Количество жизни

В человеке я люблю свет. Толщина свечи меня не волнует.
Пламя скажет мне, хороша ли свеча.
Антуан де Сент-Экзюпери
«Цитадель»

Часть 1. Лети, голубок!

1. Пробуждение

Московский институт атомной энергии им. И. В. Курчатова (попросту «Курчатник») в 70-е годы прошлого века разительно отличался от прочих профильных заведений демократичностью внутреннего распорядка. Основатель института, один из «отцов» советской атомной бомбы, Игорь Васильевич Курчатов ввёл правило свободного начала и окончания работы. Он приветствовал, если физики после обеда часок-другой поиграют в волейбол или на теннисных кортах покидают мячик. Даже благоустройство ведомственной территории Игорь Васильевич решил просто и гениально: распорядился не планировать заранее никаких внутренних делений, а подождать, пока учёная братия сама определит удобные ей направления. И только через пару месяцев, когда протоптанные сотрудниками дорожки превратили институт в матрицу оптимальных передвижений, примятую травку обложили бордюром и заасфальтировали.
Кафедра общей экспериментальной физики Московского инженерно-физического института распределила Егора Дивеева в «Курчатник» на преддипломную практику. Мягкая рабочая дисциплина, контролируемая только совестью учёного и научным результатом, пришлась Егору по душе. Повезло и с научным руководителем практики. Игорь Сергеевич Слесарев, талантливый теоретик и обаятельный человек, повёл юношу в чертоги последних самых смелых теоретических разработок.
С точки зрения фундаментальной науки это было романтическое время! Курчатовский институт приобрёл первую советскую быстродействующую ЭВМ (БЭСМ-6). Этот полупроводниковый реликт (быстродействие порядка миллиона операций в секунду) буквально взорвал методологию традиционного физического расчёта. Восхитительная БЭСМ-6 стала музой многих физических открытий и творческих инноваций. Забыв про волейбол и теннис, физики спешили в лаборатории и, отгородившись от мирских интересов и соблазнов многометровыми лентами распечаток, анализировали ошибки, выявленные электронным корректором, и строчили новые программные алгоритмы.
Егор воспринял «Курчатник» как ответственный подарок судьбы и с головой ушёл в работу. Однако через полгода произошло нечто, в корне изменившее жизнь молодого учёного. Позже, пытаясь разобраться в причинах, побудивших линию судьбы так круто сменить направление, Егор искал в романтическом вихре курчатовских будней зацепочку, следок будущих перемен, но ответа не находил.
Случилось вот что. Как-то утром Дивеев проснулся в сильном волнении. Отложив завтрак на вечерние посиделки с мамой, стал собираться в институт.
– Так, конспект по последней гидровакуумной прослушке есть, методичка Слесарева тута. Распечатка последней версии программы… Ага, вот она!
Затолкав всё необходимое для мозгового штурма в новенький, недавно купленный кейс, Егор направился к двери, но что это? Его «гнедые скороходы», закалённые в переходах через крутые горные перевалы, налились свинцом и вросли в пол, будто вмазанные в паркет коварной эпоксидкой. «Какая ерунда!..» - юноша присел на табурет и в поисках подходящей мысли стал блуждать взглядом по антресолям прихожей. «Это что такое? - среди шапок и шляп он разглядел увесистую книгу. - А-а, вспомнил! Мишка занёс неделю назад. «На, – сказал, – почитай. Сила!». Егор поднялся, переставил табурет («эпоксидка» отпустила!) и снял с антресоли книгу. 
- Винсент Ван Гог, «Письма к брату Тео». Ну и что?
Из уважения к товарищу он откинул обложку и прочитал несколько первых строк:

В твоём письме была фраза, поразившая меня: «Я хотел бы уйти от всего, я сам причина всего и доставляю другим лишь неприятности…

