Николай Оглоблин. На озере Светлояр

НА ОЗЕРЕ СВЕТЛОЯР
(Из путевых заметок).

Николай Оглоблин

Русское богатство 1905 №6. С.131-158

От редакции. Хотя автор склонен к позитивизму, он дает - если воспринять с некоторой рассудительностью - описание феномена Китежа к 1905 году, позволяя проследить изменения после репортажей после Мельникова-Печерского (1854) и Гациского (1877)

I

Кто читал «В лесах» Мельникова Печерского, тот не забыл, вероятно, тех ярких эпизодов романа, которые развёртываются в своеобразной обстановке озера Светлояра, на типичном фоне староверческой толпы, стекавшейся сюда 22–24 июня в огромном количестве. Самые грандиозные сборища происходили в ночь на 23 июня, когда «православные» томятся и горят от страстной жажды получить желанную весточку из «невидимого града великого Китежа». По старообрядческой легенде, этот город покоится с незапамятных времён на дне озера и продолжает жить там своею жизнью, открываясь избранным «очам и ушам» людей «древлего благочестия» лишь в ночь на Владимирскую...
Наблюдения Печерского и нарисованные им типы и сцены относятся к 1840–1850 м годам, когда жизнь, кипевшая ключом на берегах озера Светлого, носила исключительно староверческую окраску, без малейшей примеси сторонних элементов. Если и тогда посещали озеро «православные», то преимущественно из тех, которые только номинально числились в господствующей церкви, а в действительности были старообрядцами, или же, занятые поисками «взыскуемого града», находились на перепутье от «никонианской веры» к старой. Старообрядцы, преимущественно беспоповцы разных толков, смотрели на Светлояр как на свою, исключительно, святыню, к которой не могут и не должны прикасаться никониане. Для последних немыслимо было тогда вступать на озере в богословские прения со староверами, и сильная «пря» шла только между представителями разных старообрядческих толков.
С тех пор много воды испарилось в озере, и в наши дни картина светлоярских сборищ резко изменилась. Теперь всё меньше и меньше является жаждущих услышать в предрассветной тишине звон китежских колоколов и помолиться, по обрядам старой веры, «на горах» у Светлого озера. Благодаря дипломатическому союзу православных миссионеров с ярмарочной коммерцией, Светлояр совсем «обмирщился» и потерял свой исконный староверческий характер.
Эта перемена давно наблюдается, но особенно резко сказалась в последние годы, так что даже сравнительно недавние наблюдения, например В. Г. Короленко в очерках «Река играет», относящиеся к началу 1890 х годов, дают иную картину Светлояра, мало похожую на теперешнюю.
Разумеется, старообрядцы и в настоящее время смотрят на озеро Светлое как на «свою» святыню и с горьким чувством обиды относятся к бесцеремонному вторжению православных... Старообрядцам крайне тяжело бывать здесь в дни 22–24 июня, и с каждым годом число их уменьшается; являются же они главным образом для участия в прениях о вере. Моления, происходившие прежде чуть не «под каждым деревом и кустом», теперь крайне редки и переносятся на другие праздничные дни (29 июня и пр.). Тогда им никто и ничто не мешает молиться - ни присутствие православных и других праздных зрителей, ни миссионерское толчение воды в ступе, ни ярмарочная сутолока, ни пикники уездной «аристократии», ни кутежи местной «интеллигентной» молодёжи и тому подобные совершенно новые и дикие явления, свидетельствующие о некультурном отношении местного общества к чужой святыне...
Не знаю, когда появилась «на горах» Светлояра православная часовня и начались прения миссионеров, но духовенство почти уже добилось изгнания старообрядцев с озера в дни 22–24 июня, хотя для самих православных результат получился совершенно неожиданный и вряд ли желательный в целях духовенства... Так как последнее не могло предложить ничего своего в оправдание молитвенных собраний на озере, то православные, прежде равнодушно относившиеся к старообрядческой святыне, волею неволею стали проникаться нарочитым уважением и к Светлояру, и к старообрядческой легенде о Китеже. В прилегающих к озеру Ветлужском и Керженском краях ежегодное паломничество на Светлояр сделалось для православных таким же желанным и почти обязательным, как и для старообрядцев. К рассказам последних о «великом Китеже» и к толкам о его значении православные чутко прислушиваются, равно как и к прениям, в которых миссионеры нередко основательно побиваются старообрядческими начётчиками...
Другое наиболее яркое явление последних лет - участие в вольной аудитории «на горах» светлоярских представителей разных рационалистических сект - духоборов, немоляков и др. На Светлояре послышалось живое слово народной мысли, самостоятельно идущей вперёд, хотя робкими пока и медленными, но верными шагами. Пройдёт, конечно, ещё много много лет, прежде чем бесплодные схоластические споры на берегах Светлояра отойдут в область преданий, но благотворное влияние новых живых веяний начинает уже и теперь сказываться заметно. Народ пробуждается от векового сна и жадно рвётся вперёд, к свету...
Вот эти толки о новых симпатичных явлениях на светлоярских сборищах наших дней давно тянули меня на озеро, но только в 1904 г. удалось, наконец, побывать там и присмотреться к светлым настроениям народной мысли, так неожиданно вскипевшим вблизи стародавнего «великого Китежа».

