О себе

         А как это вышло, что мы с вами до сих пор незнакомы?  Неужели? Давайте, я расскажу вам немножечко  о себе.  А вы послушайте.


               

                Глава   первая.  Неожиданное предложение

      У каждой истории есть  своя  предыстория. Я говорю о дружеском сотрудничестве с немецким поэтом Ирой Свенхаген.  Уже  более двух десятков лет я  переписываюсь  с ней.  Это скромный человек, и недавно  я узнал то, о чем давно догадывался, -  что  она большой ученый, искусствовед. Что меня удивляет, мы переписываемся по-русски.  Я  знаю ее как хорошего поэта, стихи ее я люблю, они интересны, но с моими   познаниями в немецком их трудно  переводить.   Я не профессионал с хорошим знанием  тонкостей языка, но тем более интересно о них думать. Не стоит вас в этом убеждать,  любитель я,  аматер.  Мне лестно быть  в известной степени  тоже  соавтором. Так же мучительно ищу слово и рад великому и могучему русскому языку,  когда  нахожу в нем точное созвучие. Я стараюсь убедить  вас, что слово не воробей в клетке,  это синица на ладони. Лети, маленький комочек счастья!  По крайней мере, радуюсь  не  меньше,  чем автор,   стихотворение написавший. Я благодарен ей за идею  и намерен  ее  осуществить. Но у  меня свой путь, свои стихи и рассказы.
 
     Мы с ней  заговорили о том, для кого мы пишем. Я сказал, что для земляков. Их исстари зовут гамаюнами.  Гамаюн,  сказал я ей, это вещая птица с   красивым голосом.
    Она спросила, а знают ли они об этом.  Я был  в тупике. Я ведь не спрашиваю своих друзей, знают ли они меня. Не спрашиваю я незнакомых читателей, гамаюны ли они. Читают ли мои  стихи.  Знать и вникать в суть - далеко не одно и то же.

      Коль они здесь, читают.  И я внял  ее совету, написать  о себе. Разложить мелкие камешки, образующие мозаику жизни. Надо постараться, чтобы люди увидели все полотно сразу. Скажу, что люблю музыку, но не певец,  не исполнитель.  Стихи пишу, значит, вроде и гамаюн.  Далеко, в Германии,   есть мои поэты, созвучные мне - Авцен, Кнейб, и она, Ира Свенхаген.  Различаю их голоса. Привет вам,   други  мои...
               
Перед вами моя биография, дорога длиною в восемьдесят лет.

Есть уголок, где довелось родиться,
Где синим лесом занят косогор,
Вот это место есть моя столица,
Одна из главных жизненных опор

      Я родился в городе Михайловске,   Свердловской  области и пишу  этот рассказ для вас, своих земляков. Привет,  мои  соплеменники! Прежде чем более  или менее  полно  рассказать о себе, я вспомню более или менее кратко   дорогие мне места.

         Итак,   Михайловск.  Недалеко от него  две реки - Уфа и  Серга.  Первая довольно известна тем, что ее уральские воды  попадают через Белую, Каму, Волгу    в  Каспийское  море, вторая тем, что    она сама впадает в Уфу, и  ее струи  тоже добираются  до Каспия. 
       То есть, уже  в прошлые времена был прямой водный путь на Нижегородскую ярмарку. И выход в Европу. А значит, уже тогда наше место не было мраком  и  захолустьем. Завод более двухсот лет назад был основан на средства московского купца Михаила Губина и в честь его и был назван Михайловским.  И место тоже назвали Михайловским заводом.  Потом  он стал городом местного  значения. Здесь двести лет  назад народились особой стати люди, гамаюны.
        Слушая старую речь, наслаждаясь ею, я выделяю особые слова, которые не увидишь в книжках. На мое счастье   еще в девятом классе мне попался четырехтомный труд Владимира Ивановича Даля, который мне многое дал,  когда я начал писать  свое видение того, кто такие мы. Московские,  владимирские, орловские, нижегородские слова с детства были мне понятны и близки,  они родные. Они были еще живы, старики ими владели, и невольная  вина радио и телевидения,  что они ушли из привычного обихода. Ослабел язык. Мы Русь, мы мир, мы народ, мы птицы певчие, мы гамаюны...
     Сейчас здесь  из алюминиевых слитков прокатывают тончайшую алюминиевую фольгу. А кто бережет местную речь? Кажется, мало что в ней  меняется, а говорят теперь  иначе. Раньше, пусть это спорно,  говорили своебычно, с интонацией песенной, наивно и мягко,  ласково. Свой быт в речи сохраняли.  Голубчик мой, или так, ну и балабол ты, такие слова разве теперь услышишь?  Я их слышал от деда, когда бывал в доме у друга своего,  Виктора Бараковских.
 
