Королевский секрет. Цена чести

В Париже май пах распускающимися каштанами и подогретым вином, а в Санкт-Петербурге ноябрь пах замерзающей кровью, солью и сырым невским туманом, который пропитывал гвардейское сукно до самых костей. Здесь петлю затягивали иначе – грубо, с хрустом и без версальских реверансов.
Ноябрьский ветер на Неве не знал пощады. Он рвался с Финского залива, сытый ледяной волей и бескрайними просторами, и набрасывался на город, словно оголодавший зверь на добычу. Швырял в лицо пригоршни колкой ледяной крошки, сёк глаза, норовил сорвать треуголку, сбить дыхание и насквозь, до самого нутра, пронимал старое, выцветшее сукно гвардейской шинели. Казалось, сам воздух Петербурга в эту пору состоял из мелко истолченного стекла и тоски по ушедшему лету.
Поручик Алексей Сущов шел по бревенчатым настилам Дворцовой набережной, втянув голову в плечи и пряча подбородок в жесткий, задубевший от многократной сушки воротник. Старые, но еще крепкие сапоги, не раз подкованные походным кузнецом, уверенно хрустели молодым, еще непрочным льдом, который затянул лужи. Каждый шаг отдавался в спине глухой, ноющей болью – памятью о прошлогодней лихорадке, которую Алексей долечивал не в лазарете, а на сквозняках дежурств.
Справа, за черной полосой шевелящейся речной воды, вздымались к низкому, свинцовому небу немые контуры Петропавловской крепости. Шпиль собора уходил в темноту, как застывшая игла, а грузные, мрачные, обросшие преданиями о заточенных узниках бастионы, казались воплощением самой имперской безжалостности. Оттуда, из-за этих стен, редко возвращались с ясным взором. Алексей невольно перекрестился.
Слева, напротив, сиял только что отстроенный, лепной, подсвеченный сотнями свечей в хрустальных канделябрах дворец знатного вельможи. Свет лился из высоких окон, дрожал и переливался на начищенной бронзе, отражался в лужах талого снега, превращая серую петербургскую слякоть в жидкое золото. Из-за стен доносились глухие раскаты менуэта, приглушенный шум голосов и звон посуды. Там, внутри, кружилась в танце столица, пила токайское и шепталась о том, о чем в казармах принято молчать.
Алексей остановился под сводом парадного крыльца, где хоть как-то можно было укрыться от ветра. Из тяжелой, позолоченной кареты, которая только что подкатила, выпархивали дамы в атласных домино, с веерами из страусовых перьев, от которых тянуло лавандой и гелиотропом и кавалеры в шелковых чулках и башмаках с пряжками, с напудренными до белизны лицами, похожими на восковые маски. Они тонко искусственно смеялись не раскрывая ртов, смехом, которому учили в Париже. Лакеи в ливреях цвета «парижская грязь» суетились, подхватывая полы шуб, расшаркиваясь в поклонах.
Сущов невольно коснулся обшлага своего гвардейского кафтана. Золотое шитье Преображенского полка, гордость, доставшаяся от отца-бригадира, было тщательно вычищено старым денщиком Архипом, но сукно на локтях истончилось до предела, до нитей, и просвечивало. Поручик империи, наследник древнего, но разоренного рода, чувствовал себя здесь чужаком. Отцовские долги душили. Заимодавцы в Лифляндии грозили забрать последнее седло и охотничий кремнёвый дробовик, а в кармане, где раньше лежал отцовский перстень, звенели всего три медные, затертые до блеска полушки. Хватит разве что на кружку сбитня да краюху черного хлеба в закутной лавке.
«России служат не за золото, а по совести». – Вспыхнуло в памяти суровое, чеканное слово покойного отца, сказанное как-то на смотре в лагерях под Выборгом. – «На совесть присягнули, с чистой совестью и умрем». Но тут же, как змея из-под камня, выскользнула горькая мысль: «Однако на одной совести пеньки для канатов не купишь и коня не подкуешь. А без коня офицер, что птица без крыла».