II

Дожди, неустанно лившие весь июнь, приводили в отчаяние и заставляли опасаться, что в дни светлоярских праздников на озере будет пусто и самая поездка туда окажется невозможной. Мне предстояло сделать около 20 вёрст от р. Ветлуги (из Варнавинского у.), чтобы попасть на Светлояр, находящийся в Макарьевском у. (Нижегородской губ.).
К счастью, 22 июня неожиданно выдался прелестный ясный день, тихий, безветренный, без облачка на небе. Но тут явилось другое опасение, что не добудешь лошадей, так как много оказалось желающих ехать на озеро, куда уже накануне с раннего утра потянулись толпы пеших богомольцев. Не без труда, но нашли таки лошадей: мне со спутником досталась свободная «волостная пара» (для разъездов волостного старшины), а для двух наших спутниц добыли одну лошадёнку из соседней деревни. Выехали из с. Благовещенского в 3 м часу дня.
Возницею у спутниц был почтенный крестьянин, уверявший, что отлично знает дорогу на озеро. Мы пустили его вперёд, в чём потом горько раскаялись. Может быть, он и знал дорогу, но так увлёкся беседой со своими пассажирками, что скоро позабыл о роли проводника и около дер. Шурговаш завёз нас в такое место, где пришлось остановиться. Дорога упёрлась в полевую изгородь... За нею шло паровое поле, а дальше виднелась какая то дорога.
Мы советовали вернуться несколько назад, в деревню Шурговаш, откуда есть порядочная дорога на Светлояр. Но наши спутницы не хотели и слышать о том и нашли другой выход, подсказанный чисто женской логикой: они приказали своему вознице ломать изгородь... Как мы ни протестовали, что это будет и самоуправство, и покушение на чужую собственность, словом, чистая уголовщина, они настояли на своём...
И почтенный прудовский крестьянин, оглянувшись кругом и убедившись, что людей нигде не видно, смело принялся разбирать одно прясло в изгороди. На помощь к нему подошёл и наш кучер, молодой разбитной соловьихинец. Говорю ему:
- А если кто у тебя под Соловьихой станет ломать изгородь, слова не скажешь?
- Ага! Пусть ка кто попробует дотронуться - все бока обломаю...
- А здесь можно ломать?..
- И тут, если из Шурговаша заприметят да поймают нас, живым манером вздуют, за первый сорт... Надо поспешить да удирать...
- Вот видишь... Зачем же так делать?
Но соловьихинец только рукой махнул и бросился помогать товарищу. Через 5 минут мы были на той стороне изгороди. На моё требование, чтобы было исправлено разобранное прясло, ветлужане отвечали отказом, настаивая на необходимости поскорее удирать от деревни... Того же требовали и наши спутницы, только теперь раскусив, в какую историю мы попали благодаря их инициативе...
Мы торопливо выбрались на неведомую дорогу, въехали в лес и скоро спустились в громадную низину, сплошь залитую дождевой водой. Дорога почти исчезла, и мы двигались по каким то просекам, полянам, лужайкам, вырубкам, между стенами то крупного леса, то кустарниковых зарослей. Целый час плелись мы шаг за шагом, шлёпая по воде и грязи, ежеминутно рискуя поломать наши корзинки в невидимых под водою ямах и колдобинах. Два раза пришлось переправляться через вздувшиеся речки, и только благодаря инстинкту лошадей мы избавились от удовольствия, если не выкупаться, то застрять в глубоких бочагах.
Наконец, это мучительное бездорожье кончилось, и мы выбрались из болотистой низины на довольно торную дорогу, поднимавшуюся на возвышенное плато, на котором находится с. Владимирское - цель нашей поездки. Проехали несколько деревень, между прочим дер. Орловку, населённую переселенцами из Орловской губ. Хотя они давно поселены здесь, ещё в крепостное время, но и до сих пор резко отличаются от коренных ветлужан своим обликом, выговором, костюмами, постройками, всем складом жизни. (С соседними ветлужанами, среди которых орловцы вкраплены (и, кажется, насильственно, по помещичьему произволу) небольшой деревушкой, они не особенно ладят.)
В одном отношении орловцы основательно «оветлужились»...
Как водится, ворота у околицы Орловки отворил нам паренёк, которому мы ничего не дали за услугу, но наш кучер пообещал дать ему гостинца на обратном пути. Обратно мы проезжали Орловку на рассвете и забыли про обещание, но паренёк помнил и нас узнал. Когда мы и в этот раз проехали, не расплатившись с ним, орловский паренёк выругался такою артистическою, чисто ветлужскою бранью, что впору было бы и завзятому бурлаку.
Мы выбрались на плато, где стали попадаться большие группы разряженных богомольцев, торопившихся засветло к Светлояру. У всех почти были узелки с провизией, значит - они собирались провести на озере 2–3 дня.
На улицах с. Владимирского, где назавтра был престольный праздник и открывалась ярмарка, царило большое оживление. Толпы народа сновали к выезду на озеро и обратно в село. В каждом дворе виднелись распряжённые возы, корзинки и телеги наехавших гостей и постояльцев, нанимающих на эти дни избы у крестьян. Много телег стояло и на улицах, и на лужайках за селом, по дороге к озеру.
Миновавши на выезде из села довольно представительную усадьбу купеческой вдовы Зеленовой, которой теперь принадлежит озеро Светлояр с окрестностями, мы переехали по хорошему мосту через р. Люнду и скоро увидели озеро. Подвигаться можно было почти шагом среди толпы богомольцев.
Я был на озере в прошлом году и теперь не узнавал его... Тогда я был здесь в простой воскресный день и встретил всего несколько десятков богомольцев, которые были совсем незаметны на берегах большого озера и ничем не нарушали царившей здесь благоговейной тишины и спокойствия.
Теперь берега озера, особенно южный (к селу) и западный (гористый и лесистый), чернели и пестрели от многотысячной толпы, шум и говор которой нёсся издалека, громко разносясь в посвежевшем к вечеру воздухе.
Был 6 й час дня, когда мы подъехали к Светлоярской ярмарке, расположившейся на южном берегу озера. Наши возницы не догадались объехать ярмарку и торжественно провезли нас по единственной её улице, вызывая справедливое негодование толпившегося народа. Кое кто уже начал поругивать нас, наши ветлужане не могли смолчать и отругивались очень усердно, с трудом расчищая дорогу среди толпы. Показались угрожающие жесты с обеих сторон... Но мы скоро выбрались из ярмарочной сутолоки и стали подниматься в гору, где виднелась масса экипажей.
Ярмарка была, как всякая сельская ярмарка: ряды маленьких балаганчиков, навесов и отпряжённых телег с разными дешёвыми крестьянскими товарами и съестными припасами. Выдавались изяществом отделки деревянные изделия кустарей Семёновского уезда (лакированные и раскрашенные коробочки в форме фруктов, игрушки и т. п.) и оригинальностью берестяные «бураки» разных размеров, начиная с объёма больше ведра. Позади лавочек расположились чайные палатки, уставленные рядами столов и скамеек. Громадные многоведёрные самовары дымились тут без конца. Чаевавших была масса, не хватало мест за столами, и многие располагались на траве. Пьяных не было видно, но людей под хмельком встречалось довольно. Оживлённая, шумная толпа, весело сновавшая по ярмарке, расположенной на самом берегу озера, отражалась в спокойных водах его причудливыми образами.
Ярмарка отделяется изгородью от рощи, что «на горах» Светлояра (на западном берегу озера), где находится православная часовня, а дальше, за ручьём, на лесных полянках происходят прения и моления старообрядцев. Эта наиболее священная часть светлоярских берегов несколько удалена от ярмарочного шума, хотя он временами достигает и туда. Часть экипажей направляется за изгородь и располагается в долине ручья и дальше в лесу. Но большинство приезжих устраивается на ярмарочной стороне изгороди, на горе, вблизи часовни, и по скату к ярмарке. Здесь и мы устроили на гребне горы своё становище и поспешили, пока было ещё светло, побывать на всех выдающихся пунктах «на горах». Наши спутницы торопились сделать несколько снимков из своего небольшого аппарата.

III

У раскрытых ворот изгороди, сквозь которые без конца двигались вереницы людей с ярмарки «на горы» и обратно, сидели в несколько рядов нищие, с мисочками в руках и на коленях, собирая не особенно обильно сыпавшиеся грошовые подаяния прохожих, теснившихся в узких воротах. Нищие лениво тянули гнусавыми голосами что то ужасно тягучее, сонливое, нестерпимо скучное и тоскливое. Не было охоты вслушиваться в это надоедливое пение, речитатив, да ещё исполняемое так апатично, официально; я не знаю, какой «стих» они гнусавили, но, вероятно, из старообрядческого цикла - что нибудь о Китеже и т. п. Любопытно, что нищие расположились только здесь, поближе к ярмарке, да ещё попадались у часовни в меньшем количестве, а больше нигде не встречались «на горах», не рассчитывая там на поживу.
Утоптанная веками большая тропа, ведущая «на горы», вьётся сначала по берегу Светлояра, затем спускается в лощину, по которой бежит в озеро порядочный ручей, и, переправившись через него, отлого поднимается на крутую гору, к тому месту в лесу, где с давних времён устраиваются под вековым дубом моления уренских беспоповцев (Уренской волости, на р. Ветлуге), а дальше, на лесных лужайках, собираются частные, любительские кружки для прений о вере. Официальные же миссионерские прения происходят у часовни, к которой нужно подниматься, не переходя ручья, по очень крутой и плохой тропинке, или же лезть прямо на гору, цепляясь за кусты и траву. Несмотря на довольно давнее происхождение православной часовни, народная толпа не пробила туда торной тропы...
Не доходя переправы через ручей, вправо от береговой тропы, у самой почти воды приютился под деревом небольшой столбик часовенка, подле которого суетливо возились три старухи старообрядческого типа, в полумонашеском платье. Они принесли свой образ и поставили его на траве, прислонив к столбику, напротив поместили аналой, разложили большую старую книгу и принялись править по ней какую то службу. Одна старуха усердно читала по книге, другая, стоя подле и изображая, очевидно, хор, произносила нараспев то, что полагается петь хору. Третья молилась, стоя на коленях в мокрой, покрытой водою траве.
Только и было их трое... Может быть, это жалкие остатки одного из славных когда то Керженских скитов?.. Но поистине жалкое впечатление производили эти одинокие старухи, усердно молившиеся в двух шагах от шумливой толпы, беспрерывно сновавшей по тропе. Когда шум усиливался, молельщицы сурово оглядывались по сторонам, не прерывая своего чтения. Иногда подходили к ним из толпы 2–3 женщины, останавливались, клали на аналой чтицы медную монету, слушали и молились. Но большею частью старухи были одни и сами для себя правили свою службу.
Много раз пришлось в тот вечер пройти мимо этого импровизированного алтарика, а старухи не переставали молиться втроём, с зажжёнными свечами в наступившей темноте. Так хотелось подойти к ним и расспросить - кто они и откуда?.. Но боялся помешать их молитве, да и не надеялся вызвать суровых старух на откровенную беседу с человеком в «немецком» платье.
Переправа через раздувшийся от дождей ручей, с топкими берегами, устроена безобразно: брошены два круглых, неотесанных брёвнышка - и всё! Тут и днём трудно балансировать по скользкой поверхности брёвен, а в темноте прохожие то и дело срывались в ручей и болотину. Владелица Светлояра поскупилась устроить самый простенький пешеходный мостик... Ручей тянется издалека, и подступы к нему болотистые, так что обойти его нет возможности.
Между тем именно за ручьем «на горах» лежит центр светлоярских сборищ, и все обязательно туда направляются. Этот западный берег самый красивый: гора и скаты её к озеру покрыты старым, довольно густым лиственным лесом, сбегающим почти до самой воды. Тут всего больше толпилось народа, покрывавшего красивыми группами и скаты горы, и подошву её. Многие расположились уже на ночлег на сырой, сильно росистой траве. Некоторые группировались около двух импровизированных у подошвы горы алтарей, состоявших из ряда икон на подмостках. Судя по тому, что тут же продавались свечи (и ставились частью к тем же иконам, а частью уносились народом), алтари были православные, то есть устроены от церкви села Владимирского. Никакой службы здесь не отправлялось, но у одного алтаря стоял какой-то длиннополый чтец и что-то бормотал по книге себе под нос, кажется, акафист. Немногие слушатели благоговейно стояли и, ничего не слыша и не понимая, только вздыхали, переминаясь с ноги на ногу, пока скука не прогоняла их отсюда...
Повыше этих алтарей приютилась оригинальная торговля - старообрядческими «листовками». Бойкая пожилая женщина в полумонашеском костюме любезно показала нам весь свой разнообразный товар - от скромных кожаных чёток в 5 копеек до вышитых золотом и жемчугом, изящной работы и тонкого рисунка, ценою в 2 рубля. О своих листовках она с гордостью отозвалась:
- Эти мы готовим для Бугровых и других благотворителей… Разбирают… поддерживают нас, спаси их Христос!
Отсюда мы повернули обратно через ручей и направились к часовне, где сейчас должны были открыться миссионерские прения.