        В городе нашем помнят двух людей, имена которых связаны с литературным творчеством. Понятно, это не профессиональные  писатели, но только излишне требовательный читатель  может сказать о пишущем человеке, ты  не писатель.  Настоящий, де,  должен жить в столице и  пробиваться  на литературные заработки. А эти так,   пусть пишут, бумагу марают.

         Назову их, двух писателей, которые местные. Алексей Певцов  и  Валентин Мешавкин. Со вторым  был знаком лично.  Третьим в этом списке возможно когда-нибудь окажусь я. Льщу себя надеждой. Дай бог, не скоро.

         Конечно, это так, и я не лишен некоторых амбиций. Я пишу, чтобы читали. Тонких моих книжек всего две. Я не гоняюсь за рекордами.  Пусть у поэта выйдет одна такая серенькая книжка, неведомо из какой типографии мизерным тиражом.  Она может оказаться достойной читательского внимания. Судьба ее однозначно проста. Будет пылиться  на полке у кого-то, он предпочтет прочесть другого автора,  -  и будет прав, - Пушкина, Толстого, Тургенева, Гоголя, Мамина-Сибиряка и далее по памяти. Нет, скажет, глубины, чувства времени, Автор плавает по поверхности. И не тонет, этакий...
            
          Тут можно бы сказать о своих стихах. Самые старые еще молоды. Им чуть побольше, чем  полусотня лет. Но они блещут молодостью, нескромно вам скажу. В молодые годы написаны.
Стихи пишу и сейчас. Стихи мои и проза живут в интернете. В них, наконец, появляется мудрость. А я люблю все же те, молодые

Все небо в яблоках и сливах,
С лугов медовый льется дух,
А я – мальчишка шаловливый,
И до чего горячий, ух!

Я от задора словно пьяный, –
Куда бы деть с небес луну! –
Девчонке со щеки румяной
Возьму,  и  родинку смахну!

Как будто маленькая пчелка
– Так вот откуда этот мед! –
Взлетит с божественного шелка
И каплю меда унесет…

Мы говорили, говорили,
Все ни о чем, все ни о чем…
И чтобы мы поближе были,
Я прижимался к ней плечом.

 
  Раз уж пришлось говорить об этом. Есть еще одна река, Кыл. Он  тоже впадает в пруд, сливается с Сергою  и через него тоже идет дорога в море. Имена  рек  остаются в памяти народной, имена писателей и поэтов, даже при большом тираже книг,  не всегда. Как стать рекой, не знает никто. Она течет себе, Уфа, Серга, Кыл. Далеко, далёко... Вот так бы со стихами...

       Конечно, мои книги есть в местном  краеведческом музее. И есть большое число читателей в интернете. Которые читают старое и ждут новое. Нет отличия современного пишущего человека от безвестных писателей прошлого.   Они  пишут   и живут в современности, рядом с вами. Поверьте, хороших и очень хороших людей хватает, и я рад этому. Вот живет хороший плотник, вот это жестянщик-кровельщик, а этот вот ходит на рыбалку, а вот тот, кудлатый, пишет стихи, а вот этот  вообще пишет прозу. Он тоже делает трудную  работу. И не говорите, что он не Пушкин и не Лев Толстой. Он, поверьте,  знает это и пишет для вас, дорогие мои. В  расчете на то, что прочитав, поймете и оцените. Ну, и для других тоже
   Так  вот, надеюсь, я буду третий, дорогие земляки. Добро пожаловать на Стихи.ру и Проза.ру.
Первая книжка моих стихов называется Светлые Ключи, а вторая прямо своим заглавием дает совет: Читай. А проще зайти сюда, в Интернет.  Здесь есть всё.
               

