Лабиринт Акаши. Глава 1 Кладбище забытых зеркал

Автор: Екатерина Казаринова

Глава 1. Кладбище забытых зеркал

Бруклин в ту осень напоминал старую готическую гравюру, которую слишком долго держали на солнце: краска выцвела, оставив лишь аспидно-серые тени и тяжелый запах сырой извести от Гудзона. Дождь шел уже третьи сутки, методично и глухо, словно кто-то невидимый перелистывал страницы бесконечной, забытой богом рукописи.

Майкл стоял у высокого окна на четвертом этаже старого кирпичного дома в Уильямсбурге. Телефон на полу в углу комнаты был мертв — он разбил его три дня назад в припадке той удушающей ярости, которая все чаще накатывала на него, когда заголовки газет начинали слишком громко кричать о его «падении», «нервных срывах» и «закате карьеры». В тридцать с лишним лет он научился возводить вокруг себя стены из тишины. Изгой для Голливуда, беглец для бывших друзей, он заперся в этой квартире, как проклятый монах в келье. Настоящее пугало его, прошлое вызывало тошноту. Его характер — рваный, импульсивный, балансирующий между тягучей нью-йоркской меланхолией и внезапной, дикой яростью бунтаря — трещал по швам. Ему казалось, что он окончательно превращается в овощ, в одного из тех сломленных гениев, которых режиссеры вышвыривают со съемочной площадки за неуправляемый нрав. Но самым страшным было то, что происходило, когда он закрывал глаза.

Она приходила всегда в один и тот же час — в предрассветный предсмертный час, когда тьма за окном становится синей, а тени в углах комнаты начинают оживать. Ее звали Катерина.

В его бруклинском убежище не было ни одной зацепки. Ни писем, ни адресов, ни общих знакомых. Но Майкл знал, что она реальна, с той же абсолютной, пугающей трезвостью, с какой приговоренный знает дату своей казни. Во сне он видел зрелую, взрослую женщину с удивительно глубоким, проницательным взглядом темно-карих глаз. В её чертах, в мягком разлете бровей и спокойной линии губ читалась мудрость женщины, чья юность осталась в ушедшей эпохе конца прошлого века, оставив после себя породистую, выдержанную временем силу и ту затаенную печаль, которая украшает лишь тех, кто умеет по-настоящему чувствовать. Прямые, длинные волосы глубокого медного, огненно-рыжего оттенка обрамляли её лицо, словно застывшее пламя, контрастируя с лаконичным черным платьем. Это было запредельное, почти физическое влечение, но не похоть, а мучительное, до боли знакомое узнавание родственной души.

В эту самую минуту на другом конце разорванной планеты, в современной Москве, Катерина стояла у окна своей респектабельной квартиры на Малой Бронной. В соседней комнате тихо работал телевизор, муж что-то негромко напевал на кухне, звеня фарфоровыми чашками — этот уютный, выстроенный десятилетиями земной очаг всегда был её защитой. Она искренне, глубоко любила своего мужа, дорожила своей семьей больше всего на свете. Успешный московский архитектор с холодным аналитическим умом, привыкшая доверять только сухим цифрам и твердому бетону, она меньше всего походила на безумицу. И именно поэтому то, что происходило внутри её головы, вызывало у неё настоящий, первобытный ужас.

Ей сносило крышу. Ей было невыносимо страшно от собственного разума. Наваждение началось, когда в старом фильме случайно мелькнуло бледное лицо Майкла Питта — изломанного голливудского мальчика с глянцевых афиш, до которого успешной взрослой женщине никогда не было дела. Но сквозь плоский экран на неё посмотрели глаза её собственного, векового кошмара. Тот факт, что она, верная жена и мать, умирая от непонятной тоски, любит фантом, мужчину из чужого кино, пугал её до дрожи. Это граничило с клиническим сумасшествием. Каждую ночь её сознание предательски уводило её в чужой, бруклинский туман, заставляя чувствовать удушающую ярость Питта задолго до того, как он разбивал свои зеркала.

Из бруклинского радиоприемника Майкла, пробиваясь сквозь треск статики, то и дело вырывался сухой голос диктора, вещающий об изоляции, закрытых границах и блокировках. Мир за окном сошел с ума, ощетинился ненавистью, разделив их новым Железным занавесом.

Майкл подошел к зеркалу в прихожей. Из глубокой тени на него посмотрело бледное лицо с лихорадочно блестящими глазами и резкими тенями возле губ. У него не было ничего, кроме её имени во сне, пугающей одержимости в её московском сердце и целого мира, поднявшего оружие, чтобы они никогда не встретились. Он опустил голову на холодное стекло.
— Где ты? — хрипло бросил он сквозь зубы в пустоту, пряча за грубостью абсолютную обнаженность чувств. Лабиринт только начинал строиться вокруг них.