IV

Стародавним, древнерусским духом повеяло от той картины, которая представилась нам около часовни…
Слева высилась эта громоздкая, неуклюжая деревянная постройка чисто сарайного «стиля», с высоким крыльцом главного входа, на котором сидели уставшие богомольцы. В раскрытые двери виднелась внутренность тёмной часовни, слабо освещённой мигавшими огоньками свечей, поставленных перед образами иконостаса.
Из часовни то и дело спускались по крыльцу богомольцы и присоединялись к толпе, тесным кольцом окружавшей высокий деревянный помост, устроенный на площадке у главного входа. Из окружавшего с двух сторон леса, из-под горы, от ручья и озера - отовсюду подходил народ и примыкал к кругу у помоста. Только с южной стороны площадка открыто глядит на поля села Владимирского, отделяясь изгородью от того места, где устанавливаются экипажи приезжих. Доносящийся оттуда шум, говор, ржание коней много мешают прениям у часовни.
Но толпа у помоста сосредоточенно молчит, ожидая начала прений и внимательно оглядывая миссионеров, собирающихся на помост, который возвышается над толпой почти в рост человека. Помост был тесно набит духовными особами и светскими лицами. Они беседовали между собою, видимо, кого-то поджидая, поставили аналой, разложили книги.
Среди духовных выдавались два юных, безбородых попика, с академическими кандидатскими значками, и один пожилой поп, приземистый крепыш, с упитанным розовым лицом, чисто крестьянского типа, с лысиной во всю голову. Он больше всех суетился на помосте и переговаривался со многими знакомыми в окружавшей толпе.
Соседи обратили внимание моё на этого розового толстяка в рясе как на лучшего местного миссионера, по происхождению крестьянина и бывшего старовера. Отказавшись от старообрядчества, он сначала был светским миссионером, в роде тех чуек и поддёвок, которые толпились на помосте, в роли помощников духовных миссионеров. Затем этот крестьянский сын добился рясы и теперь имеет хороший приход, где и почивает на лаврах, лишь изредка приглашаемый на миссионерские «гастроли» на Светлояр и другие места.
Почти все эти миссионеры в поддёвках - бывшие старообрядцы, большие знатоки разных старообрядческих толков, и потому очень охотно привлекаемые в ряды миссионеров. Получают они по 10 рублей в месяц, не считая расходов на разъезды и прочее. Впереди же многим из них улыбаются ряса и сытая жизнь приходского попа.
Мой сосед у помоста, старообрядец, сильный брюнет с энергичным лицом, так отозвался об этих миссионерах из староверов:
- Продают себя и своих, поправши веру отцов и дедов… да к рясе подбираются, как вот эта красная рожа… Знают только брюхо себе наращивать… ироды!..
Наконец на помосте показался председатель миссионерской сходки - старый протопоп из Нижнего Новгорода, и «пря» началась. Об этом почтенном старике отзываются как о большом знатоке старообрядчества. Нельзя отвергать в нём ни больших знаний в этом предмете, ни широкого богословского образования вообще, но его методы собеседования и изложения не выдерживают критики. Перед другой, чисто богословской аудиторией он мог бы иметь некоторый успех, но здесь, среди разнообразной светлоярской публики, вступительное слово отца протопопа, носившее характер отвлечённой проповеди, а не живого собеседования, было совсем неуместно и говорилось на ветер.
Протопоп говорил на тему о необходимости существования церкви и о возможности спасения только при её посредстве… Тема простая, общедоступная и уместная, но развивалась она столь пространно и протяжённо, начиная буквально «с Адама», и трактовалась с такими подробностями, что совсем пропадала для большинства слушателей. Для десятка-другого знающих начётчиков всё это было совершенно лишнее, чересчур известное, всем набившее оскомину, надоевшее. Против сотни старых доводов миссионера староверы могли привести сотню таких же старых возражений, столько же основательных и выведенных из того же общего источника…
Словом, тут предстояло толчение воды, да ещё застоявшейся, заплесневелой… Толчение было, вероятно, интересно для непосредственных участников обеих сторон, горевших желанием показать на людях, до какой степени виртуозности может доходить их миссионерский жар и угар, и как велики их диалектические способности. Но для слушателей это состязание на схоластической почве не представляло никакого интереса, и большинство стало расходиться. На место ушедших приходили новые слушатели и, разочарованные, скоро тоже исчезали. Такая толчея шла здесь беспрерывно, но нисколько не смущала почтенного отца протопопа, продолжавшего неумолкаемо говорить всё так же ровно, медленно, спокойно, благообразно и благочинно…
Я отошёл в лес покурить. Возвращаюсь через полчаса, а протопоп всё говорит и говорит без конца… Старообрядческим начётчикам, давно уже горевшим желанием сразиться с ним, становилось, наконец, невмоготу слушать эту нескончаемую канитель, когда против каждого довода её они могли представить столько же возражений… Многие уже не сдерживались и вполголоса развивали соседям свои мысли, иные ссорились с миссионерами, помощниками, тщетно призывавшие к порядку и молчанию. Некоторые бесцеремонно прерывали громкими восклицаниями речь протопопа. Тот, наконец, не выдержал спокойного тона, возвысил голос и закричал:
- Эй, ты, чёрная борода! Помолчи уж! Дай мне договорить… Потом я тебя послушаю…
- Больно уж много ты наговорил, - проворчала про себя «чёрная борода» и ушла совсем от помоста, подальше от греха.
- Его не переслушаешь, - подхватил другой старовер, - ишь как размазывает, тошно слушать… Айда отселева!
Я последовал их примеру, а когда через час снова заглянул к помосту, отец протопоп, к удивлению, только что перед тем закончил своё «вступительное слово», тянувшееся более двух часов… Для прений остался всего один час, так как усталый протопоп поспешил прервать их ввиду наступивших сумерек «до завтра». И хорошо сделал, потому что прения шли бестолково и бесплодно. Несколько ораторов из толпы разом выступили со своими возражениями, вопросами, недоумениями, на которые и с помоста послышались ответы разных лиц: одному отвечал протопоп, другим - попы, третьим - миссионеры в поддёвках. Произошло всеобщее бестолковое галдение, распространившееся на всю толпу, где также происходили отдельные схватки между староверами и любителями из православных. Слушать тут было нечего: всё вертелось на схоластических тонкостях старых пережёванных вопросов о выеденных яйцах…
Протопоп скоро исчез совсем, но попы и светские миссионеры, разойдясь с помоста, направились в лес «на горы» и там, разбившись по кружкам, продолжали до позднего вечера свою миссионерскую службу. Туда и я направился.

