Кроличий остров или идиотическое подражание Стивен

Глава 4. Бобовский, Мартынсон, Ельчик и Кроличий остров. День следующий.

Туман рвался на лоскуты и растворялся в утреннем воздухе. Солнце вывернулось из-за верхушек деревьев, растущих на высоком гребне правого берега. Пригладило чистым, как омытым, утренним светом и туман, и реку, и тайгу. Мутная, серая кисея осела мелкими каплями на траве, листьях деревьев, кустарнике, круглых боках резиновой лодки. Искрилась бисером на паутине. Паук-крестовик, весь облепленный мелкими каплями воды, замер, недовольно шевеля лапками. Большая птица с шумом слетела с верхушки сосны.
Скаты палатки задрожали. С ее растяжек упали в мокрую траву крупные, прозрачные капли воды. Собака, свернувшаяся калачиком рядом с входом и чутко дремлющая, подняла голову и слабо шевельнула хвостом. Заскрипел замок. Из палатки высунулась взлохмаченная голова Юргена с заспанным лицом. Он так сладко зевнул с глубоким вдохом, что диву даешься, как только ему нижнюю челюсть не вывернуло. Быстро натянул на босые ноги резиновые сапоги. Высоко поднимая колени, как есть в трусах и футболке, дрожа от утренней сырой прохлады, потрусил за березу. Быстро справил естественную надобность, а куда от этого деваться, прыжками вернулся обратно. Ельчик все это время провожал его только поворотами головы. Не очень-то ему хотелось бегать по мокрой, холодной траве и терять тепло, так бережно согретого им же, собачьего тела. Как только Юрген скинул сапоги и нырнул в палатку, он подсунул нос под живот и смежил глаза. Утро еще только начиналось.
Залитый водой костер возмущенно шипел и отбрасывал в сторону белый дым. По времени, уже  было  ближе к полудню.  Небо чистое, без облаков, с глубокой синевой. Слабый ветерок гнал по прибрежной воде легкую рябь.
Вчера вечером, после проверки переметов, сняли с крючков двух небольших налимов. Налим - эта такая башковитая рыба, отрастившая усы, как у Буденного. Небольшая справка  для тех, кто его никогда не видел. Ни на крючке, ни на сковороде. Чей-то злой язык припечатал его к образу людей определенного сорта. Чего только не надумают люди от скуки. И еще, он постоянно яростно отбивается хвостом от участия в одном национальном вопросе.
С давних времен супружницы запойных горьких пьяниц широко практиковали неформальное его участие в дальнейшей судьбе этих несчастных, свингом в печень.
Однажды, законная жена одного известного в советские времена иркутского художника, измученная творческими запоями мужа, обратилась за советом к его другу – известному на всю округу врачевателю. Тот, предвкушая результат и потирая руки, бодро взялся за дело. А почему бы и не порадеть другу.
- Друзья! Ох, эти мне друзья! О них недаром вспомнил я, - это не автор. Это А.С. Пушкин. А он знал, о чем писал.
Свеже пойманного, еще живого небольшого налима поместили в стеклянную банку с самогоном. Обалдевшая от такого отношения к ней рыба не вынесла этого подарка судьбы. И тихо уснула от  алкогольного опьянения. При этом, попыталась защитить свое тело толстым слоем слизи. Потом налима, ничего не соображающего от такого количества выпитого, по истечении некоторого времени, вынули из банки. Рыбу отдали коту на съеденье. И он, конечно же, ею полакомился. Два в одном – и выпил, и закусил.  Тут же заснул рядом с миской. Думать забыл, что собирался идти к местной кошке на свидание. А зачем, и так жизнь хороша. Самогонку и созданное налимом слизевое покрывало тщательно перемешали. И когда художник с глубокого похмелья, после ночного общения с музой искусства и безуспешного поиска смысла жизни, двигал рукой по столу с опрокинутым стаканом, выпотрошенной жестяной банкой из-под минтая и засохшими корками хлеба. Вот в это самое святое для него время, чья-то коварная рука и подсунула ему снадобье. Трясущейся рукой он это в себя влил. И весь его внутренний мир возрадовался. И уверовал он в чудеса. Взор его принял осмысленное выражение. И запели птицы. И узрел он солнечного света луч. После, так, кстати, выпитое занюхал красками на мольберте и благоговейно пожевал  хлебушек. Казалось, наступивший день обещал быть радостным и счастливым. По-своему. Но! Через десять минут несчастный художник вызывал Ихтиандра из санфаянсового изделия в своем туалете. Его тело сотрясали сильнейшие приступы рвоты. Несчастный руками удерживал желудок, который все время пытался его покинуть. Целую тягостную неделю с ним вот такое творилось. Стоило ему только унюхать запах алкоголя или перегара, как он устремлялся галопом к туалету. И надо же было с ним такому случиться, что в это же самое время ему довелось ехать по делам на трамвае. На одной из остановок, на заднюю площадку, на которой ехал художник, вошел качающийся из стороны в сторону товарищ в подпитии. И что мы хотели бы вам сказать. Наш  субтильный художник тут же ринулся прочь, вынося с креплений закрывающиеся перед ним двери трамвая. Представители поврежденного общественного транспорта и дружинники еще долго искали здоровенного детину, сотворившего такое вот безобразие.   