                ***   

     Итак, передо мной пустой экран, мне восемьдесят лет, в таком возрасте многие пишут свою биографию, и вроде мне не зазорно попробовать сделать нечто подобное.  Появляется заголовок новой главы.



                Глава вторая. Длинные детские годы.

         С чего начать? Не со своего дома, с рабочего поселка, а со времени, когда  со мной   это произошло,  когда  лежу в зыбке  с соской во рту и жду с работы маму.

        Едва закончилась война, все работают. Восстанавливается после войны  Урал, гудит страна, тут уж не до меня.  Не философ я, не ученый,  не министр, вообще никто. Мне и не быть ими. Выжить, и то уже хорошо.
     Основания для сомнений в моем будущем были. Родился, буду расти а нищете,  в дому, как говорят, шаром покати.  Так у всех почти.
      Что за дом?  Не большой, не маленький, на два окна, но не избушка на курьих ножках, Он  переделан из большой завозни, метров на полсотни квадратных. Хватает. Сени, закута, двор. Только вот мужик один. Я.
    Какой дом  без мужика. Бабушка, мама, я.  Временам заходит тетка, она замужем, с нами не живет. Ее муж только что вернулся с войны, инвалид, ранение в ногу. Помогает нам.
    С войны , куда он попал  двадцатилетним, вернулся он инвалидом, война изматывает.  Узнал вкус водки, когда в окопах стояли.  Выжил, но пристрастился.
     Вот все   про поселок, дом и про  первый послевоенный год.  Родился я  после войны, через месяц после победы. Сколько нас таких, статистика  едва ли знает.  Немного  нас народилось в том году  сразу после войны, И как народилось? Нарасхват мужики. Уж лишь бы пил, да лишь бы был.  С  детских  годов  это не скрывалось, расту без отца, и лишь когда мне было  за двадцать, он пришел к нам.           Надо ли об этом писать? Надо, сколько искалеченных судеб, сколько горя и счастья переплелось в судьбах людей в то время.
      
          Дом на пригорке, поселок внизу.  На семи ветрах.  Карточная система. Беда надвигается, синюшный  ребенок из зыбки тянется к маме, а она голодает. Меня спасла людская доброта. В  доме кроме пяти куриц и кошки, нет ничего. А у соседей Буренка.  Каждый вечер соседка приносила нам, по доброте души,   стакан молока. Тетя Галя Кабалина  спасла меня. Я выжил. Я помню это всю жизнь.
\   Не понимаю жестокости происходившего.  Мать послали от меня на лесозаготовки, за  реку, в глухую тайгу,  на летние месяцы, когда мне не было еще года.  Бабка  была со мной, но не мама. По субботам мама переходила реку вброд, шла десяток километров   и приходила ко мне. На лесозаготовках кормили, пустой суп, каша. Людям нужны силы, чтобы работать. Неделю мама собирала хлебные корки, их было мало , и ей женщины из столовой давали иногда кусок тайком, она  хранила хлеб и приносила  домой.  Однажды узелок  выпал из рук, когда шла она через  реку, но не на глубине. Намок узелок, успела поймать, и не развязался. Донесла.
Это тоже часть моей  биография, то бишь, описания жизни.
    С детства в семье хлеб берегли, нельзя оставить кусок недоеденным.  Нельзя  говорить о хлебе плохое, сухой, черствый.  Это святое.

Пятидесятые года…
Разорван век наполовину.
Вновь обживают города
С войны пришедшие мужчины.

Тогда был в моде крепдешин,
Полупрозрачный, яркий, смелый.
А у березок и осин
Душа по-прежнему болела.