Алексей поправил простую, без всяких украшений, черную маску – обязательный атрибут вечера, и, глубоко вздохнув, чувствуя, как в груди колет от морозного воздуха, шагнул в тепло сияющего вестибюля. Двери беззвучно распахнулись, выпустив наружу облако тепла, смешанного с запахами воска, ванили, пудры и дорогого табака.
Его привела сюда не совесть и не желание блеснуть в свете. Три часа назад, в кабинете на Мойке, где даже стены дышали сыростью и страхом, сам Александр Иванович Шувалов – глава Тайной канцелярии, чье дергающееся лицо внушало трепет более пыточных застенков, коротко, как ударом плети, приказал:
– Гляди в оба за шотландцем Дугласом, Сущов. Этот недорезанный якобит, что бежал от английских виселиц в Париж, теперь числится у французов по ведомству «Секрета короля». Прикатил в Петербург, шельма, якобы ради торговли пушниной, да только в его дорожном сундуке наши люди намыслили тайный шифр для переписки с Версалем. Французы, как тараканы, лезут в обход Бестужева, подкапывают наш трактат с Лондоном. А вице-канцлер наш, Михайла Илларионович, спит и видит, как Версаль завалит его луидорами под соусом новой дружбы. Найди мне, с кем этот шотландский прохвост шепчется у стенки. Чьи подносные письма берет. Кто из наших дам строит ему глазки не ради любви, а ради парижского золота. И помни, я тебе ничего не говорил. Ты только тень. Понял?
– Понял, ваше сиятельство, – ответил тогда Алексей, в душе холодея от осознания, что его втягивают в такую игру, где ставкой была не служба, а жизнь.
И вот он здесь. Тень среди свечей, шелка и лжи. За поясом камзола был заткнут тяжелый, холодный малый пистолет саксонской работы с тусклой сталью, чтобы не отсвечивал. В душе Иисусова молитва: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного».
Бал шумел. Начиналась ночь, которая могла стать для поручика либо ступенью вверх, либо последним шагом в пропасть.
Внутри дворец Растрелли оглушал. С первой же секунды, едва за спиной Алексея сомкнулись тяжелые дубовые двери, реальность словно треснула пополам. Там, за порогом, выл ледяной ноябрьский ветер, а здесь же царило вечное, горячее, душное лето. Огромные хрустальные люстры, подвешенные на позолоченных цепях к высоченному, расписанному аллегориями потолку, горели тысячами свечей. Казалось, внутри зала зажгли маленькое солнце, чей свет струился слепящими потоками, отражался в зеркалах, отшлифованном паркете, золотых рамах картин, множился, дробился и сводил с ума.
Оркестр гремел, но не так, как на скучных придворных ассамблеях, а яростно, с вызовом. Скрипки визжали, валторны трубили победу, флейты рассыпались бисером трелей в руках невидимых музыкантов. И под этот грохот двигалась, плыла, вздыхала в такт тяжелая, шитая золотом и серебром толпа. Шуршали тяжелые кринолины, которые дамы несли перед собой, словно осадные орудия, шелестели шелка, шуршали веера, позвякивали шпаги о каблуки. Запахи смешались в удушливый, сладковатый коктейль: пудра для волос, ваниль и миндаль, дорогой воск, которым натирали паркет, французские духи с нотами амбры, жасмина и мускуса, и, чуть ниже, прогорклый запах свечного жира, на котором экономили в лакейских.
