конгресса разбиваются на секции, делают экскурсии по окрестностям места заседания конгресса, замечательным в том или другом отношении (техническом, историческом, палеоэтнологическом и т. д.).
Дождутся ли и у нас места, подобные озеру Светлояру (а их так много, так много), посещений целых корпораций учёных? Пока они посещаются либо случайным туристом, либо людьми древнего благочестия, либо проезжающим по казённой надобности.
Пошлявшись на другой день по ярмарке и пообедав часов в 12 ухой из язей, наловленных в Светлояре (рыбу в нём ловить не запрещается; кстати сказать, что на рыбу да на дрова в Ветлужской стороне, к которой принадлежит село Владимирское, ещё раздолье: лещ стоит копейки 3 за фунт, 27 фунтовая щука -по 2; коп. за фунт; кубическая сажень дров на месте, в лесу, -2 руб.), и вкусной лапшой с поджаренным луком и грибами, обильно упитанной льняным маслом, тронулись мы в обратный путь.
Несколько раз оглядывался я на прелестное озеро, пока оно ещё видно было с дороги. Наконец исчезло и озеро, и окружающие его горы с лесом, -и невольно подумалось, что поэтическое богомолье на Светлояре не затемнялось до сих пор и держится целые века только потому, что место здесь не такое бойкое, как у «Старого Макарья», а то бы ярмарка на Люнде своё бы взяла и, пересилив богомолье, не уступила бы, пожалуй, ярмарке на Стрелке, у Нижнего.
За Шалдежом, вёрстах в 12 не доезжая Семёнова, нас настигла сильная грозовая туча, разразившаяся после страшных раскатов грома и избороздивших всё небо огненных стрелок молнии самым отчаянным ливнем.
Мы тащились шагом; лошадиные ноги вязли в распустившейся почве. Влево показался, при въезде в д. Зименки, казённый вид «магазеи», под обширными навесами которой приютилась целая толпа босоногих путников с котомками за спинами, с посошками в руках. Мы подъехали к «магазее» и присоединились к путникам, или вернее, к путницам, потому что в числе всей женской публики был всего один представитель мужского пола, да и то древний, преддревний старик. Большинство женщин оказалось из под Баков, большого села Костромской губернии, -ходивших в Нижний провожать «Оранскую», делавших, значит, в оба конца до 400 вёрст.
Из Семёнова ездили мы на место бывшего Шарпанского скита, прародителя всех заволжских скитов; но если бы не одна случайность, вознаградившая меня за поездку, я бы в ней раскаялся, так как прежнее место «святого богомолья» ничего интересного не представляет: вместо дремучего леса теперь открытое пустое место, и только островок старинных сосен на огороженном шарпанском кладбище, с прахом инокини схимницы Мавры, инокини Екатерины и других безвестных обитательниц скита, и одним каменным надгробным памятником какого то ветлужского купца Осокина, бывшего в скиту в 1820 году и здесь скончавшегося, несколько ямищ -остатков прежнего жилья, небольшая часовенка да заглохший пруд намекают на прежнюю славу и красу керженского благочестия.
-А нет ли каких нибудь записей о последнем разорении скитов? -спросил я Ларивона Семёныча на обратном пути.
-Н нет, не случалось мне слыхать того.
Мы въехали в деревню Зиновьеву и остановились подле старика, ковырявшего лапоть на завалинке.
-Что, дедушка, памятно здесь разоренье Шарпана?
-Когда не памятно!
Вскоре около нас образовалась целая толпа (день был воскресный), принявшая нас за купцов, ездивших на поклонение к шарпанским «могилкам», привлекающим в течение лета немало богомольцев; в часовенке там моленья бывают; в неё наносят в известные дни много икон из соседних деревень, куда их при разорении «матери» роздали в большом количестве.
Между прочим, спросил я, не ходят ли по рукам какие нибудь стихи про разорение 1853 года. Положительный ответ на мой вопрос и вознаградил меня за довольно скучную поездку в Шарпан. Обладательница стихов меня поразила своей доверчивостью: она не только сбегала домой за стихами, не только дала мне их прочитать, при чём горько плакала (я читал вслух), но даже дала мне, совершенно незнакомому ей человеку, свою замасленную тетрадку, положившись на одно моё слово по переписке их возвратить в Семёнове матушке Манефе.
Вот один из таких стихов:

Плачевный стих

Что на юге и на севере, на восточной на стране,
Протекала тут река славная, славный Керженец.
Как на той реке, по Керженцу, много было скитожителей,
Как цвела тут вера старая не менее двухсот лет.
Изо всех стран собирались, невозбранно жить поселялись.
Пустыня была всем прибежище, ныне нету нам убежища.
Первый был по всем лесам славной скит был Оленевский.
Не местом он был славен, не привольем украшен,
Он был славен и украшен всё духовным благолепием.
У нас были здесь моленны, подобны они были раю,
Уряжены святыни иконами, украшены духовным пением;
Служба была ежедневная, молитва к Богу непрестанная.
У нас звон был удивлённый, удивлённый, аки гром гремел,
У нас не было мест привольных, но всем было изобильно,
У нас место благодатное, нам казалось везде равное;
В рощах птицы распевали, соловьи нас утешали.
Но Господь нас посещает, в последние дни прекращает:
В осьмотысячном веке, пятьдесят третьем году
Послал на нас Господь гнев свой, гнев свой ярости, суд немилости;
Наших ради прегрешений прогневался Царь Небесный,
По Божию попущению и по царьскому велению,
В Нижний, главный новый город, в Семёновский бедный уезд,
Во Оленевский славный скит все съехались к нам судьи!
Прочитали нам указ, от моленных нам был всем отказ,
Все часовни растворяли, храмы Божии разоряли,
Двери царские снимали, все иконы собирали,
Как жиды Христа вязали, в Нижний город отсылали.
Не успели того окончать, начали о нас размышлять;
В том же году, чрез три месяца, ещё грянула на нас туча грозная:
Второй вычли нам указ -пачпортницам от скитов отказ;
Высылают, выгоняют, по отечествам всех рассылают;
Всех убогих и безродных, инокинь, схимниц в девяносто лет.
Но ещё нам предлагали и совет тот подавали:
«Вы своих мест не лишайтесь, к церкви все присовокуплитесь,
Вам житьё будет пространное, и всем жить будет невозбранно».
Во единый глас отвечали: «Все не приемлем новозданной церкви,
Не порушим свою веру, только мы выходим все по воле,
Не желаем жить пространно для душевного спасенья».
Собирались все девицы и младые крылошанки,
Все плакали и рыдали, к Богу руки воздевали:
«Оле, оле, увы нам, грешным, почто мы на свет родились,
Откуда пришла на нас такая неисповедимая напасть?
Мы теперь должны будем по чужим дворам скитатися,
Мы теперь подобны будем праотцу нашему Адаму:
Адам праотец из рая изгнан, плода ради вкушения,
А мы изгнаны быша своего ради небрежения».
«О, прекрасный наш рай прелюбезный, драгий скит!
Нам в тебе уже не живати, святые службы не стояти,
Такие радости не видати, духовные песни не пети.
Воспримем ревность многу, припадем ко всещедрому Богу:
Боже, жизнь нашу управи всемогущею рукою,
И от всея беды избави,
Чтоб в морских волнах не погрязнути, чтоб в миру жити и не погибнути.
Богом собранное стадо, духовное, любезные сестры,
Настал час нам разлучения, умолкнул глас духовного пения,
Везде слышим плач и рыдание, младых со старыми разлучение.
Кто нас, старых, приимет, кто, убогих, пропитает?
Не своей волей разлучаемся мы по царскому повелению».

В Зиновьеве же узнал я, что Шарпанский скит, быть может, и теперь существовал бы, подобно уцелевшим Комаровскому, Оленевскому, если бы не оплошность некоторых стариц: после разгрома 1853 года в нём осталось семь или восемь стариц, место приписки которых положительно нельзя было определить. Думая расширить со временем своё поселение, они просили дозволения принять к себе нескольких работниц, ссылаясь на то, что одним им в лесу жить опасно. Чтобы им не опасно было жить в лесу, их выселили из разорённого скита, и с тех пор в нём уже ни одной живой души не жило.
Узнал я также о существовании легенды про П. И. Мельникова: когда он ночью вёз из Шарпана святыню шарпанскую -икону Казанской Богородицы, то на плотине, у речки Белой Сапохты, под Зиновьевым, вдруг ослеп. Испугавшись, хотел он тут же бросить икону, но дьявольским наваждением отвращён был от этого; зато от дьявола ему потом зрение снова возвратилось.
Сильно распространена также уверенность, что икона Казанской Богоматери, находящаяся теперь в Керженском монастыре, -подложная, ловко подменённая матерями, а настоящая и теперь в сокровенном месте хранится.
Поездка наша в Семёнове заключилась вкусным развкусным, с оловянного блюда, пирогом на льняном масле и на меду, с начинкой из пареной груши, изюма и сушёной малины, перетёртых в одну массу, изготовленным матушкой Манефой, …мастерицей по этой части, причём Ларивон Семёныч рассказал следующий анекдот:
-Гостил однажды нижегородский купец Фёдор Иваныч в Комаровском скиту; за трапезой ему матери говорят: «Уж не взыщите, батюшка, на нашем убожестве, у нас ведь келейная стряпня», -да и наставили ему блюд десятка с два. Хорошо…
Случилось одной из матерей быть у Фёдора Иваныча в городе, а у него только горох да картошка: «Не взыщите, -говорит, -матушка, у нас ведь городская стряпня»…
Про Комаровский, про Оленевский и другие скиты много ходит тривиальных рассказов. Про Шарпан все в один голос говорят, что истинное, строгое богомолье в нём было; роскоши не допускалось никакой, работали и молились в нём черницы и белицы неустанно, гулянок в нём никаких не бывало… Потому нижегородские и московские купцы подолгу в Шарпане никогда не загащивались…