Жить без отца досталось мне –
Не всем отцовские объятья.
И, словно памятник войне,
В шкафу у мамы стыло платье…

       Я рос коммуникабельным мальчишкой,  Я без зазрения совести  ходил в гости к соседям, и ел все, что дают.  Прежде всего, картошку, у тети  Сани  хлеб, она работала на хлебопекарне, и угощала меня  хрустящей  корочкой белого хлеба. Белого! Вы не знаете его вкус, когда скулы сводит от голода!
       Тогда  хлеб был черный, ржаной,  серый, по-видимому, из мучной смеси, и белый, недоступный, пышный, ароматный.  Много ли надо ребенку для счастья? Для меня всегда что-нибудь находилось.
    Мне, помню, как рубашку стирала соседка.  Я  без вопросов оставался без рубахи, я отдавал ее, если угадывал, в домашнюю стирку и соседка приносила потом ее  к нам, возможно, даже проглаженную.

     Бывали и такие моменты. Падал  несколько раз в крапиву с  забора.  И мне еще и попадало. - Не лазь через забор, жерди  гнилые, все на честном слове держится.
     Бывал и в соседских огородах, но это прощалось.  Морковка и репа у самих есть, но огурцы!  У нас не было ни одной животины во дворе, а соседей был парник, настоящий, и огурцов много. Я раз нашел один, большой, наполовину желтый.  Мать мне даже сказала, тетка Галя пожаловалась на тебя, огурец на семена берегла.  Она даже метку, палочку поставила, но мне никто не сказал, что такие огурцы нельзя рвать.
    Соседка решила со мной поговорить: - Коленька, в таких огурцах семечки кислые.
-Ага,  очень вкусные, - понимающе согласился я.
    Однажды и у нас самих удались,  то ли неженские,  то ли муромские, земляные, их можно в землю сажать. Много, все как на подбор, как галечки в реке, одинаковые,  но жаль, скоро они переставали плодоносить.

    Учись на агронома, советовала мать. У нас в огороде  всегда  картошка, морковь, горох, репа, бобы. Что за специальность, агроном?!  Сунешь семечко в землю, и так растет. Без агронома. Только потом я усвоил, сколько для этого нужно труда. Сколько мозолей на ладошках.

  Сижу, вспоминаю. Не нужно ничего придумывать. Пиши, как было. Скажи о печи, про стол  в четверть комнаты, тот, за которым я в детстве сидел, он так же стоит у нас, он  через восемьдесят лет сохранился.
         Бабушка всегда толчется здесь.  Надо сказать еще  о керосиновой лампе,  о кошке-мурлыке, о зиме и лете.  Да и зачем говорить, и так все ясно. Вот о чем подумал, прочтете это,  и жизнь моя покажется неинтересной. Но это жизнь. А интереснее ли она была у ваших родителей?  Каждому  хочется увидеть ее такой, чтобы она в радость была. Так что, уж извините, коль что не так, как уж можем.
    О поселке. Он с горы как на ладони. Из окошек моего дома было видно школу,   У меня друг учился в первом классе. Думаю, мне было уже лет шесть и от приятеля мне иногда влетало, не помню уже, за что. Но это были тумаки, но потом мы мирились.  Я тоже пытался сдачи дать,  не знаю, удавалось ли достойно ответить,  ясно было, на чьей стороне победа.  Мать говорила:
- А ты не поддавайся, сам не задирайся, не дразнись.
- А он сам дразнится. Знаешь, что он говорит? - и я повторял, а мать пугалась:- Не говори таких слов. Ты  бабушке не скажи, она плакать будет.
- А что реветь-то. Реветь надо, если синяк вскочил. Я тоже бы научился, если бы у меня папка был. Он у Вовки так  говорит.
- А знаешь, есть хорошие дяденьки, которые так не говорят. Вот от дяди Максима ты такие слова слыхал?
А что, дядя Максим с нами по улице бегает?
- И ты дома сядь, посиди.
-  А ты мне сказки почитаешь?
-  А ты послушай, какие слова в сказках. Какие слова в сказках красивые.
- Мам, я не так  не умею.
– Учись...
- А ты мне сама сказку расскажи.
- О чем? О кошке с мышкой?
 - Расскажи, как мышка в поле зернышки собирает, а кошка из них муку мелет.
- Ага, слушай,  мышка в поле зернышки собирает, а кошка из них муку мелет.
- ну, а дальше что? 
- Тесто заводят, пирожки пекут с изюмом.
- А еще что?
- Колобок испекли, он от них укатился... Нет, мама, это не интересно.
- А ты сам интересно придумай.
- Ага, а сама не разрешаешь все слова говорить.
-  А ты говори слова, которые в книжках есть. Там плохих слов нет.