V

Переправившись через ручей и поднявшись на гору, я скоро нашёл в лесу обширную поляну, покатую к долине ручья. На поляне там и сям разбросаны купы деревьев и отдельные великаны-дубы, под которыми собирались кружки собеседников, чувствовавших себя здесь гораздо свободнее и вольготнее, чем у часовни. Сюда-то направились и миссионеры, тоже, видимо, почувствовавшие себя распашку вне надзора почтенного отца протопопа.
Толстый поп-крестьянин, бывший старовер, буквально распоясался, распахнул и рясу, и подрясник и удобно уселся на траве, прислонившись к дубу. Вечер был прохладный, но поп всё время вытирал пот, обильно проступавший на его красном, лоснящемся, круглом, как полная луна, лице и огромной лысине. Поп или просто отяжелел от непривычного теперь для него моциона, когда взбирался на гору, или плотно покушал перед беседою, но его, видимо, клонило ко сну, и под конец он стал бесцеремонно позевывать…
Участвовал он в прениях крайне небрежно, явно неохотно, говорил деревянным тоном, сонливо отбывая неинтересную теперь для него миссию, официально на него возложенную. Но волею-неволею на каждом шагу в нём прорывался большой знаток дела, отлично знающий все тонкости своих противников, способный их побивать их же оружием. В литературе предмета он оказался отличным начётчиком, с громадной памятью: цитатами так и сыпал на каждом шагу, произнося на память огромные тирады из Святого Писания, отцов церкви и старообрядческих писателей.
Для миссионерских целей это золотой человек, настоящий кладезь старообрядческой премудрости… Недаром его переманили и поторопились наградить рясой. Но эта же ряса его и погубит: человек ещё средних лет, в расцвете сил, он уже опускается под влиянием сонных условий сытой поповской жизни… Узкие цели последней у него уже, видимо, доминируют над миссионерскими задачами.
Все его большие знания и незаурядные диалектические способности только временами мелькали и проскальзывали в его речах, когда противники уж чересчур припирали его к стене и даже поднимали на смех, если поп начинал лукаво отлынивать от прямых ответов на резко поставленные вопросы.
Один замечательно толковый и знающий старообрядческий начётчик, молодой рыжеватый парень, типа мастерового, по молодости очень самолюбивый, как банный лист, привязался в одном месте к увильнувшему в сторону попу и бесцеремонно закричал ему:
- Нет, ты нас не морочь!.. Ты не с бабами тут толкуешь… Что виляешь хвостом? Ты дай нам прямой ответ…
Поп встряхнулся и одним духом выпалил своим сдобным, пришепётывающим голосом огромную тираду из какого-то «отца церкви», впрочем, прескверно, скороговоркой, словно «переучил» текст. Его заставили повторить, и он снова отбарабанил точно так же. Многие не разобрали и ничего не поняли, но рыжему староверу цитата оказалась знакома, и он блистательно стал доказывать, что поп отводит вопрос в сторону, что цитата его к делу не относится, и он старается затушевать ею очень щекотливый вопрос, очутившийся на опасной для попа почве… Дебатировался пресловутый вопрос об антихристе, и старообрядцы очень искусно и смело гнули дело к тому, что «антихрист уже давно пришёл и обретается в господствующей церкви»…
Вообще публика бесцеремонно относилась к этому жирному попу, как к своему недавнему собрату-крестьянину. «Тыкали» ему все обязательно, даже самые молодые парни, тяжеловесно хлопали по плечу, дёргали за рясу, прерывали на каждом шагу, не слушали, смеялись в лицо, когда противники прижимали его к стене и поп вилял в сторону, уклоняясь от решительных ответов.
Такая бесцеремонность страшно не нравилась попу, и только природное добродушие удерживало его от вспышек гнева, но он старался всячески поддержать своё колеблющееся достоинство… Он принимал разные позы, приосанивался, возвышал голос, прибегал к сомнительной жестикуляции. Он никак не мог взять надлежащий тон с людьми, желавшими обращаться с ним запанибрата, против чего он в душе протестовал, но выразить протеста не умел… И он сам вдруг пускался в сомнительные шуточки с окружающими, дружески хлопал иных по плечу, с другими заговаривал об их домашних делах.
Мне казалось, что ему чувствуется здесь, в своей теперешней роли, далеко не по себе… Это сказывалось и в его нервном поведении - то в излишней суетливости и развязности, то в полной апатии и сонливости, в беспокойном блеске его глаз и в неуверенной подчас речи. Разумеется, никакой физической опасности он не чувствовал, окружённый свитой из светских миссионеров, да и в окружающей толпе видел не одних противников, но и сторонников.
Но… не мог же он забыть, что так недавно ещё он сам был в другом лагере, в том самом, против которого теперь воевал!.. Точно так же и он приходил тогда «на горы» Светлояра, чтобы постоять перед «никонианами» за свою «старую веру», и стоял за неё твёрдо, горячо, убеждённо. Считался он одним из столпов старообрядчества и первым насмеялся бы над тем, кто тогда напророчил бы его теперешнюю судьбу…
Может быть, и сейчас в окружающей толпе он видел прежних своих соратников и единомышленников, хорошо знал, как они относятся теперь к нему… Да они в своих речах нисколько и не скрывали презрительного отношения к нему, как к ренегату. Из толпы нередко вылетали самые оскорбительные замечания насчёт этого ренегатства и не могли не долетать до его чуткого, настороженного слуха. Да и помимо того, достаточно было взглянуть в разгорячённые лица староверов, в их устремлённые на попа взгляды, полные ненависти, чтобы понять, какая глубокая пропасть лежит теперь между этими лицами, когда-то так близкими между собою.
Потому, может быть, поп и уселся на земле, чтобы не встречаться с этими страшными для него, укоризненными взглядами, чтобы не видеть этих, когда-то дорогих ему лиц, а теперь пылавших бесконечной ненавистью. Потому, может быть, и речи его были порою несвязны, часто неубедительны, всегда небрежны, ленивы, апатичны. Он, видимо, торопился поскорее отбыть навязанную ему службу и уйти на покой от мучительных воспоминаний о прошлом, от тягостей настоящей минуты.
Тут чуялась трагедия, - и жирный поп с круглым бабьим лицом вызывал невольное сожаление… Что таится в его душе? Какою ценою купил он своё настоящее «благополучное» существование? Не тяготит ли оно его хотя временами? Не ложится ли иногда на его плечи тяжёлым бременем эта легкомысленная ряса, так несуразно облегающая его кряжистую крестьянскую фигуру?!
Всё это невольно проносилось в моей голове, когда я всматривался и вслушивался в происходившее перед моими глазами. Какою патриархальностью веяло от всей сцены!.. Под старым развесистым дубом сидел кряжистый поп, подле него расположились на земле миссионеры в поддёвках и некоторые из публики, а кругом стояла тесным кольцом большая толпа, такая чуткая и отзывчивая ко всему, о чём тут говорилось.
Хотя прения шли на схоластические и давно пережёванные темы, но сколько здесь в толпе было кипучей страсти, бодрого задора, здорового смеха, тонкой иронии… Какие прирождённые ораторы тут выступали, какие тонкие диалектики обнаруживались, какие глубокие критики открывались среди этих сермяг, чуек, поддёвок!.. Горько и обидно до слёз становилось, что вся эта масса кипучей народной энергии целиком и зря уходила на пережёвывание старой мертвечины, вместо того чтобы продуктивно работать над живыми вопросами жизни, которых у нас непочатый угол и которые со всех сторон трепетно объемлют нас и ждут решения…
А здесь эта средневековая картина прений о вере, да ещё на такие узкие темы - об антихристе, о «семи просфорах», о «хождении посолонь», о троеперстии и двуперстии и тому подобное. Больно было за этих богато наделённых людей, не нашедших ещё пока, и не по своей вине, более глубоких и жизненных предметов для собеседования… Однако, как увидим ниже, запросы жизни начинают уже понемногу пробиваться и на Светлояре.