«Как про меня... - хмыкнул Егор, припомнив, с какой торопливостью, даже яростью он менял увлечения, отбрасывал то, в чём начинал преуспевать, и погружался в новые неведомые обстоятельства жизни. - Бедная мама! Она не успевала меня любить. Всякий раз я являлся ей заново одетый, с новыми мыслями о собственном будущем и, как безумный малолетка, злился, выговаривая, будто обвиняя: «Никто меня не понимает!»… 
                * * *
Вечером вернулась с работы мама.
– Егорушка, что ты читаешь? – поинтересовалась она. – Ты ел?
– Ма, это что-то! – ответил сын, не отрывая глаз от чтения.
Мама взглянула на ботинки, нетронутые осенней распутицей, присела на фамильный сундучок возле двери и внимательно посмотрела на сына.
– Кажется, ты не ходил в свой «Курчатник»?
– Мама, – Егор заложил пальцем страницу и прикрыл книгу, – скажи, я ведь рисовал когда-то?
– Да, Егорушка. Другие мальчики читали, гуляли, а ты – рисовал. Я не успевала переклеивать обои, ты рисовал везде и на всём. Асфальт вокруг нашего дома ты исчертил мелом так, что соседи смеялись: «Растёт художник!»
– А потом?
– Потом, уже в пятом классе, карандаш выпал из твоих рук. Ты увлёкся музыкой, через два года бросил музыку, потому что влюбился в математику…
– Да, это я помню.
Остаток вечера Егор в задумчивости бродил по квартире, подолгу перебирал старые фотографии и поглядывал в чёрный проём окна на первые ночные звёзды. Мать с долей тревоги наблюдала за ним, но в разговоры не вовлекала. «Пройдёт, –думала она, – скоро диплом, он мальчик ответственный, сосредоточится».
                * * *
Наутро Егор проснулся затемно. Включил лампу и вновь погрузился в чтение книги. Тем временем рассвело. Мама погремела на кухне и ушла на работу. Ещё почитав какое-то время, юноша посмотрел на часы, буркнул самому себе: «Пора!», отложил книгу, оделся и, не выпив чашки кофе, вышел из дома.
Неделю назад Ленка, милая сокурсница, предмет его романтических иллюзий, стала клянчить: «Хочу, чтобы ты выбрал мне изящный подарок!». Сбежав с последней пары, прогульщики направились в художественный салон. Егор помнил, как дрогнуло сердце, когда они шли мимо прилавка с красками. «Ну, что ты застрял?» - возмутилась Лена и, чтобы собрать развалившееся внимание своего спутника, прилюдно поцеловала Егора в губы. Никакого антиквариата они не купили, уж очень кусались цены. Ленка была огорчена и, чтобы скрыть раздражение, говорила без умолку, болтовнёй, как помелом, выскребая из головы Егора чарующий запах масляной краски и абрисы высоких, как австралийские кенгуру, мольбертов.
Другое дело сегодня! Егор шёл, почти бежал, к заветному прилавку. Салон только что открылся, посетителей было немного. Обогнув пару витрин с помпезным антиквариатом, он почувствовал запах скипидара и через пару шагов впорхнул в отдел художественных принадлежностей. Впрочем, глагол «впорхнул» не точен. Правильнее сказать – вломился, ведь медведи не летают, а неуклюжая торопливость громоздкого Егора походила на повадки проснувшегося по весне таёжного великана.
Задерживая дыхание, юноша подошёл к мольбертам, расставленным вокруг витрины, и тронул рукой лощёное дерево. Неожиданно он ощутил горячее жжение в глазах, неловко зарылся в воротник пальто и отошёл в сторону. Что-то глубокое, роящееся в тайниках подсознания, выплеснулось наружу и брызнуло из глаз потоком неизъяснимого наслаждения. Подобного чувства, он не испытывал никогда прежде, даже в моменты близости с возлюбленной Ленкой. Усилием воли Егор сосредоточился и вторично подошёл к прилавку. На витрине под стеклом лежали разноцветные, как египетские мумии, тюбики с масляными красками.
– Вам что-нибудь показать? – спросила девушка-продавец, с улыбкой наблюдая угловатые движения смущённого посетителя.
– Я хочу написать картину, – ответил Егор. – Дайте мне краски.
– В какой технике вы работаете? – девушка снисходительно прикрыла улыбку ладошкой.
– Я?.. – Егор растерянно попытался улыбнуться в ответ. – Не знаю, что со мной. В детстве я рисовал. Прошло столько лет! Вчера захотел рисовать снова. Не смейтесь, товарищ девушка, мне не до смеха.
Девушка спрятала улыбку и принялась рассказывать, какие бывают краски. Почему одни из них можно разводить водой, а для других нужны специальные растворители. Егор ловил слова, не дыша. Ни одну лекцию в институте он не слушал так внимательно, как этот скромный художественный ликбез.
– Вы что-нибудь запомнили? – рассмеялась девушка.
– О, да! – ответ юноши прозвучал, как хлопок воздушного шара.
– Тогда забирайте!
Она торжественно вручила ему набор масляных красок, овальную палитру из фанеры, растворитель-пинен, немного щетинных кистей и недорогих грунтованных картонов для первого знакомства с живописью. На мольберт денег не хватило.
– Желаю удачи! – напутствовала девушка и подумала про себя: «Он хороший…».
Вернувшись домой, Егор скинул в прихожей пальто и, не разуваясь, вбежал в гостиную. Вывалив содержимое сумки на диван, он в волнении сердца, подобно скупому пушкинскому рыцарю, принялся перебирать и подолгу рассматривать свои невероятные приобретения. Перенюхав тюбики с краской, перетрогав щетину новеньких очаровательных кистей, Егор призадумался: «Что бы такое написать?».
Оглядев гостиную, он приметил на серванте небольшой картонный образок. Это была любимая икона его бабушки. «Простенько и со вкусом!» - решил Егор, не имея ни малейшего представления о том, кто изображён на пожухлом от времени картоне. Бабушка что-то говорила про Бога, но он не слушал. Мама убеждённая комсомолка. Отец вечно в разъездах, кто он, каких мыслей человек, Егор не узнал до самой смерти родителя. Иконка выполняла ритуальную функцию, напоминая о доброй бабе Насте, почившей вслед за отцом год назад.
Юноша снял образок с серванта. На картонной репродукции запечатлен был образ Пресвятой Богородицы с Божественным Сыном на руках. Что-то похожее он видел в альбомах по европейской архитектуре. Всматриваясь в иконку, Егор обратил внимание, что фигура и лицо Божьей Матери написаны совсем по-другому, чем на знакомых ему альбомных репродукциях. Будто эту нехитрую картину рисовал ребёнок. Упрощённый контур, аппликативность цветовых переходов. Раньше он этого не замечал. Но странное дело. Ему хотелось нарисовать именно её, и не потому, что все альбомные Мадонны казались куда более сложными для копирования. Держать в руках бабушкину святыньку Егору было почему-то приятно. Так будущий церковный художник из всего многообразия окружающего мира выбрал для первого живописного опыта потёртый временем образок древнего канонического письма.