 
                Глава третья.  Что интересного в школе.

     Первый школьный день запомнился грустью. С вечера все собрали, мама ушла уже на работу, бабушка покормила, дала шоколадную конфету и я пошел в школу. Уже недалеко от ворот была лужа. Она застыла, на ней лед. Я не стал ломать его ботинками, поберёг, и пошел один к своей судьбе.  Все. Пора вырасти большим.
               
    Я учитель. Знаю об учителях и пишу о них. Вы знаете своих учителей. Все были учениками.  Учеников миллионы, а учителей сотни тысяч.  Мы пока что страна образованных людей. Европа и Америка гордятся этим, они называют себя цивилизованными. А где начинается цивилизация? За школьной партой.
  Не наводит ли это тебя на некоторые мысли?..

     Я вспоминаю свою учительницу Тамару Степановну Кочневу. Уже десятый класс. Я намеренно пропустил  младшие классы,  не говорю о Саше Ястребкове,  с которым мы старались изобрести новую букву алфавита. А как же, человек кашляет и чихает, а буквы для этого нет. Похоже, мы оба не знали слово апчхи, но подумав, вы и сейчас скажете, что это не та буква, которая вызывает свербение в носу.  А, о, у  - это понятно, а вот такой буквы, как нам надо, нет.  Сашка, после того, как мы прошли букварь,  нарисовал  что-то очень понятное и показал мне. Я зарделся и сказал правильно.
-  Смотри, подписано неверно. У буквы И серединка с подъемом вверх, а у тебя с горки спускается. И шляпа есть.
Вот такой есть штрих в  биографии.

  Дело  в том, что прозу я начал писать раньше,  чем  стихи. То есть, уже были ранние опыты. Обычно, это наоборот. А тут вот что произошло.
   Я читал запоем. Облазил все закоулки в местной и школьной библиотеке.  Обычно советуют читать вдумчиво. Я же глотал книги, как горячие пирожки. И вечно не знал, какую  прочесть хочется. Выбирал предпочтительно   русских.  Золя,   Доде прошли мимо. Там непонятно о чем писали. Труженики моря.  Чрево Парижа.   Гюго, Человек, который смеется. Это осилил. Дюма уже не читал. И слава богу! Я выбирал томики     Куприна, Чехова, строгого Толстого, Максима Горького.
 
      И вот в класс вошла моя любимая Тамара Степановна.  Вдруг после каких-то слов она сказала:     - Ребята, в районе объявлен конкурс на лучшее сочинение. Форма свободная, выбирайте сами, о чем и как будете писать.
   И обращаясь ко мне, сказала: - Коля, тебе участвовать обязательно. Я тебя от двух школьных  сочинений освобожу.
Я возмутился: - За что такая немилость?  Я литературу за сочинения люблю. 
- Напиши хорошо, постарайся. Чтоб все запятые на месте...
- Ага, а спрашивать можно?
- Вообще-то нельзя, но обсудить можно. Учителя ведь учить обязаны.
               
     Дело пошло быстро. Я решил создать что-то вроде романа о том, как строили наш Михайловск. Сразу появились Александр и Машенька, как  в пушкинском Дубровском. Родители, две семьи, Никаких препятствий. Юные знакомятся, и вот уже их родители ставят дом на пригорке. Для обустройства поселка разрешалось брать лес, вывозили  его на санях зимой, а летом на телеге. Появились дороги. Поселок поднимался,  новый. Строили завод. Возвели печи, понадобились  углежоги.  Первым делом строили плотину,  вода  приводила в  движение молоты, так ковали кричное железо. Саша стал молотобоец Жаль, скоро оглох. Так в поселке появились Глуховы.
       Через неделю две школьных тетради,  тщательно переписанные, ушли в районный центр.
        Я  с большим отрывом от всех, занял первое место.  Но его отдали девочке, которая должна поступать на факультет журналистики  университета. Так вот  кем и для кого был затеян конкурс.

