Безымянный заебался

.
Не вчера. Не позавчера. Всегда. Усталость была не слоем — слои можно снять, отшелушить, смыть. Нет, усталость была основой. Грунтовкой бытия. Она лежала под всем, как подземные воды, как густая, холодная, маслянистая жижа, в которой плавают старые шины.

Он лежал на кровати и смотрел в потолок.
Жёлтое пятно в углу, у самой люстры, было похоже на Антарктиду. Если прищуриться — вот ледник Росса, вот шельф, вот трещина, которой не должно быть, но она есть. Он смотрел на эту ****скую Антарктиду уже час. Или два. Или всю свою жизнь. И думал: вот Антарктида. Холодно. Пингвины. Никого. Идеальное место. Особенно сейчас. Особенно когда денег нет даже на пельмени.

На пельмени, ****ь.
На самую дешёвую пачку, с серым фаршем из чёрт знает чего — хрящи, жилы, соя и немного соли. На них не хватило. Он стоял у кассы и молча выкладывал из корзины одну вещь за другой — сыр, масло, замороженные овощи, пельмени, — пока на ленте не остались только «Вискас» и макароны-рожки. Кассирша смотрела на него без выражения. Может, с жалостью. Может, без. Ей похуй. Всем похуй. И это, если честно, правильно. Почему кому-то должно быть не похуй на тебя и твои пельмени? Ты не центр вселенной. Ты просто мужик, у которого в кармане минус.

Кот-Будда жрал свой корм на кухне. Слышно было, как хрустят гранулы — хрум, хрум, хрум. Метроном сытости. Он ел не спеша, с достоинством, как и положено тому, кто никогда не сомневается в своём праве на существование. Кот не знал, что корм куплен на последние. Коту было похуй. И правильно. Похуй — это высшая форма свободы. Безымянный завидовал. Не зло, не с обидой — тихо, как завидуют дождю, который падает и не думает, правильно ли он делает.

Мысль пришла не сразу. Она вообще редко приходит сразу. Она, сука, любит подкрасться. Сначала ты просто лежишь и смотришь в потолок, а потом вдруг понимаешь: человек — единственная тварь на этой планете, которая платит за то, чтобы жить. Не за еду. Не за крышу. Это ладно, это понятно, хищник тоже платит усилиями, олень платит страхом. Нет. Человек платит за сам факт. За то, что он, ****ь, вообще есть. Дышишь — плати. Ссышь — плати. Спишь — плати. Вода — по счётчику. Свет — по счётчику. Тепло — по счётчику. Жизнь — по счётчику. Сдохнешь — и за тебя заплатят те, кто остался. И это, *****, называется цивилизация!

Второе пятно на потолке было похоже на Южную Америку. Патагония. Огненная Земля. Магелланов пролив. Он представил, как проходит этим проливом — на своём Gyro, по воде, как по асфальту. Волны расступаются. Ветер в бороду. Никаких счетов. Никакой квартплаты. Никаких пельменей. Просто вода и небо. ***се, размечтался. Мечты — это тоже заёб. Мечты — это то, что ты себе рассказываешь, чтобы не думать о том, что ты лежишь на кровати и не можешь купить пельмени.

Он думал: а переехать? Свалить? Где-то там, на другом конце планеты, есть места, где жить стоит дёшево, а качество — высокое. Но ты туда не поедешь. Потому что виза. Потому что язык. Потому что денег на билет нет, а если бы и были — ты бы потратил их на еду. И даже не на еду — на коммуналку. Замкнутый круг. Сансара, мать её. Колесо, которое крутится не потому, что хочет, а потому, что не может остановиться.

Пружина привычно упиралась в спину — в одно и то же место, между лопаток, там, где, по слухам, у людей раскрываются крылья. Крылья, ****ь. У него там был только синяк. Хронический. Родной. Как пятый угол в этой комнате. Как вросший ноготь на мизинце ноги. Как всё, что ты не выбирал, но оно у тебя есть. Он поёрзал — пружина переехала с лопатки на ребро. Боль стала другой. Не менее привычной, просто с другим оттенком. Как будто переключили канал на том же дерьмовом телевизоре.

Безымянный хоть и был порождением бесконечности — шутка ли, искра, эманация, сгусток пустоты, натянувшей на себя форму, — существовать был вынужден по законам этого проявления. Тело его было такое же, как у всех. Мышцы, кости, кишки, нервы, всё это дерьмо. Оно хотело жрать. Оно хотело спать. Оно болело. Оно требовало. Оно было как ребёнок, которого тебе подкинули, а ты теперь носишься с ним и не знаешь, куда деть. Он ненавидел его иногда — за эту липкую, унизительную зависимость от материи. Ты — бесконечность, но попробуй не поесть три дня. Бесконечность, ****ь, может сожрать кота.

Работы стало мало.
Совсем. ****ец как мало.
Раньше звонили. Холодильник, стиралка, микроволновка, проводка, ом мани падме хум. Теперь не звонил никто. Тишина в трубке. Тишина в кармане. Люди покупали новое. Китайское. Дешёвое, пластиковое, одноразовое. Сломалось — выкинул. Зачем чинить, если новое стоит как два вызова мастера? Зачем чинить, если можно просто купить? Зачем думать, если можно просто — не думать?