VI

Над обширною поляною, где происходили прения, спускались глубокие сумерки, когда поп-крестьянин оборвал свою беседу, откладывая её до завтра, и исчез как-то незаметно, словно крадучись от людей… Если около этого попа веяло чем-то трагическим, то в другом кружке, где вели прения молодые попики-академисты, было много комического.
Среди небольшого кружка, всё более и более таявшего, стояли эти юные, безбородые, страшно волновавшиеся попики, как беспомощные галчата среди стаи соколов… Они были в чистеньких, новеньких рясочках и очень хлопотали о том, чтобы не замарать их: не садились на землю и всё отодвигались от напиравшей на них публики, старавшейся стать поближе, чтобы вслушаться в их тихие, робкие, бледные речи. Оба попика очень заботились, чтобы всё около них было «в порядке», чтобы публика стояла тихо и благоговейно, не прерывала их, а главное - чтобы не напирала и не мяла их рясок… Устроив порядок, попики начинали говорить, толпа придвигалась к ним, теснилась, и - опять приходилось прерывать речь и снова восстанавливать порядок и так далее. Они обнаруживали удивительный вкус к полицейским обязанностям…
Говорил, собственно, один попик, а другой стоял позади. И буквально подсказывал, как добрый товарищ, вполголоса первому, когда тот заминался или начинал нести чушь. Оба обнаруживали «ужасную учёность», позаимствованную из недавно пройденного курса «обличительного богословия», который они добросовестно вызубрили, что называется, «на зубок», отчего часто сбивались, путались, теряли всякую нить, пока соединёнными усилиями не выходили на торную дорогу академической премудрости. Попик до того вызубрил академический курс, что даже выпаливал иногда подстрочные «примечания», состоявшие из самых добросовестных, орфографических указаний на литературу предмета и т. п.
И этот «учёный багаж» предлагался на горах светлоярских и подносился простому народу, жаждущему совсем другой пищи!.. На лицах всех слушателей было написано полное недоумение: зачем эти галчата пришли сюда и пыжатся над чем-то совсем ненужным, лишним, смешным здесь?! Более опытные люди с усмешкою и сожалением глядели на юнцов в рясах, слушали их минут пять и уходили прочь. Не знаю, дождались ли незадачливые попики «прений» со староверами? Вряд ли... Кому была охота палить по воробьям из пушек и учинять «избиение младенцев»?!
Вот и всё, что «наработали» отцы-миссионеры с их помощниками в поддёвках за первый день (22 июня) светлоярских праздников. Судя по такому началу, и в следующие два дня деятельность их не могла быть продуктивнее, отдавала тою же казёнщиною, формализмом, службою...
Не то, решительно не то происходило в тех совершенно частных кружках, где беседа и прения шли без всякого участия миссионерской братии. Здесь жизнь кипела ключом, и страсти разгорались открыто, хотя и здесь дебатировались преимущественно схоластические вопросы. Тут бились совершенно равные стороны, стоявшие на одной и той же почве и одинаково заинтересованные преследованием одной цели - добытия истины, доступной их пониманию. Никаких сторонних целей здесь не преследовалось; тут не было ни мундиров, ни службы, ни разъездных, ни суточных... Здесь брат шёл на брата и по-братски высказывал всё, до самого дна души, ничего не скрывая и не прикрываясь никакими дипломатическими соображениями и китайскими приличиями.
С обеих сторон - и старообрядческие начётчики, и православные любители божественного - выдвигали почти равные силы, но нравственный перевес всё-таки был на стороне первых, преобладавших, к тому же, и в количественном отношении.
Последнее обстоятельство иногда обнаруживалось совершенно неожиданно. Иной кружок казался состоящим в большинстве из православных: так апатично, по-видимому, слушатели относились к громовым речам оратора-старовера... Как вдруг какое-нибудь острое словцо или смелая ироническая выходка по адресу православных разбивали апатию слушателей, и они почти поголовно выражали вслух нескрываемую симпатию оратору.
В одном кружке шла прежаркая проповедь о великом вопросе насчёт просфор: на семи просфорах следует служить обедню или на пяти?.. Кругом стояла самая серая, сермяжная публика, поражавшая своим сонным видом. Мне это казалось вполне естественным: вопрос был страшно скучный. Но я недоумевал: почему же они не расходятся?.. Как вдруг вся толпа, как один человек, гомерически захохотала, услыхав дерзкий отпор старовера, бросившего православному замечание:
- Да у вас ведь нет ни одной настоящей просфоры!..
Какой злой иронией светились лица староверов, когда их ораторы пускали лукавые намёки на то, что антихрист уже сидит в господствующей церкви, или распространялись о «бесовской прелести», так неожиданно проявившейся в последние годы в этой церкви и проч.
И среди православных попадались недурные, толковые ораторы. Мои знакомые ветлужане были до крайности поражены, когда увидели среди ораторов одного кружка двух крестьян (православных) из деревень Прудовки Песочной. Это были самые заурядные, серые крестьяне, ничем особенным не выдававшиеся в своём миру, кроме того, что они считались любителями почитать «божественное» и потолковать о нём. И вдруг на Светлояре они оказались такими хорошими ораторами, дельными и довольно знакомыми даже с некоторой богословской литературой. Это был их первый дебют на озере, и очень удачный.
Но иные православные ораторы поражали чисто детскою наивностью доводов в защиту господствующей церкви. Очень насмешил публику один ветхий, добродушный старичок, упирающий на материальное богатство этой церкви как на доказательство её истинности... Он ссылался на богатые храмы, высокие колокольни, образа в драгоценных окладах, тысячные колокола и т. п. Распространялся он также о «палатах ума», гнездящегося в православной иерархии, уверяя, что митрополитов здесь выбирают «из тысячи архиереев» и т. п. Конечно, болтливый старичок успеха не имел, выслушали его детские доводы и отвернулись.
Старушки не участвуют в прениях, хотя известно, что между ними встречаются замечательные начётчицы, наставницы и руководительницы многих старообрядческих общин разных толков. Даже среди слушателей прений женщины очень редко попадались.
Когда я стоял подле того кружка, где распинался про церковь болтливый старичок, ко мне вдруг подскочила худощавая женщина в одежде скитницы и заговорила слезливым голосом:
- А у нас икона плачет... Как быть бедой, так и плачет... так две слезинки и катятся...
- Где это у вас? - спрашиваю её.
- В Семёновском уезде, в деревне... Так перед бедой и плачет, так и заливается...
Видя, что её сообщение о чуде не произвело никакого эффекта и никто из толпы не стал расспрашивать о подробностях, скитница отошла от нас и приблизилась к стоявшей в сторонке группе женщин, где и застряла на этой благодарной для чудес почве...