     Мне привезли в подарок коробку. Не диплом, не коробку конфет. Я открыл, боже ты мой! Внутри на коробке было написано,  за  что я ее получил.  Ни слова о месте, которое занял, За участие в районном конкурсе. Печать, и чья-то подпись. В коробке был набор для тенниса. Сетка, целлулоидные  мячики, ракетки.
      Это огорошило Тамару  Степановну не меньше, чем меня. Я никогда не играл в теннис. Тем более, поставить стол в своем доме некуда. Превратить дом в мальчишеский спортивный клуб, это мне было не под силу. И вообще, я  не был спортивным парнем, увы.

        И моя любимая учительница нашла выход. Крышку заклеили, с внутренней стороны, где фамилия, печать и подпись,  белой бумагой и отнесли в книжный магазин. А мне дали Собрание сочинений Ивана Сергеевича Тургенева. Без двух первых томов. Кто-то перестал его выкупать.
          С тех пор ни в каких конкурсах я не участвую.

         Короткими кажутся мне теперь школьные годы. Светлыми, полными радости и надежд. Я стал в школе одним из лучших учеников. Карьера журналиста мне не светила. Я видел серую жизнь вокруг и не мог взмыть в небо. Но в небе я побывал  Две недели я писал. Я был небожитель.  Я всегда помню свою самую лучшую учительницу в жизни, Тамару Степановну Кочневу. А собрание сочинений великого Тургенева стало главной драгоценностью жизни.

         Расскажу еще про один урок литературы. 
         Ерзаю на о парте, не выдерживаю,  поднимаю руку: - Тамара Степановна, я учебник дома забыл. Можно, я  в библиотеку сбегаю, возьму.
Она подходит к учительскому столу, берет свою  книжку и подает мне.
       Урок  продолжается, и скоро я, слушая, забываю обо всем на свете,  привычно верчу в руках ручку  и начинаю по старой привычке рисовать на полях  избушку, дым над трубой крючки,  загогулины,  рожицы. Это  совсем не  мешает слушать.

     Звенит звонок,  и тут понимаю, что книжку надо вернуть. У меня вспыхивают уши, я прячу глаза, и смотря в пол, начинаю объяснять. – Простите, Тамара Степановна. Интересно было. Забыл  про все. Я бы  вам  свою книжку отдал бы взамен, только она у меня тоже все исчеркана. У меня учебник истории еще так же  изрисован.
    Она смотрит на меня, и  улыбается:  – Ну, Коля, теперь, как буду к уроку готовиться, буду тебя вспоминать.
     И вдруг говорит то, что никак не ожидал: -  Ты хороший, сердечный  добрый и умный человек.  Пусть, будем считать, это будет твой автограф.
     Оставшись один, я  вдруг вспомнил ее слова и расплакался.  Слезы были  чистые, как у пятилетнего ребенка. Это была оценка мне, не  пятерка в журнале,  это было ее  человеческое тепло.    Я понял, какая у нее добрая душа. Эти слова, будто сказанные мамой, всю жизнь охраняли меня. Благодаря этим ее словам, я  не опустился на дно.

         Автографы ставят авторы на своих книгах. Иногда ставлю автограф,  и  вспоминаю этот  случай.



             Глава четвертая.  И оставшаяся жизнь

      Если вы читали мои рассказы, вы знаете, о чем я буду говорить.  О завертяйстве, о непоследовательности, о русском непереводимом слове авось.

      На физическом факультете пединститута были  умные преподаватели,  а я учил немецкий язык, страсть еще со школы. Интересовался девчонками с инфака,  бродил по городу с красивой подружкой с дефектологического, в друзьях был  парень с французского отделения.  От него врезалось в память Кес кесе и еще пара словечек.
 
     Не скажу, нигде  немецкий  не пригодился. Нет, однажды летом я пару месяцев проработал переводчиком на заводе пластмасс.
 
    Незабываемый случай, опишу его подробнее.
   У меня группа из пяти человек. Занимаются делом,  во мне потребности нет.  С инженерами нашими ладят, и на мое счастье, один из наших хорошо понимает немецкий.