2. Прощай, физика!

Через год Егор защитил диплом и был официально зачислен в штат Курчатовского института. Игорь Сергеевич Слесарев, его научный руководитель по преддипломной практике, прочил Дивееву место в аспирантуре. Казалось, успешное будущее молодого учёного неотвратимо, как утренний восход солнца. И никто из друзей и сослуживцев не догадывался, что имидж талантливого физика давно стал потёмкинской деревней, за которой Егор скрывал новый трепетный интерес к жизни. Мама снисходительно журила сына за поздние возвращения домой. Она всё более примечала увлечение сына рисованием, но рассуждала так: «У человека должно быть хобби. Пусть порисует, авось само и пройдёт».
В один из вечеров за ужином Егор поделился с матерью сомнениями. «Мам, может, мне бросить физику и пойти в художники?» – как бы невзначай спросил он. Мама обмерла, отставила тарелку и ответила: «Я тогда, наверное, умру». Юноша постарался обратить неловкий вопрос в шутку. Мама даже улыбнулась. Очень кстати задымилась духовка. Женщина бросилась спасать пригоревший пирог, и неприятный разговор оборвался сам собой.
Ночи напролёт штудируя рисунок, Егор стал регулярно опаздывать на работу. Помелькав пару часов в лаборатории (засветив присутствие), он исчезал в проходной под первым же благовидным предлогом и бежал в изостудию. Однако жить за двоих: за прежнего и за себя будущего, оправдываться, разбрасывать лживые реплики во спасение то ли прихоти, то ли призвания, и в то же время не находить решимости объявить ошибкой прожитое количество жизни с каждым днём становилось всё трудней. Но в аттракционе с двумя расползающимися стульями третьего варианта не дано. Или ты падаешь между двух опор, или, отбросив одну, скачешь на деревянном коне в Трою и завоёвываешь будущее.