Не иметь критического мышления — это опция. Её выбирает большинство. Так проще. Так, ****ь, счастливее. Если ты не думаешь — ты не видишь швов, на которых держится реальность. Ты не слышишь скрежета. Ты просто едешь в своей машине, слушаешь радио и веришь, что всё будет хорошо. Безымянный даже не осуждал их. Он им завидовал. Честно, без дураков. Вот эти ребята с красивой рекламой в интернете — белые зубы, комбинезон с логотипом, выверенный нейросетью текст. Они не чинят. Они продают. И люди клюют. Потому что картинка — красивая. Потому что мозг — ленивый. Потому что проще довериться нейросети, чем себе. Проще, сука, быть ведомым, чем идти самому.

Он снова посмотрел в потолок. Третье пятно было похоже на Австралию. Кенгуру, ****ь. Сумчатые. У них в сумке детёныш, и он не платит за аренду. Идеальная схема. Надо было рождаться кенгуру.

Уверен, многие и вовсе отказались бы от функции мыслить. Раз и навсегда. Нажали бы кнопку и — щёлк. Тишина. Никаких вопросов. Никаких «почему я». Никаких «что дальше».

Самое счастливое существо на планете — улитка.
У ней мозга нет. Вообще. Ни одной извилины. Ни одного шанса на депрессию. Она не думает о курсе валют. Ей не надо платить за воду. Она таскает свой дом на спине — не в ипотеку, не в аренду, просто таскает и всё. Вот что значит жить правильно. Улитка — это Будда, достигший нирваны, просто никто этого не замечает. Мокрый, склизкий Будда, который никогда не узнает, что такое — когда денег не хватило на пельмени.

У Безымянного была депрессия.
Не та, про которую пишут в пабликах с чёрно-белыми девочками под дождём. Не та, которую лечат вдохновляющими цитатами и прогулками на свежем воздухе. У него была та, которая называется «функциональная» — то есть ты ходишь, дышишь, работаешь, даже шутишь иногда. Но внутри — вакуум. Холодный, липкий, как испаритель в старом холодильнике, который уже не морозит, но ещё гудит.

Это было его нормальное состояние. Перманентное. Как фон. Как гул за окном. Любое просветлённое существо выбирает одно из двух. Либо — пещера. Медитация. Отказ от желаний. Безграничное счастье, которое не зависит от того, есть у тебя пельмени или нет. Либо — остаться в сансаре. Среди людей. Среди их кредитов, их политики, их пробок, их бессмысленной, муравьиной суеты. И тогда — непрерывно охуевать. От осознания ****еца. От того, что ты видишь всё как есть — а изменить не можешь. Ничего. Ты просто сидишь и смотришь, как горит цирк. Клоуны выбегают из огня. Все хлопают. А ты, в шоке.

Безымянный выбрал второе. И охуевал. Перманентно. Непрерывно. Как дышат. Как сердце бьётся. Охуевание было его кардиоритмом.

Но теперь случилось что-то новое.
Функциональная кончилась. Началась другая. Та, при которой ты не можешь встать с кровати. Не потому что нет сил — они есть, но они тебе не нужны. Смысла нет. Вектора нет. Движение — это для тех, у кого есть куда. А если никуда не надо, то какой, ****ь, смысл вставать?

Денег не хватило даже на пельмени.
Это была не трагедия. Трагедия — это когда самолёт падает. Это когда война. Это когда рак. А пельмени — это просто пельмени. Но именно они стали тем камушком. Маленьким. С копеечку. Который переломил хребет верблюду. Верблюд был старый. Хребет — уставший. Камушек — из «Пятёрочки», по акции, которой не хватило.

Пятно на потолке, которое было Австралией, теперь стало просто пятном. Карта схлопнулась. Осталась только жёлтая влажная клякса, которая была всегда. До него. После него. Всегда.

Он закрыл глаза. Под веками было не темно — оранжево. Фонарный жир просачивался сквозь веки. Где-то за стеной соседи жили свою жизнь: телевизор бубнил, женщина смеялась, ребёнок плакал. Звуки были как из другой вселенной. Из той, где у людей есть силы плакать и смеяться.

Кот пришёл. Вспрыгнул на кровать — мягко, бесшумно. Прошёлся по одеялу. Потоптался. Улёгся в ногах. Тёплый. Живой. Ему было похуй на пельмени. На макароны. На деньги. На всё.

— Хорошо тебе, — сказал Безымянный в подушку. — Ты, ****ь, не знаешь, что завтра тоже надо жрать.

Кот заурчал. Урчание было низким, вибрирующим. Оно заполняло комнату, как вода заполняет трюм. И в этой вибрации — единственной живой, тёплой, настоящей вибрации на всю хрущёвку — Безымянный вдруг перестал понимать. Не в том смысле, что понял что-то великое, а в том, что устал понимать. Выдохся. Кончился. И это «кончился» было не поражением. Оно было — передышкой. Маленькой, как пауза между вдохом и выдохом.

Завтра будут макароны. Или не будут. Завтра будет звонок. Или не будет. Завтра он встанет. Или не встанет. Завтра, ****ь, как-нибудь само.

А пока — свет фонаря поблек, за окном начинался рассвет, и вместе с ним новый день. На кухонном столе, в тишине, лежала пачка макарон. Она ничего не значила. Но она была здесь, и этого хватало.

---

ОМ УЛИТКА ЕСТЬ БУДДА ХУНГ
ОМ ПЕЛЬМЕНЕЙ НЕТ ХУНГ
https://yoomoney.ru/fundraise/1ITS64KUVQD.260710