VII

Самая горячая и страстная пря шла в тех кружках, где сталкивались староверы или православные с представителями рационалистических сект, одинаково враждебных и тем, и другим. Казалось бы, ради борьбы с общим врагом православные и староверы могли бы соединиться и дружно напасть на него сообща. Но нет! Между теми и другими издавна легла такая глубокая пропасть, что ни о каком даже временном союзе тут не могло быть и речи. Когда с «немоляком» боролся старовер, православные молчали, хотя в душе были на стороне старовера, и обратно.
Когда я в первый раз, ещё засветло, пришёл на эту поляну, уже издали заметил большой круг и услышал громовой голос, разносившийся далеко вокруг. В блестящей, плавной, горячей речи слышалось страстное возбуждение и глубокая убеждённость оратора в непререкаемой истинности того, о чём он так проникновенно говорил. Я ни минуты не допускал, чтобы эти страстные речи могли касаться «семи просфор» или двуперстия и т. п. грошовых тем, и не ошибся.
В центре самого большого круга, больше которого не было на поляне, могучий голос оратора громил внешнее, наружное богопочитание и взывал к внутреннему, «в духе и истине»...
Если где на Светлояре, то всего больше здесь я пожалел, что нельзя прибегнуть к записной книжке и внести в неё хотя бы отрывки живых и характерных речей этого блестящего оратора. При массе полученных здесь впечатлений нечего было рассчитывать на собственную память, а записать что-либо на месте решительно немыслимо: публика сейчас обратила бы внимание на записывающего и потребовала бы прекращения записей, усмотрев в этом действии что-то полицейское, розыскное... Оттого и приходится передавать сущность речей в самых сжатых, общих выражениях, дающих лишь голый скелет живой мысли, развивающейся тут так свободно, рельефно и своеобразно, в типичных формах народной речи.
Оратор был головою выше толпы и удивительно напоминал решительно всем обликом одного известного артиста московской оперы: такая же высокая, сухая и мускулистая фигура, такое же худощавое лицо с тонкими чертами энергичного брюнета, только с большой бородой; даже такой же резкий басовый голос с расшатанными, дрожащими нотами. Манеры его были резки и угловаты, но это шло к нему и не портило общего впечатления от таких же резких и страстных речей его.
Окружающая толпа была поражена необычными здесь речами, громившими показную обрядность в религии и всякое фарисейство в жизни. Толпа чутко слушала, но, как ко всему новому, относилась крайне настороженно, боязливо. Для многих слушателей, знакомых с немолячеством, было несомненно, что перед ними немоляк. Но сам он, когда к нему обращались чуть не с прямым запросом: «Рцы ми, чадо, како веруеши?..», - настойчиво уклонялся от прямого ответа и решительно отвергал кличку немоляка, какую все ему давали. Очевидно, скрывал он своё немолячество только потому, что оно ещё не приобрело прав гражданства на светлоярских горах.
Главный его оппонент, вышеупомянутый рыжий старовер, сгорая от нетерпения узнать, к какому толку принадлежит оратор, брякнул раз такое замечание:
- Знаем мы вас!.. Вы под кустами венчаетесь... сегодня с одной, завтра с другой... Вот ваша вера! Слыхали и мы...
Брюнет вспыхнул от негодования и заговорил, подступая к рыжему и угрожающе жестикулируя:
- Ты слышал звон, а не знаешь, где он... Про кого ты говоришь? Ежели про меня, так врёшь!.. Могу свидетелей, сколько хочешь, призвать, что я венчался в соборной церкви г. Семёнова и живу со своей законной женой...
Рыжий парень не унимался и продолжал вышучивать духоборов, немоляков и других сектантов, отвергающих внешнюю обрядность. Немоляк заговорил взволнованным голосом:
- Что ты травишь? Что пришёл травить?! Так гусей травят... а людей грех так травить...
Вообще рыжий старовер, так удачно оппонировавший попу-крестьянину в схоластических вопросах об антихристе и т. п., тут, по живому вопросу, поднятому немоляком, оказался ниже всякой критики: вертелся вокруг да около, ни до чего толком не договариваясь, придираясь к словам и, видимо, не понимая сущности речей противника. А этот вёл своё дело блистательно, с убеждением и чувством пророка, скорбящего, что его не понимают... Можно было залюбоваться и его вдохновенным лицом, и выразительными, горящими глазами, и страстными речами...
Но скоро он понял, что «метать бисер» совершенно напрасно, что и рыжий старовер, и другие, ещё более слабые оппоненты не достойны его внимания, - и он вдруг как-то сразу опал в своём проповедническом жаре и стал апатично относиться к возражениям. Рыжий в конце концов попрекнул его:
- Ты не по Евангелию говоришь...
- А ты по Евангелию?
- А ты по Евангелию?.. - и т. д., раз по пять каждый из них повторил этот укоризненный вопрос, и после того они разошлись. Уходя, рыжий пообещал назавтра «притащить гору книг», надеясь при их помощи победить противника и как бы сознаваясь тем, что сейчас он слаб и неубедителен. Немоляк ничего на это не ответил, хорошо зная, какие книги притащит старовер и как по ним будет доказывать... Для немоляка существенны были не эти отжившие книги, покрытые вековою пылью и поблёкшие от времени, а живой голос разума и совести, который ещё так слабо раздаётся на берегах Светлояра и вызывает пока не столько сочувствие, сколько недоумение. Но, судя по углублённым в раздумье лицам слушателей, расходившихся с этого круга, не одно зерно из речей немоляка упало тут на благодарную почву и даст здоровые ростки...
Такое же благотворное влияние сказывалось и в других кружках, где дебатировались не схоластические церковные вопросы, а чисто житейские, хотя и на религиозной отчасти почве.
В одном, например, кружке трактовался вопрос о разных требованиях нравственной жизни, в другом - о вреде пьянства, в третьем - об омерзительности «матерного слова» и т. п.
Особенно сильное впечатление произвёл один симпатичный седой старик, очевидно из духоборов, который так трогательно и задушевно, в живых образных картинах, восставал против жестокого обращения с животными - «нашими друзьями и помощниками...» Видимо было, как это живое слово неотразимо запечатлелось в сердцах слушателей: все расходились, оживлённо и сочувственно беседуя об услышанном и благодаря от души старика «за правду, что он молвил...» Один из слушателей сделал такой вывод:
- Скотов своих мы не милуем, а сколь часто сами бываем хуже всяких скотов!..
Всё это были новые, живые слова, начавшие лишь с недавних пор раздаваться на Светлояре. Эта свежая струя ещё чуть-чуть пробивается здесь, но будущее, конечно, за нею, а не за тою схоластическою стороною, которая и на Светлояре уже доживает свой век и готовится уступить место новым влияниям...