        Koennen Sie eine Buerste fuer mich finden? – Можете для меня  - что-то там, не понял, - отыскать?
   Это дело на заводе, в цехе, где чистота и порядок. Какую такую бюрсте должен я здесь искать?
Немец держит  в руках и  трясет свою элегантную спецовку.
- Флек, флек.
  Видит,  что я не понимаю,  улыбается и дальнейшее меня просто ошарашило. Он начинает водить рукой у рта,  и говорить  Цанбюрсте
 - Зубную пасту  или зубную  шетку просит – Was soll ich kaufen? die Zahnpaste und Zahhbuerste?.
  И тут до меня доходит. Чистюля какой, пятно посадил. Флек, пятно то есть.
- Айн момент, Я начинаю бегать и искать щетку. Естественно, не нахожу.  Прихожу к огорченному немцу. Он тяжко вздыхает:- Эх, Раша, Раша.
        На следующий день приходит чистенький. Купил какую-то химию:  – А водой с мылом не пробовад?  Вассер унд зайфе.
        Вот такой из меня переводчик.  А студентом я был нормальным. Допоздна сидел в читальном зале, то в институтской библиотеке, то в общежитии. О стихотворных своих талантах даже не догадывался. Это увлечение появилось  с компьютером. Но об этом позже.

    От этого времени осталась пара фотографий.
Почему завертячий?  Хватался  за несколько дел сразу.
И не доводил до конца.
То нравился немецкий, то нет.
То читал запоем, то неделю не брал в руки книжку.
 Приезжал к  маме  и не выходил в огород. 
Не выбирал цели. 
 
     Пошел  подработать в вечернюю школу, Да и остался там.
    Это было живое общение  с людьми. Привыкаешь, начинаешь понимать их заботы. Это как моя деревня, где каждый сосед, встретив тебя, улыбнется. Это был редкий случай, но  двое из моих подопечных поступили в институт и закончили его.
 
     Про авось.  После вуза предложили поступить в аспирантуру. Своих сил я не знал и поступил на авось. И впрямь, еще три года учебы.  В общем, не обременительно. Шеф дал книжку. Вот это важное для тебя.  Монографий нет.  Думай,  ищи непонятное. Поработай над математическим аппаратом.
        Вроде интересно. Новые свойства воды. И вдруг посыпался шквал критики. Теперь понимаю, в науке не бывает иначе. это и было время, когда должен появиться свой голос. А мой руководитель сник. Статью не приняли.
     И появилась любовь. Семья, дети. Вечерняя школа, где я учитель.  Вечные проблемы с посещаемостью. Заходишь в класс и начинаешь считать своих учеников по головам.  Тяжелые годы прошли более или менее благополучно. В вузе доценты  сидели без зарплаты, а  я получал свои небольшие деньги регулярно.

         Я как птичка перелетная летал с места на место. УПК, то есть учебно-производственный комбинат. Физик, стал информатиком.  Программирование, Бейсик, Паскаль. До Питона не дожил. ПК «Поиск».  Простая машина. Нет возможности купить  американскую технику, 80286 модель, двушку, хотя бы. Но видел  буквы на экране монитора, и появилась страсть писать.  Появились первые стихи, которые не стыдно  показать  миру.
      
      А как  же про стихи, рассказы? О них не нужно рассказывать, их надо читать. Потрудитесь сами. Практически все есть в сети.  Это не дело автора,  разъяснять сказанное. Только могу сказать, именно ваш читательский интерес   есть двигатель творчества и писателя, и поэта.
   Думаю, такими словами я разочаровал вас. Вы ожидали, думаю, советов, как писать стихи. Пишите как хотите, как можете.  Каждый знает,  как писать. Не всякий пишет.  Вы должны заинтересовать собой читателя,  удивить неожиданным наблюдением, заворожить мыслью, и всякое такое. А для этого сами научитесь удивляться, видеть  красивое в людях.
      
       
     Вот три коровы на лугу,
     Одна из них комолая,
     А я стою на берегу
     И мысли невеселые
      
    Быть может, в жизни повезет,
    Обзаведусь любахою,
    Она в душе растопит лед,
    Заохаю, заахаю
 
   И мы корову заведем,
  Такую же комолую.
  И все пойдет своим путем.
  Черт с ней, со средней школою.