Вся петербургская знать, наряженная в причудливые маскарадные костюмы, явилась сюда, чтобы забыть о войне, о налогах, о том, что за стенами дворца холод и смерть. Пастухи в розовых шелковых камзолах с пастушками в фижмах, древние нимфы с фальшивыми локонами, восточные султаны в тюрбанах с бриллиантовыми аграфами, чинно плыли в менуэте, делая изящные реверансы и томно вздыхая. На русском здесь почти не говорили. Со всех сторон, как щебет экзотических птиц, порхало картавое галльское наречие. «Мерси, мон шер», «а, пардон, мадам», «кель домаж», отчего от этого слащавого, кокетливого говора у Алексея сводило челюсти. Ему, выросшему среди грубоватой прямоты армейских казарм, эта нарочитая европейская утонченность казалась личиной, за которой пряталась самая обыкновенная, хитрая корысть.
Он занял позицию у массивной мраморной, холодной, как лед, колонны, и скрестил руки на груди. Со стороны он походил на надгробное изваяние: темная фигура, неподвижная маска, только серые глаза за прорезями черной бархатной маски жили своей собственной, хищной жизнью. Алексей сканировал толпу методично, как привык сканировать поле боя, разделяя её на сектора, выискивая цели, слабые места, неожиданные угрозы.
Вот и хозяин дома – вице-канцлер Михаил Илларионович Воронцов. Дородный, вальяжный, он стоял в центре залы, как сытый, хорошо откормленный барин на ярмарке. На нем был бархатный кафтан темно-вишневого цвета, расшитый серебряными пальмовыми ветвями. Бриллиантовые пуговицы на камзоле стоили больше, чем полковой обоз Преображенского полка. Воронцов шумно смеялся, запрокидывая голову, принимая комплименты от толпы льстецов, и свойски похлопывал по плечу каждого, кто подходил слишком близко.
Рядом с ним стоял крепкий мужчина в строгом, почти пуританском европейском платье – скромном суконном кафтане кофейного цвета и простом, безо всяких украшений, шейном платке. Это был Питер Дуглас, шотландский дворянин, якобы охотник, якобы путешественник, якобы торговец пушниной. Но Алексей знал, что Дуглас агент французского Версаля, человек, который за последние полгода подозрительно быстро стал желанным гостем в этих покоях. Его принимали как родного, дамы улыбались ему, Воронцов жал ему руку чуть дольше, чем остальным.
И сейчас Алексей стал свидетелем этого тайного ритуала. Воронцов как раз принимал от Дугласа тяжелую золотую табакерку – вещь старинной ювелирной работы, с монограммой и миниатюрой под крышкой. Он взвесил её на ладони, одобрительно хмыкнул и сунул в глубокий карман кафтана. Алексей прищурился. На долю секунды, когда крышка откинулась, он заметил изнутри край багрового сургучного клейма, скрывавшего двойное дно. Он знал этот знак Тайной канцелярии Версаля. В табакерке не было табака. Там были сложенные в несколько раз, промасленные бумаги: донесения, шифровки, векселя. Самый опасный груз, который можно было провезти через границу.
– Ах, поберегись, ротозей! – писклявый, злой голос лакея прорезался сквозь гул бала прямо у левого уха.
Алексей инстинктивно подался назад, вжавшись спиной в мрамор колонны. Споткнувшийся слуга, молодой, краснолицый, с закатившимися от усталости глазами, едва не опрокинул тяжелый серебряный поднос, на котором возвышались пирамидой фужеры с багровым бургундским. Он поскользнулся на натертом воском паркете, качнулся, и вино, как фонтаны из хрустальных ваз, веером брызнуло во все стороны. Темные, терпкие капли окатили паркет, золоченую балюстраду и подол пышного, шитого серебряными розами платья фрейлины, стоявшей неподалеку. Дама негромко охнула, но очень по-русски, с растерянностью и обидой, без всякой французской жеманности.
– Простите великодушно, сударыня! – рявкнул Алексей, мгновенно забыв о маскировке. Он шагнул вперед, заслонил девушку от суетящегося, причитающего лакея, и выхватил из кармана кафтана чистый, накрахмаленный платок, который денщик Архип заботливо положил ему «на случай ранения».