VIII

На той же большой поляне, где происходили прения частных кружков, в южном конце её, на склоне к долине светлоярского ручья, расположилось единственное (в этот день) мольбище старообрядцев, именно уренских беспоповцев. Тут, на их обычном с давних времён месте, под старым дубом и несколькими кустами, поставлен был ряд принесённых икон, очень старинных, иные в серебряных окладах. Перед этим своего рода иконостасом установили подсвечники и аналой с книгами, за которым стоял, читал и делал возгласы мужчина средних лет в длинной поддёвке. Подле него расположился хор скитниц, из 4–5 женщин, довольно согласно гнусивших «древлеотеческое» пение в ответ на гнусавые возгласы своего наставника. Тут же вертелись, прислуживая ему и около образов, несколько молодых скитниц, а группа постарше стояла впереди молящихся.
Среди последних были исключительно женщины, усердно выстаивавшие долгие часы продолжительной службы. Они зорко следили за всеми движениями стоявших впереди скитниц и неукоснительно следовали их примеру: словно по команде крестились, отвешивали то поясные, то земные поклоны, становились на колени и простирались по земле, затем все разом вскакивали и т. д. Это были чисто машинальные движения, преследовавшие одну цель - соблюсти «букву закона» до последней степени скрупулёзности. Под стать этим заученным, мертвенным движениям было и монотонное гнусавое чтение наставника, и деревянное пение скитниц, и одеревеневшие лица всей небольшой паствы, видимо отбывавшей самое скучное, но неотвратимое дело своей жизни...
Но вся эта сонная группа поражала своеобразностью на роскошном фоне векового дубового леса, в двух шагах от бившей ключом жизни в собравшихся вблизи кружках собеседников... И недаром один нижегородский доктор, притащивший на Светлояр огромный фотографический аппарат, собирался в компании с ветлужским доктором увековечить снимком уренскую группу молящихся старообрядцев. Но доктора потерпели полное фиаско.
С большим трудом приволокли они на гору аппарат, выбрали самую удобную позицию, установили камеру и уже собирались снимать, как вдруг заметили в толпе молящихся большой переполох. Служба оборвалась. Начётчик и ещё несколько старообрядцев подскочили к докторам и решительно запротестовали, обращаясь к нижегородцу:
- Убери свою машину!.. Мы тебе не позволим изображать нас, мы не желаем этого... Ты мешаешь нам молиться!.. Если не бросишь, мы сейчас пойдём жаловаться. Самому царю пожалуемся, пошлём телеграмму... Он разрешил нам молиться, а ты мешаешь!.. Теперь вот кровь на войне проливается, нужно молиться, каяться в грехах, а ты тут приволок свою машину... Убери сейчас!..
Как ни уговаривали доктора, что они сделают снимки лишь для себя и не пустят их в обращение, старообрядцы решительно уперлись на своём. Стала собираться толпа, также неблагосклонно отнесшаяся к затее докторов. Замелькали угрожающие жесты, послышались угрозы поломать «чёртову машину...» Доктора, разумеется, отступили и ограничились (как и наши спутницы, имевшие маленький аппарат) снимками в других местах, более невинных предметов - видов озера, ярмарки и т. п.
Один из докторов, рассказывая мне об этой стычке со староверами, очевидцем которой я не был, возмущался такою «косностью» и «варварством» протестовавших против фотографирования... Но я, признаться, ничего подобного здесь не вижу и, ставя себя на место староверов, нахожу, что и я, и всякий поступил бы, вероятно, точно так же (хотя бы и по другим, несколько иным мотивам), если бы неведомые любители вдруг захотели, не испрашивая разрешения, снять меня с моими близкими друзьями в какой-нибудь интимной нашей обстановке. Простое приличие и чувство деликатности требовали, чтобы доктора предварительно испросили согласие тех, кого хотели снимать. Вместо того они отнеслись к молящейся группе староверов как к молчаливой природе, у которой никто разрешения не спрашивает, что бы ни проделывал над нею...
Я подошёл к уренскому молению, когда вся эта история с докторами закончилась и уренцы спокойно молились. Сняв шляпу, я стал в задних рядах молящихся и долго тут стоял, никем не тревожимый, хотя соседки косо на меня посматривали и сам начётчик несколько раз оборачивался в мою сторону. Что такое они «правили» - точно не могу сказать, но похоже было на заутреню с добавлением акафистов и разных вставочных чтений, как полагается по чину монастырского устава. Очевидцы говорили, что служба уренцев тянулась часов пять и закончилась в глубокие сумерки.
Это была единственная крупная группа (до 50 человек) открыто, с полным «оказательством», молившихся старообрядцев. А прежде, говорят, такие моления «на горах» попадались «на каждом шагу, под каждым деревом»... Теперь мало молятся, но больше рассуждают о вере.
Уренские скитницы, покончив службу, не стали отдыхать, а сразу занялись другим делом: отойдя от своего алтаря немного в сторону, уселись кружком на траве и затянули нескончаемое пение каких-то стихов о «пресветлом озере Светлояре и о чудном граде великом Китеже»… Одна певчая следила по рукописной книге за пением и вела его, а остальные ей подтягивали. Пение было монотонное, в унисон, но чуточку поживее, чем во время службы, да и посодержательнее. Группа слабо освещалась колеблющимся пламенем нескольких восковых свечей, перебегавшим по утомлённым лицам певиц, тогда как стоявшая вокруг толпа слушателей оставалась в полной тени.
Пение вдруг оборвалось. Какая-то старуха из скитниц властным голосом заметила «уставщице», ведшей по рукописи пение, что они «не так поют» - что-то «пропустили». Та заметалась, стала оправдываться, перелистовала рукопись и должна была сознаться в пропуске, не знаю уж - вольном или невольном… Старуха досадливо крякнула на такое нарушение «чина» и велела спеть пропущенное.
В другом соседнем кружке, также состоявшем из женщин, одна из них читала при свете восковой свечи по рукописи известное «Сказание о граде великом Китеже».
Таким образом, хранительницами древних старообрядческих заветов на Светлояре оказываются преимущественно женщины, не смущающиеся ни вторжением «никошан», ни ярмарочной сутолокой, ни другими новыми явлениями светлоярской жизни. Но и женская охрана этих заветов в дни светлоярских праздников с каждым годом становится всё слабее - и в качественном, и в количественном отношении.

IX

Один из старых заветов, предъявляемых на Светлояре к «людям древляго благочестия», рекомендует им оригинальный приём для того, чтобы войти в сношения с невидимым градом Китежем, живущим на дне озера: они должны прилепить к щепочкам зажжённые восковые свечи и пустить их на озеро. В Китеже-де заметят эту иллюминацию и «обрадуются зело», что православные на земле ещё сохранились и не забыли китежан…
Такое объяснение светлоярских огней дал мне один ветхий старик (существуют и другие версии), которого я встретил поздним вечером в лесу около большой поляны. Он сидел на гребне горы и восхищался действительно живописной картиной: далеко внизу мелькали сквозь листву деревьев маленькие огоньки, медленно колыхавшиеся по зеркальной поверхности озера, сосредоточиваясь у южного берега (около ярмарки).
Но огоньков было очень немного - не более сотни, и старичок сетовал, что с каждым годом их становится меньше и меньше, и он помнил, как в былое время огоньки, по его словам, плавали по всему озеру, от края до края: «Столько их бывало, как божьих звёздочек на небе…»
Другая полоса редких огоньков тянулась по берегам почти круглого озера: это также исполнялся светлоярский завет - обойти озеро три раза с зажжённой свечой в руках.
Простившись с седеньким старичком, как-то по-детски охавшим об упадке «древляго благочестия», я спустился с горы и хотел обойти озеро, но дошёл только до «святого ключа» (колодец на береговой тропе, с отличной водой) и должен был отказаться от своего намерения. Дальше шла болотистая низина, и в других пунктах берега попадались топкие места, ещё более размякшие после недавних дождей, да и остальные берега были покрыты страшно росистой травой.
А между тем находились охотницы, совершавшие «для ради спасения души» такой подвиг: они на коленях проползали три раза вокруг озера по такой мокроте и грязи, то есть делали в этом неудобном положении до десяти вёрст!..
Одна такая несчастная старуха, добровольно взявшаяся за этот подвиг, страшно измученная, еле дышавшая, загрязнившаяся и оборвавшаяся, попалась на глаза вышеупомянутому нижегородскому доктору, имевшему стычку с уренцами. Почтенный доктор в первый раз очутился на Светлояре, всем восхищался, всё его интересовало, трогало, но постоянно попадал впросак и натыкался на разные истории, которым не предвиделось конца…
Увидев измождённую старуху, доктор - не знаю, что вообразил себе, - по профессиональному человеколюбию бросился помогать страждущей, собираясь уже поднять её на ноги. Старуха окрысилась и сердито закричала:
- Не тронь! Я тебе не мешаю, и ты мне не мешай…
- Видно, бабушка, много нагрешила… - не сдержался доктор.
- Считай, батюшка, свои грехи, а мои нечего, - отозвалась старуха и поползла дальше.
Попадались немногие купавшиеся в озере (с берегов оно мелкое и зарастает травою) тоже по завету отцов - «для омовения грехов». Впрочем, отцы и матери предпочитают возлагать эту обязанность на ребят обоего пола, до грудных младенцев включительно.
И тут злополучный доктор налетел на историю. Он напустился на одну молодую мать, купавшую годовалого ребёнка в холодной воде озера, когда солнце уже зашло и в воздухе повеяло прохладой. Женщина, со своей стороны, набросилась на доктора, заявляя, что он «суется не в свои дела», и доказывая, что «в святой воде» простудиться нельзя…
Злоключения доктора кончились тем, что он «очень выгодно» купил на ярмарке за два рубля «старинную рукопись», за которую сам торговец требовал только восемь рублей. Рукопись оказалась новейшим списком (половины прошлого века, если не новее) известнейшего «Сказания» о Светлояре и Китеже…
Когда я возвращался в двенадцать часов ночи с горы, где происходили прения, весь скат к озеру был усеян телами спящих и дремлющих, улегшихся тут по традиции, как располагались их деды и прадеды. Но последние приходили сюда не спать и дремать, а бодрствовать в ночь на 28 июня в ожидании вестей из града Китежа - звона его колоколов и пения его иноков… Теперь же крайне редки были бодрствующие группы: кое-где они попадались в тиши, подальше от народа, и шёпотом вели божественные беседы, или слушали сказания о Китеже, выученные многими наизусть, или другие поучительные истории из цикла старообрядческих легенд. Эти немногие группы состояли больше из староверов, редко из православных; большинство которых предпочитало мирно почивать по соседству с Китежем, собираясь с силами на завтрашний престольный праздник и ярмарку в селе Владимирском.
На большой поляне прения прекратились около полуночи, но моление уренцев возобновилось и тянулось до рассвета.
Раньше приходилось слышать, будто светлоярские ночи стали превращаться в недавнее время в «Ярилины ночи» с их разгулом и развратом. Но очевидцы, посещавшие Светлояр в последние годы, решительно это отвергают, и я охотно к ним присоединяюсь, по крайней мере относительно ночи на 23 июня, когда решительно нигде нельзя было встретить никаких безобразий, кроме «пикников» уездной знати. Простой же народ вёл себя безукоризненно, подавая тем отличный пример местной «аристократии» и «интеллигенции», к сожалению, ему не следовавшей…
Может быть, в следующие дни, под влиянием престольного праздника, сопровождающегося обязательным пьянством всего села и его гостей, и вследствие ярмарочного разгула, на светлоярских берегах толпа становится несколько разнузданнее и пьянее. Но 22 июня и в ночь на 23 е, то есть в самые уважаемые часы на Светлояре, ни разнузданности, ни пьянства не встречалось. В лесу за большой поляной иногда попадались отдалённые парочки, но и они торопились уходить подальше от центра сборищ и никому не мешали, составляя редкие исключения.

