Резонанс покоя в стеклянной тишине Глава 3

Зона стеклянной тишины

Ангар дышал холодом. Зима на Урале не церемонилась: мороз пробирался сквозь металлические стены, и конденсат замерзал на ресницах. Глеб и его команда собрали экспериментальный прототип изделия. Он был неуклюж и похож на гигантскую черепаху — бронированный купол с фазированной решёткой излучателей и выдвижными лазерными башнями. Внутри, в криостатах, гудели сверхпроводящие катушки, хранящие чудовищную энергию, готовую выплеснуться за одну миллиардную долю секунды.

Лена устроила в углу ангара «медицинский пункт» — раскладушку, столик с чаем и аптечку. На самом деле она лечила не столько простуду инженеров, сколько души. Работа над оружием, даже оборонительным, ломает людей изнутри. Не всех, но медики такой эффект наблюдают. Молодой лейтенант-программист Витя однажды спросил у неё: «Доктор, мы делаем эту штуку, чтобы убивать чужих? Или чтобы спасать своих?» Лена помолчала, а потом ответила: «Мы делаем, чтобы спасать. Потому что каждый сбитый дрон — это не сожжённый дом и не покалеченный ребёнок. Тишина — это форма жизни». Эта «штука» не убивает людей. Она не даёт убивать. Витя кивнул, но в глазах его осталась тень. Похоже, полного понимания у него не появилось — разработка была строго засекречена.

Глеб в это время бился над последним рубежом: избирательностью воздействия. Проклятая плазма норовила задеть всё подряд — птиц, пролетающие самолётики и дроны метеослужбы, даже спутники на орбите (теоретически). Он ввёл лазерную подсветку целей, а Лена предложила наносить на технику своих войск специальный гель, который под ультрафиолетом даёт уникальный спектр. «Как родинка, по которой мать узнает ребёнка в первые дни его жизни», — пошутила она. Технологию назвали «Матрёшка-М», и она работала.

Испытания на полигоне назначили на конец февраля. В степи выстроили макеты зданий, разместили там различное оборудование и расставили старые танки и БТР с нанесёнными метками «свой». Снег лежал ослепительно белый, и морозный воздух звенел. Глеб стоял в бункере управления и смотрел на экраны. Лена была рядом, сжимая его локоть.

Первая волна — пятьдесят дронов-камикадзе разных типов — зашла с востока, на бреющем полёте. Оператор доложил: «Цели в зоне. Включение через три, две, одну…» Никакого грома. Только экраны на мгновение мигнули, а в небе над полигоном возникло едва заметное марево — словно горячий воздух над асфальтом. Купол радиусом пятнадцать километров накрыл территорию. Дроны, все до единого, перестали маневрировать, потеряли скорость и, кувыркаясь, попадали в снег. Тишина. Было слышно, как в бункере скрипнул чей-то сапог. Результат был одновременно ожидаемым и неожиданным. Положить в снег сто процентов дронов-мишеней — это более чем ожидалось.

Генерал с лицом-картой откинулся на спинку стула и выдохнул: «Мать честная… стеклянная тишина». Так и родилось неофициальное название установки — «Стеклянный щит».

Вторую волну запустили с разных высот и азимутов одновременно — дроны выныривали из-за сугробов и лесопосадок, пикировали со стороны слепящего полуденного солнца, как настоящая атака. Но испытание усложнили: в общем рое шли три аппарата с нанесённой флуоресцентной меткой «свой». В бункере управления повисла та особенная тишина, когда даже генералы перестают дышать. Глеб вцепился в край пульта так, что побелели костяшки, а Лена стояла за его спиной, сжимая в кулаке амулет — какую-то наивную стеклянную бусину на нитке, которую носила с собой ещё с института. Система отработала безупречно, даже красиво: помеченные дроны прошли сквозь невидимый заслон, даже не дрогнув, а чужие вспыхивали и осыпались в снег один за другим — без взрывов, просто теряя управление и кувыркаясь вниз, словно подбитые птицы. Кто-то из молодых офицеров, похоже, это был тот самый Виктор, не сдержался и тихо выдохнул: «Красота…» — и тут же осёкся под взглядом начальства. Один вражеский аппарат всё же прорвался, нырнув почти к самой земле, замер прямо напротив смотрового окна, повисел секунду, прежде чем рухнуть, — но лишь потому, что его батарея оказалась не литиевой, а примитивной, самодельной, на конденсаторах. Глеб почувствовал укол почти детской обиды — как будто этот дрон-гадёныш лично его обманул, — но тут же схватил блокнот и записал размашистым почерком: «Учитывать альтернативные источники питания». Лена, заглянув через плечо, молча положила ему на ладонь конфету — их ритуал ещё с подвальных времён: сладкое после каждой внештатной ситуации. И всё же результат превзошёл самые смелые ожидания. За три дня полигонных стрельб «Заслон» отразил сто процентов литий-содержащих целей. А вечером, сидя на ящике из-под оборудования, Глеб вдруг улыбнулся и сказал в пространство: «Сто процентов… Слышишь, Бублик?» Но Бублик, дремавший на коленях у Лены, только дёрнул ухом — котов не впечатлишь статистикой.

Вечером после испытаний Глеб вышел из бункера в поле, под звёзды. Лена нашла его сидящим на перевёрнутом ящике. «Ты чего?» — спросила она. «Я думаю о тех, кто управлял этими дронами. Они ведь сидели в тёплых штабах, пили чай и нажимали кнопки. Всё шло, как обычно. И вдруг, казалось бы, из ничего их птички просто упали. Каково им? Наверное, им показалось, что мир сломался». Лена села рядом, обняла его: «Мир сломался давно, Глеб. А ты его немножко починил. Не бери на себя ответственность за них. Ты вернул тишину тем, кто не может себя защитить». Дроны врага всё чаще ищут гражданские цели и поражают их. Уничтожать эти дроны — вот задача, которую мы решаем.

В ту ночь они долго разговаривали о природе зла и о том, что любая защита — это лишь временная мера. «Физика не терпит абсолютов, — говорил Глеб. — Найдут противодействие. Начнут ставить экранированные батареи, перейдут на другие частоты. Нам нужно будет обновлять алгоритмы, искать новые решения, быть на шаг впереди». «Значит, ты всегда будешь нужен», — улыбнулась Лена. И впервые за долгие месяцы он улыбнулся в ответ не как учёный, а как муж, которого любят.

После полигона начался бешеный этап подготовки пробной серии. Конструкторы перерабатывали установку в мобильный вариант — убрали всё лишнее и разместили её на трёхосном шасси, с возможностью быстрого свёртывания и маскировки. Параллельно шла работа над конструкторской документацией, и вот тут Глеб впервые столкнулся с настоящей бюрократической машиной. Сотни согласований, виз, требований доказать «экономическую эффективность». Лена взяла на себя роль буфера: она читала его письма, отвечала на звонки и мягко выпроваживала из их временного жилья назойливых проверяющих. «Ты — гений, — говорила она, — а я — твой секретарь и медсестра. Вместе мы — идеальная пара для спасения мира».