По возвращении на стоянку из пойманной рыбы сварили уху. Вкусную, очень вкусную. С картошкой, рисом, луком и черным перцем. Для «пущего скуса» в нее добавили угольков из горящего костра. Ею и повечеряли. Оставшейся с вечера ухи хватило и на утро.
Инженю, зайдя в болотниках в реку, мыл травой миску. Прополаскивал в речной воде посудину и подносил ее к лицу. Долго внимательно рассматривал. Потом тер внутри пучком травы и снова ополаскивал водою. Опять осматривал. И так раз пять, пока не был удовлетворен  сделанной работой. Одет он был по-походному - в зеленого цвета штаны и такого же цвета куртку-ветровку. У лодки были сложены на галечнике два весла, пятилитровая  пластмассовая канистра с бензином и небольшой котелок. Котомка, перехваченная у горловины лямками, небольшой топорик в брезентовом чехле и санки для рыбной ловли со смотанным поводком. Ельчик, зажав обеими лапами пустую банку из-под сгущенного молока, увлеченно вылизывал ее внутри языком. Палатка ходила ходуном. Из открытого входа в нее торчали подошвы резиновых сапог. Выше них возвышался зад, обтянутый тканью защитного цвета. Мартынсон попятился назад. В одной руке он держал зачехленное ружье марки «Белка», а в другой подсумок с патронами, крепящийся на поясном ремне. Положил ружье и подсумок на траву рядом с собой. Застегнул вход в палатку. Взял с растяжки куртку, накинутую на нее, и надел на себя. Встал, отряхнул прилипший к штанам мусор и осмотрел ситуацию в лагере. Поднял с травы свое охотничье снаряжение и пошел в сторону лодки. Оттолкнул ногой увлеченного своим делом пса от банки и бросил ее в кострище. Собака недоуменно посмотрела сначала на хозяина, а потом на банку. Огорченно вздохнула, улеглась на живот и демонстративно отвернула свою морду в сторону. Юрген, внимательно наблюдавший за поведением пса, рассмеялся. Нагнулся к нему, потрепал его рукой по холке и обратился к Бобовскому:
- Джон! Да, кончай ты с этим возиться. Давай грузиться. Пора трогаться.
Тот, молча, кивнул головой. Бросил вымытую миску на траву. Зачерпнул ладонями речной воды и плеснул себе на лицо. Отфыркиваясь от удовольствия и стряхивая воду с бороды, вышел на берег. Собрал чистую посуду и понес ее к палатке. Ельчик почувствовал изменение в общем настрое, вскочил и возбужденно засуетился.
Лодку полностью спустили с берега на воду. Немногочисленную поклажу погрузили быстро. Прикрепили на места весла. Юрген перешел на корму. Впередсмотрящий пес топтался на середине лодки. Как только Бобовский сдвинул ее на более глубокую воду, он устроился на своем привычном месте. Инженю перекинул свое тела в лодку и сел на второе сидение посередине. Взял поданный Юргеном тонкий ствол березы, приспособленный в качестве шеста. Уперев его в дно реки, он оттолкнул  лодку подальше от берега. Мартынсон дернул стартер лодочного мотора. Тот вначале забульбил, а потом взревел. Судно  с  пассажирами сделало полукруг и устремилось против течения вверх по реке. Навстречу приключениям, к Кроличьему острову.