– Оставьте, поручик, – ответил тихий, но твердый голос. Дама отступила на полшага, её пальцы, унизанные недорогими перстнями, забрали платок, но не с благодарностью, а скорее с досадой. – Ткань дешевая, графиня Воронцова подарила с барского плеча. Не жалко. Пятно пусть останется как память.
Алексей замер. Только сейчас он рассмотрел её. Из-под кружевной полумаски, скромной, черной, без единого камушка, на него смотрели огромные, глубокие глаза цвета переспелой вишни. Глаза, в которых угадывалась не девичья томность, а древняя, выстраданная печаль. Лицо девушки казалось удивительно чистым среди этой накрашенной, напудренной толпы. В отличие от других дам, мазавших щеки густым свекольным багрянцем, её румянец был едва приметен, а пудра лежала на каштановых волосах столь тонким слоем, что лишь слегка приглушала их живой, глубокий цвет. Из-под маски выбился один непокорный локон.
Настасья Долгорукова. Алексей знал её историю. Она пересказывалась вполголоса на офицерских собраниях, как страшная сказка. Сирота из опального, разоренного рода, внучка того самого Долгорукова, которого казнили при Бироне. Живет здесь, приживалкой-курьером при жене вице-канцлера, исполняя мелкие поручения: отнести записку, подать платок, найти ключ от библиотеки. Её высочайший род, одна из самых древних фамилий России, превратился в тень, а сама она стала тенью среди теней.
– Вы не танцуете, княжна? – спросил Алексей, понизив голос почти до шепота, чтобы не привлекать внимания. – Здесь так весело. Весь Париж, кажется, переехал на Неву. Говорят, даже сам король Людовик завидует нашему маскараду.
Настасья горько усмехнулась, продолжая бессмысленно промокать уже почти сухое пятно на подоле. Губы её дрогнули, обнажив на миг мелкие, ровные зубы.
– Весело, поручик Сущов? – переспросила она, и в её голосе зазвучала такая ледяная, безысходная ирония, что Алексей невольно поежился. – Если бы у стен этого дворца были мозги, они бы зарыдали. Граф Воронцов думает, что покупает дружбу короля Людовика, пересылая тайные депеши в табакерках. А на деле… – она осеклась, резко замолчала, бросила быстрый, испуганный взгляд по сторонам. Убедившись, что никто не слушает, она придвинулась ближе. От неё пахло не духами, а чистым мылом и чем-то хвойным, напоминавшим можжевельник. – Вы ведь здесь по делу Александра Ивановича Шувалова, верно? – прошептала она почти в самое ухо Алексею. – Напрасно вы у колонны стоите. Дуглас уже отдал то, что привез. Ищите не здесь. Ищите в малом крыле, в библиотеке. Через полчаса там будут «особые гости». Графиня велела мне отнести туда ключи. От потайной комнаты, где Шувалов уже давно ищет прусские шифры.
Алексей почувствовал, как сердце пропустило удар, а затем забилось часто, бешено, как пойманная птица. В груди стало жарко, хотя плотное сукно преображенского кафтана было застегнуто на все крючки.
– Зачем вы мне это говорите, Настасья Павловна? – тихо спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я ведь могу оказаться доносчиком. Или подосланным. Как вам знать?
Она подняла на него свой долгий, пронзительный взгляд. На миг ему показалось, что она видит его насквозь. Все его долги, изношенные локти, три медных гроша в кармане и ту молитву, которую он шептал про себя, шагая по Дворцовой.
– Доносчики носят шелк и пахнут розами, Алексей Николаич, – она посмотрела на его потертые обшлага, на поношенное сукно гвардейского кафтана, на не измятые балами сапоги. – А от вас пахнет порохом и питерским морозом. Спасайте государыню. Нас продают. Всех продают. Почём нынче православная душа на рынках Версаля? Двадцать ливров за дюжину? – она криво усмехнулась и уже собралась отойти, как вдруг из-за колонны бесшумно выскользнула тень.