    Что не так здесь со стихом? Присмотритесь к последней строчке.
Что ,если сказать просто, Черт с ней, со школою.  Но в ней. удачно возник очевидный смысловой акцент.  В стихах не бывает лишних слов.

А теперь к важной теме.

 
               
                Глава пятая.  «Складчина»

       Я считаю себя учеником   Николая Яковлевича Мережникова,  человека, оставившего заметный след  в уральской поэзии.
    Для тех, кто не знает, скажу. он всю свою трудовую жизнь связал с журналом «Урал», он заведовал в нем отделом поэзии. По его инициативе стало издаваться  приложение, куда приглашались новички, и этот ручеек просуществовал много лет,   не требуя затрат государства.  Двадцать выпусков. Почти во всех я участвовал. Это может составить отдельную книгу, которая писалась годами при его  непосредственном участии.  Там я, как и многие другие,  набирался опыта. Сколько их,  более трехсот имен, думаю. Надо бы провести подсчет, чтобы убедиться в неожиданной популярности издания. У многих появилась потом свои книги, Вот «Алмаз ночей» Владимира Белоглазова,  вот несколько книг у Натальи Ураловой-Никитиной. Это настоящий живой родник, многие имена появились и на страницах  журнала «Урал».  А наше литературное объединение «Петроглиф» - приходите!- существует и поныне.  Приходите во Дворец Культуры Верх-Исетского металлургического завода, площадь ВИЗ.    Михайловск от Екатеринбурга   близко.
            
   С первого же номера проявилось  своеобразие  издания. Если в первых номерах были те, которых худо-бедно знали,  то в дальнейшем появились и такие, о которых никто не слыхивал.  Складывалась литературная школа Мережникова. На страницах  «Складчины» я появился с третьего номера  и благополучно присутствовал в каждом выпуске.  И вдруг что-то стал значить. И не я один.
   Крепчал голос. Без «Складчины» у меня  судьба была бы другая.

     Так что же такое «Складчина» . Это поэтическая школа Николая Мережникова. Она  живет в литобъединении «Петроглиф».
      Каждый  проходил отбор. И у меня есть стихи, которые Николай Яковлевич  отклонил.  Он просто говорил, подумай. Мне за себя не стыдно. В каждом из нас горел огонь,  это как у сталевара.
     Поэзия это горячий цех. И «Складчина» это не склад, а   люди,  увлеченные идеей,  они   в ладу друг с другом, но каждый  ведет  свою партию.  Все радовались, круто! Привет всем!
    Не знаю, есть ли такие счастливцы, на полке у которых  стоят все двадцать выпусков.  Издание еще ждет оценки литературных критиков,  непредвзятого  обсуждения,  без неуместных ссылок на «низкое происхождение» издания.  Теперь такого, к сожалению, нет, а  несколько стихотворений из номера в номер в журнале не могут изменить ситуацию,  поэзия Урала  существующая в виде литобъединений, лишена голоса, а общество этого не замечает.
    Конечно  я  субъективен,  но докажите обратное. Некому это доказывать.
Ушли из жизни Николай Мережников, редактор  журнала Николай Коляда.  но добрая память о них живет.
               
          Это не застывший текст.   Он будет дорабатываться, дополняться.   задумывалась биография. Что получилось, не знаю. Беседа с читателями, ответы на вопросы, это все еще предстоит.
               
В  углу дивана  кот мой дышит,
Гудит забредший в гости жук.
Портьеры тяжесть глушит звук,
И ухо ничего не слышит.

Я обжил данный мне квадрат,
Наклеил пестрые обои,
Но пропадает звук гобоя,
Упав на тысячу преград.

Как будто тонкое пшено,
Вмиг рассыпается кантата.
Да, жить довольно скучновато
Без говорливых звонких нот.

И я завел себе щегла,
С тем, чтоб немного научиться,
Конечно, не летать, как птица,
А петь хотя бы по утрам!

Мы славно на заре поем,
Стараясь не будить соседа.
Нам очень весело вдвоем
Тренироваться в час рассвета.

Теперь я подхожу к ручью,
Щегол в репейниках летает,
Дымок над вербой в небе тает,
А я тихонечко пою.
.