Глава 28. Необычное супружество

В Гренадерских казармах (ныне Петроградская набережная, 44) уже приготовились к приезду молодоженов. Им были выделены две комнаты в просторной пятикомнатной офицерской квартире Франца Кублицкого-Пиоттуха, отчима поэта. В одной из комнат, длинной и узкой, с высоким окном, располагался кабинет Блока, а вторая была отведена под спальню. Мебель была в основном бекетовская, из прежней ректорской квартиры профессора Бекетова. Для того чтобы попасть в комнаты, гостям приходилось проходить мимо часового. 

В первую брачную ночь Александр объяснил своей молодой жене, что физической близости между ними не будет и ушел спать в другую комнату. Любовь недоумевала, понимая, что происходит что-то странное и непонятное. Но Александр не отступал и каждый день разъяснял ей, что он будет любить ее возвышенной платонической любовью, боготворить ее, а для интимных отношений будут у него совсем другие женщины. А на вопрос Любови:
- А как же я? - он отвечал:
- И у тебя будут другие мужчины!

Молодой муж убеждал Любовь в том, что "нам и не надо физической близости, что это "астартизм“, "темное" и Бог знает еще что. Когда я ему говорила о том, что я-то люблю весь этот еще неведомый мне мир, что я хочу его - опять теории: такие отношения не могут быть длительны, все равно он неизбежно уйдет от меня к другим. А я? “И ты так же". Это приводило меня в отчаяние! Отвергнута, не будучи еще женой, на корню убита основная вера всякой полюбившей впервые девушки в незыблемость, единственность".

Из-за этого их брак долгое время оставался платоническим, что вызывало горькое разочарование у Любови Дмитриевны. Блок же заявлял: «Но меня оправдывает продолжительная глубокая вера в вас, как в земное воплощение пречистой девы…».
На что Любовь возражала: - «Я живой человек, и хочу им быть, хотя бы со всеми недостатками… Милый мой, ненаглядный! Не надо и в письмах целовать мои ноги и платье! Целуй в губы долго и горячо!..»

Отношения в семье стали напряженными, начались конфликты. В начале ноября 1903 года М. Бекетова записывает в своем дневнике о взаимоотношениях молодых супругов: "Были сомнения и страхи,... но потом – опять пошли сомнения и страхи. Она несомненно его любит, но ее «вечная женственность», по-видимому, чисто внешняя. Нет ни кротости, ни терпения, ни тишины, ни способности жертвовать. Лень, своенравие, упрямство, неласковость, – Аля прибавляет – скудость и заурядность... При всем том она очень умна, хоть совсем не развита, очень способна, хотя ничем не интересуется, очаровательна, хотя почти некрасива, правдива, прямодушна и сознает свои недостатки... Он – уже утомленный и страстью, и ухаживаньем за ней, и ее причудами, и непривычными условиями жизни, и, наконец, темнотой. Она свежа, как нежнейший цветок, он бледен и худ. Опять стал писать стихи, одно время заброшенные, а науками не занимается. Трудно судить, насколько можно на нее влиять". 

Люба сильно переживала свое странное состояние непорочности, но через какое-то время все, так страстно ей желаемое, произошло "как по-писаному". Где-то через год или более после свадьбы "неожиданно для Саши и со "злым умыслом" моим произошло то, что должно было произойти - это уже осенью 1904 года. С тех пор установились редкие, краткие, по-мужски эгоистические встречи. Неведение мое было прежнее, загадка не разгадана и бороться я не умела, считая свою пассивность неизбежной. К весне 1906 года и это немногое прекратилось..."

"Той весной, вижу, когда теперь оглядываюсь, я была брошена на произвол всякого, кто стал бы за мной упорно ухаживать".

Положение молодой супруги было нелегким. Даже свою мать Блок не посвящал во все тайны их своеобразного супружества и она постоянно доставала молодую жену вопросами и подозрениями о ее возможной беременности.

Впрочем, такого рода брачные отношения были не редкостью в те странные декадентские времена. Подобный брак был у другой известной творческой пары - у друзей Блока писателя Дмитрия Мережковского и поэтессы Зинаиды Гиппиус. Как известно, эта знаменитая пара Мережковский-Гиппиус прожила вместе 52 года. Они были очень схожи по увлечениям, и духовная связь для них была превыше всего. При этом многие близкие этой семье люди полагали, что в плотские отношения супруги никогда не вступали, имея связи на стороне. И если Мережковский относился к увлечениям супруги снисходительно, то она ревновала писателя к его подругам. Вступая в брак, Мережковский и Гиппиус заключили уникальное соглашение. Они договорились о нескольких принципах, которые многим их современникам казались странными и даже шокирующими. Во-первых, они решили не заводить детей. Во-вторых, они обязались никогда не ограничивать творческие и интеллектуальные устремления друг друга. И наконец, они организовали свой быт таким образом, что каждый из них имел максимум личного пространства.