– Charmant! – раздался вкрадчивый, напевный, чуть растянутый голос. – Какая трогательная мизансцена! Стыдливая целомудренная беседа в углу. Вы заслуживаете кисти самого Буше, поручик.
Алексей резко обернулся. Из толпы, словно материализовавшись из сияния свечей, вынырнул молодой человек. Он был невысокого роста, хрупкий, изящный, с тонкими, почти женскими запястьями. На нем был ослепительно-розовый шелковый кафтан, расшитый белым жемчугом и серебряными лилиями, кружевное жабо, накрахмаленное до хруста. Его напудренные волосы, собранные в тугую косицу, были уложены волосок к волоску – труды парикмахера, видимо, длились не один час. А на губах играла тонкая, хищная улыбка, которая не трогала холодных, изучающих глаз. Шевалье д’Эон. Тайный эмиссар Версаля. Шпион, дуэлянт, философ, а может быть… женщина в мужском платье – ходили такие смутные, скандальные слухи.
– Шевалье, – Сущов сухо наклонил голову, не згибая спины, и инстинктивно сделал полшага в сторону, задвигая Настасью себе за спину, прикрывая её собой.
– Поручик… Сущов, кажется? – д’Эон произнес русскую фамилию пугающе чисто, без малейшего галльского акцента, даже с правильным твердым «щ». Его карие глаза под простой черной полумаской сузились, впиваясь в лицо Алексея с проницательностью хищника, изучающего добычу. – Вы так сурово смотрите на этот бал, будто планируете взять его штурмом. Приступом, с саблей наголо? Неужели русская зима делает всех гвардейцев такими… угрюмыми?
– Русская зима, шевалье, просто не любит чужаков, которые суют нос в чужие сугробы, – отрезал Алексей, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, хотя внутри всё кипело. – А наша гвардия привыкла брать не приступом, а смирением и терпением. Качество, редко встречаемое в ваших парижских салонах.
Д’Эон негромко рассмеялся сухим, бумажным шелестом, в котором не было ни веселья, ни тепла. Француз бесцеремонно, даже с некоторой грацией, обошел поручика и протянул узкую, белую руку в кружевной манжете к Настасье.
– Княжна, оркестр играет менуэт. Позвольте украсть вас у этого грозного Марса. Мне не терпится обсудить с вами новые французские романы, что я привез из Парижа. Там есть одна история… о том, как прекрасная дама потеряла голову из-за тайны, которую доверили не тому человеку. Вам понравится, уверяю.
Настасья бросила на Алексея мимолетный, полный страха и отчаяния взгляд. Пальцы её дрожали. Она понимала, что француз подслушал их, и этот вкрадчивый тон не любезность, а прямой шантаж. Отказ или попытка сбежать превратятся в немедленный донос Воронцову, а дальше следует ожидать сырых застенок Тайной канцелярии, монастырское заточение или вечную сибирскую ссылку. Она вложила свои холодные пальцы в его руку, и д’Эон, с поклоном, повел её в круг танцующих. Сделав несколько шагов, француз обернулся на Сущова, и, глядя ему прямо в глаза, одними губами, беззвучно, произнес: «Bonne chance, поручик».
Удачи.
Алексей проводил их взглядом. Его ладонь сама собой сжалась на узком эфесе шпаги, побелев костяшками пальцев. Времени не было. Француз раскусил его. Д’Эон понял, зачем Сущов здесь. Но Настасья дала наводку: библиотека, малое крыло, потайная комната. «Через полчаса», – сказала она. Значит, надо успеть раньше. Алексей поправил маску, отлепился от мраморной колонны и бесшумно, тенью скользнул к выходу из залы, туда, где за тяжелыми парчовыми портьерами начинались темные, опасные коридоры дворца. Бал продолжался, но для поручика Сущова началась совсем другая игра, та, где ставкой была не только его честь, но и сама жизнь.


***

отрывок из "Королевский секрет" КОНСТАНТИН БОТТ;