Суд над Лениным с Троцким

Господа, я человек не кровожадный. Я не люблю сцен, не терплю криков и вообще предпочитаю, чтобы всё происходило чинно, благородно, без лишних эмоций. Но когда мне рассказали, как в Белой Москве устроили суд над Лениным и Троцким, я не смог удержаться: перо само потянулось к бумаге.
Итак, представьте: Большой театр. Не для оперы, не для балета, а для суда. Ложи затянуты кумачом — нет, простите, теперь уже кумач оттуда убрали и повесили трёхцветные полотнища. В партере — генералы, офицеры, представители союзных миссий, дамы в строгих платьях, журналисты с блокнотами. В воздухе витает запах нафталина и истории: будто сама эпоха встряхнулась, поправила мундир и сказала: «Ну-ка, посмотрим, кто тут у нас главный режиссёр».
На сцене — трибунал. Судьи в мундирах, с лицами суровыми, но не лишёнными благородства: эти люди привыкли не столько карать, сколько служить. А напротив, на скамье подсудимых, — Ленин и Троцкий.
И вот тут начинается самое любопытное.
Председатель трибунала, седой генерал с орлиным профилем, строго спрашивает Ленина:
— Признаёте ли вы, гражданин Ульянов, что своими действиями нанесли непоправимый ущерб Российской державе?
Ленин, ничуть не смутившись, поправляет жилетку и отвечает спокойно, почти буднично:
— Я признаю, что мы хотели изменить мир. А ущерб державе… Ну, знаете ли, держава сама себя изрядно попортила задолго до нас.
В зале пробегает лёгкий гул. Кто-то возмущённо кашляет, кто-то едва сдерживает улыбку: есть в этом ответе какая-то обезоруживающая прямота.
— Но вы разрушили вековые устои! — возмущается прокурор, молодой капитан с горящими глазами.

— А вы их сохранили? — лениво парирует Ленин. — Или они рассыпались сами, пока вы смотрели в другую сторону?
Троцкий, сидящий рядом, не выдерживает и вставляет своё слово:
— Господа, давайте без мелодрам. История — не салонная пьеса, где в финале все встают и кланяются. Мы делали то, что считали нужным. И если вы думаете, что можно просто взять и отмотать назад, как киноленту, — вы ошибаетесь.
Генерал хмурится, будто ему сказали что-то неприличное при дамах.
— Мы не собираемся ничего отматывать. Мы собираемся восстановить справедливость.
— Справедливость — понятие растяжимое, — замечает Ленин. — Особенно когда её вершат победители.
В зале снова шум. Одни кричат: «К порядку!», другие тихо перешёптываются: «А ведь и правда…»
И тут происходит нечто неожиданное. Не из сценария, не из заранее продуманного плана. В ложе поднимается пожилой профессор, тот самый, что ещё до революции читал лекции о праве и морали. Он долго смотрит на подсудимых, потом на судей, и наконец произносит негромко, но так, что слышно во всём зале:
— Господа, мы судим не просто двух людей. Мы судим эпоху. А эпоха — это не преступник, которого можно посадить в тюрьму. Это ветер, который пронёсся по стране и изменил её лицо. Можно осудить тех, кто стоял на ветру, но нельзя осудить сам ветер.
Тишина. Даже люстры, кажется, перестали звенеть.
Генерал вздыхает, снимает пенсне и протирает его платком — будто хочет протереть заодно и всю эту нелепую, трагическую, великую историю.
— Суд удаляется на совещание, — объявляет он наконец.
А когда заседание заканчивается, никто так и не знает, какой приговор был вынесен. Да и, признаться, это уже не так важно. Важнее другое: в ту ночь Москва будто вздохнула по-новому. Не то чтобы она забыла всё, что было, но вдруг поняла, что прошлое нельзя ни отменить, ни переписать, ни засудить до конца.
Так что, господа, если когда-нибудь вам покажется, что достаточно собрать трибунал, произнести громкие слова и тем самым исправить ход истории — вспомните этот суд в Большом театре. И улыбнитесь. Потому что история, как известно, не любит, когда с ней обращаются как с провинившимся гимназистом.
Она старше. Она мудрее. И она всегда оставляет последнее слово за собой.