Аналогичных взглядов придерживалась и сестра Зинаиды Гиппиус известная художница Татьяна Гиппиус, которая была убеждённой и активной противницей обычного брака и защитницей духовно насыщенных отношений, в которых могла бы выявиться «тайна» душ.

То же проповедовал и кумир Блока Владимир Соловьев: поклонение прекрасной даме царице мудрости Софии, подразумевало возвышенные платонические отношения без физической близости.

Внешне их жизнь проходила как и прежде- у него занятия в университете, а у нее- курсы. Блок пишет много стихов в это время. В 1903 году в московском издательстве "Скорпион" вышел сборник московского главаря символизма Валерия Брюсова (1873-1924 гг.) «Urbi et Orbi» (Граду и миру). Этим заглавием поэт хотел сказать, что обращается не только к узкому кругу единомышленников («граду»), но и ко всему читающему миру («миру»). В сборник вошли разные по жанру произведения: элегия «Женщине», баллада «Раб», сонеты, поэмы, оды и послания. Критики отмечали, что теперь в лирике Брюсова окончательно утвердился четырёхстопный ямб, а сам поэт выработал торжественно-приподнятый, звучный стих, близкий к ораторской речи. Эта книга сразу стал большим событием в литературной жизни, она поражала своей смелостью, виртуозностью поэтической техники: открыла новые страны, дотоле не завоеванные поэзией. Блок долгое время находился под обаянием, почти гипнозом этой властной и грузной книги. "Я едва выкарабкиваюсь из-под тяжести его стихов, - пишет он Сергею Соловьеву. - Брюсов мучает меня приблизительно с твоего отъезда... Читать его стихи вслух в последнее время для меня крайне затруднительно, вследствие горловых спазм. Приблизительно, как при чтении пушкинского "Арион" или "Ненастный день потух"... Впрочем, надо полагать, что скоро сам напишу стихи, которые все окажутся дубликатами Брюсова". В ту эпоху Брюсов, действительно, был "великим магом" стиха, революционизировавшим русскую поэтику, обогатившим ее введением новых размеров и ритмов и расширившим ее пределы почти безгранично.

Блок написал автору "Urbi et Orbi" восторженное письмо:
   "Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич!
Каждый вечер я читаю "Urbi et Orbi". Так как в эту минуту одно из таких навечерий, я, несмотря на всю мою сдержанность, не могу вовсе умолкнуть. Что же вы еще сделаете после этого? Ничего или? У меня в голове груда стихов, но этих я никогда не предполагал возможными. То, что вам известно, не знаю, доступно ли кому-нибудь еще и скоро ли будет доступно. Несмотря на всю излишность этого письма, я умолкаю только теперь".
В "Urbi et Orbi" поэт нашел стихотворение, посвященное "Младшим", с эпиграфом: "Там жду я Прекрасной Дамы. А. Блок". В нем с трогательной откровенностью Брюсов признается, что ему очень хотелось бы проникнуть в чертог, где "младшие" пируют с Прекрасной Дамой, но он бессилен это сделать. Вот первая строфа:
   
   Они Ее видят. Они Ее слышат.
   С невестой жених в озаренном дворце!
   Светильники тихое пламя колышат,
   И отсветы радостно блещут в венце...
   
   Там, там, за дверьми -- ликование свадьбы,
   В дворце озаренном с невестой жених!
   Железные болты сломать бы, сорвать бы!
   Но пальцы бессильны и голос мой тих.
   
Блок слышал звуки мира, мелодию Мировой Души - Брюсов видел плоть земли, ее пластику, формы, краски. Первый был музыкант, второй - живописец и скульптор. Брюсова сердило, что он не может "воспарить" в лазурь. Блок, утомленный разноцветными туманами, жаждал "воплотиться" и стать более земным. Но главное, Брюсов открыл Блоку темную поэзию современного города. И эта тема навсегда вошла в лирику Блока. Но городскую тему Блок трактовал по-своему, если у Брюсова город — это пространство воли, энергии и культурного вызова, то у Блока городской мир часто обретает трагический оттенок.

Блок посещал Литературный кружок приват-доцента Б. Никольского, который собирался в большой аудитории - jeu de paume Петербургского университета. Заседания происходили за длинным столом, освещенным несколькими зелеными лампами; выступали поэты: Блок, Кондратьев, Леонид Семенов и другие. У Блока были враги и поклонники. Один студент предлагал прочесть реферат "О музыке в стихах Блока и Бальмонта"; другой студент готовил доклад против "декадентов". Один из участников кружка вспоминает: "Я слышал Блока, ничего не понял, но был сразу и навсегда, как все, очарован внутренней музыкой блоковского чтения... Кто слышал Блока, тому нельзя слушать его стихи в другом чтении". Поэт Сергей Городецкий пишет о своих встречах с Блоком в Университете: "Он ходил в аккуратном студенческом сюртуке, всегда застегнутом, воротник был светло-синий (мода была на темные), волосы вились, как нимб, вокруг его аполлоновского лба, и весь он был чистый, светлый, я бы сказал изолированный".