Х

Около полуночи я вернулся к нашему стану, где застал чаепитие. У фельдшера, приехавшего с докторами, нашёлся самовар, за которым хозяйничали наши спутницы. Кучера разложили костёр, где грелись и мы, и все, кто хотел из проходящих. Ночь была очень холодная, и желавших погреться являлось немало. Все без церемоний подходили к нашему и другим кострам, присаживались на корточки, не спрашивая ничьего позволения, и грелись, сколько хотели. Некоторые укладывались подле чужих костров и дремали, а иные засыпали под шумный говор чаевавших и кутивших кружков «чистой публики».
Эта патриархальная простота производила очень милое впечатление своею беспритязательностью, но я искренне пожалел тех крестьян, которые не дремали и не спали у наших костров, а подходили с намерением и погреться, и послушать - «о чём говорят господа». Увы! Лучше бы они не подходили: ничего серьёзного и поучительного не было в речах «господ», собравшихся покутить у Китежа, а неприличного и даже возмутительного было немало…
Кружки «чистой публики» вели себя чересчур нараспашку, нисколько не скрывая, что приехали сюда только для того, чтобы весело провести время и покутить. Там шло разливанное море: слышались и крики, и взрывы пьяного хохота, и отрывки несвязных речей сомнительного достоинства, иногда на скверном нижегородско французском жаргоне. Там относились с кондачка и к Светлояру, и ко всем сложным явлениям светлоярской жизни, заслуживающим самого серьёзного внимания. Прокисшие «сливки» местного общества неприлично шутили над всею светлоярскою обстановкою и над простым народом, собравшимся здесь далеко не для шуток.
Ещё днём в разных пунктах Светлояра приходилось натыкаться на эти группы безвкусно и аляповато разряженных дам и кавалеров, везде сновавших без толку, со своими некрасивыми ужимочками, хохотом и беспардонным отношением ко всему окружающему. Модные шляпки некоторых уездных дам и девиц - эти нелепые аршинные колёса, на всяком месте поражавшие своим безвкусием, - здесь, в светлоярской обстановке, были просто возмутительны. Не менее отличались костюмами и уездные кавалеры.
Особенно поражал один из ветлужских земских начальников - необычайной толщины молодой человек с бабьим лицом и брюхом беременной женщины, догадавшийся нарядиться в чесунчовую рубаху, плотно облегавшую его противные жирные формы. И когда такое смехотворное «бебе» появлялось на горах Светлояра в компании нелепых дамских шляп «колесом», среди строгих, тёмных, по большей части, костюмов народа, получалось впечатление чего-то нелепого, комедийного, анекдотического… А когда такое великовозрастное «бебе» начинало своим сладеньким и сюсюкающим бабьим голоском «занимать» своих дам пошлыми шуточками над окружающим, становилось и совестно за них, и жалко их, и больно за народ, выделивший из себя и такие «сливки»…
Когда ночью они все собрались в одном месте и обнаружили откровенно, ради какого «своего дела» они сюда понаехали с разных концов соседних уездов, когда они бесцеремонно стали кутить «на всём честном народе», собравшемся сюда для других, совершенно серьёзных целей, - картина получалась поистине отвратительная и дикая…
Таким, чисто варварским неуважением к месту религиозных сборищ народа может заражаться только некультурное русское общество… Как бы ни были наивны и примитивны здесь проявления народной религиозной жизни, но раз народ не получает другой здоровой пищи от своих представителей и руководителей, последние не вправе относиться с презрением к тому, чем живёт народная душа, бродящая в потёмках.
Самый обширный кружок составляла группа «временных статистиков», работавших это лето в соседних земствах. На Светлояр собралось их «отдохнуть» от статистических работ до тридцати человек. Это была самая шумная, даже буйная, и самая пьяная группа… Состояла она, к удивлению, из студентов разных цветов и погон, семинаристов и т. п.
Часть этого кружка (кажется, семинаристы) устроила пение из светского репертуара, словно нарочно выбрав место по соседству с часовней, то есть поближе к толпам дремавших и бодрствовавших «на горах» богомольцев… Это было уже чистое издевательство над народом, и народ запротестовал и заставил безобразников прекратить пение.
Затем произошла какая-то пьяная свалка между кучерами, с требованием урядника, протокола… В свалку почему-то встряли взвинченные винными парами «временные статистики», с кем-то сцепились и долго орали, потрясая воздух и тонкими юридическими терминами, и крупною нецензурною бранью…
Словом, вышло нехорошо… И совестно становилось за всё это безобразие и перед чинными толпами народа с серьёзными думами на лицах, и перед тихими водами Светлояра, этой вековой народной святыни, и перед тихо мерцавшими на небе миллиардами чистых звёзд…
Костёр наш потухал, и около него подрёмывали и наши спутницы, и случайно набредшие на тепло путники. Я бодрствовал, перебирая все пережитые за день светлоярские впечатления.
В соседних кружках - и «временных статистиков», и толстомясого, брюхатого «бебе», и других - постепенно всё утихло и успокоилось. Временами только срывались кони с привязей и убегали, чуть не налетая на наш стан, будя и пугая дремавших. Но скоро и кони успокоились, и всё затихло в предрассветной тишине.
Тихо было и на озере, и на берегах его, и «на горах». Везде почти дремал народ… И мысли невольно неслись к его духовной дремоте, к его богатым, нетронутым силам, которые или дремлют также, или тратятся бесплодно на толчение воды, да на усилия открыть давно отпертые двери…
Когда же он проснётся, и когда найдёт разумный выход для своих титанических сил?.. Светлояр молчал и не давал ответа… Да и кто его даст?!
А воображение рисовало картины нового, в недалёком грядущем, Светлояра, когда народ так же будет здесь собираться по традиции, но не для дебатов об антихристах и прочей дребедени, а для обсуждения и своих жизненных дел, и высших запросов жизни. Это будет вольное и свободное народное вече, собирающееся по своей инициативе и надобности, без протоколов и иной мертвящей формалистики. Какие живые речи польются тогда у свободного культурного народа на горах светлоярских, освободившихся от всяких наростов схоластики и казуистики… Какая сила и правда почуются тогда в этих свободных речах на вольном просторе светлоярского веча!..