                * * *
Прошла зима. Ожидание перемен оттаяло под живительным мартовским солнцем. Руководитель изостудии, которую посещал Егор, добряк и первостатейный график-офортист Щелконогов Борис Андреевич, разгадал тайные намерения усердного ученика. Понимая, что в формировании личности не последнюю роль играет среда обитания, он предложил Егору работу… шлифовщика литографских камней в старейшей в Москве Литографской студии на Масловке.
«Да кто ж на такое согласится? – усмехнётся читатель. - Что хорошего в шлифовке? Работа тяжёлая, грязная, однообразная, низкооплачиваемая…» Так-то оно так. Но! Литографская студия на Масловке – это цитадель московской графической элиты. Лучшего места для того, чтобы отредактировать собственную линию жизни маркером высокого искусства, не придумать.
За день до разговора с Егором Борис Андреевич здорово напился. «Может, зря задумал я эту катавасию? Что, если его увлечение рисованием окажется лишь временным хобби? – повторял он, дегустируя N-ую порцию армянского зелья. – Да, Егорка сильный, способный, даже очень способный, но он не однолюб, вот ведь какое дело. Легко сломать прутик, не ставший крепким стволом дерева. Художество для Егора – способ насладиться гармонией. Для таких, как он, живопись – средство, но не цель. Невдомёк им: отними у Ван Гога краски, тот на второй день или с ума сойдёт, или застрелится. Егорка не таков. Потоскует недельку, а потом выдумает новую проказу для души, музыкой займётся или стихи писать начнёт – ему всё по плечу...» – рассуждал учитель, попивая коньячок.
На другой день, посвящая Егора в свои тайные размышления, Борис Андреевич закончил словами:
– Помни, дружок, сломать жизнь легко. Через пять-шесть лет ты действительно станешь художником. Но парадокс в том, что художество никогда не станет главным смыслом твоей жизни, потому что художество глубже, чем ты, а ты шире, чем художество. Хорошенько подумай над моими словами. Ведь я предлагаю тебе, как написано в одной умной книге, «не мир, но меч». Лезвие у меча обоюдоостро.
Егор торжествовал. Он готов был заплатить любую цену из кошелька судьбы за возможность оказаться в среде художников. То, что молодой учёный с высшим образованием и зарплатой сто пятьдесят рублей покидает просторные лаборатории Курчатовского института и запирается в грязном помещении размером три квадратных метра и окладом девяносто рэ, Дивеева не смущало совершенно. Беспокоило другое. Как объявить об этом маме и как объяснить своё решение шефу, отеческим расположением которого он трогательно дорожил.
Разговор со Слесаревым состоялся на следующий день. Игорь Сергеевич долго, внимательно разглядывал Егора, потом сказал: «Второй раз начинать жизнь непросто, и не каждый на такое может решиться. Ну да, Бог тебе судья, ступай и докажи, что ты прав».
На разговор с мамой смелости не нашлось. И что говорить, физику бросил, художество сложится ли? Одно Егор знал твёрдо – он поступает правильно.
Порой растолковать другим то, что тебе самому ещё предстоит осмыслить, - несносное дело! Убедить наблюдающих со стороны, что ты полон поверх прожитого количества новым незнакомым качеством жизни… Заговори Борис Андреевич о смене профессии пару лет назад, Егор покачал бы головой и наверняка не согласился. Но два года ежедневных раздумий об искусстве не прошли даром. Художество, накопившееся в сознании юноши, переполнило полушария ума и, разрушив житейский оберег, вырвалось наружу.
Предложи Егору работу санитара в морге, чтобы иметь возможность по ночам тайно препарировать трупы и изучать анатомию, как это делал великий Микеланджело, он согласился бы и на это.

 
3. Ни слова упрёка

За первые несколько недель работы новый шлифовщик литографских камней перезнакомился со многими выдающимися московскими графиками того времени. Умница, верный советчик и отменный рисовальщик Александр Ливанов, весёлый, хмельной художник книги Виктор Дувидов, элегантный, с бабочкой поверх накрахмаленной белой рубашки, дивный график Вячеслав Павлов… Сердце Егора замирало, созерцая великолепие литографской компании. Печалило лишь отсутствие времени. С утра и до самого вечера он ворочал тяжёлые камни и шлифовал протравленные коллоидным раствором рисунки. Работа не из лёгких! А после смены бежал в изостудию, рисовал, писал обнажёнку. Возвращался домой за полночь и бесстыдно врал встревоженной матери о том, что хорошо поработал в институтской библиотеке. Но...
«Шила в мешке не утаить», – так говорят мудрецы, по молодости лет пытавшиеся обмануть самих себя. Единственным человеком, кто знал о похождениях Егора, была Ленка. Она клятвенно обещала никому ничего не рассказывать и практически полностью сдержала страшную клятву, открыв тайну только своим родителям. Родители видели в преуспевающем молодом физике хорошую партию для своей дочери. Узнав правду, они были весьма огорчены. Отец Лены позвонил матери Егора и с расчётливой злостью в голосе выложил всё, как есть:
– Галина Георгиевна, дорогая, должен вам сообщить: ваш Егор бросил Курчатовский институт, ушёл в какие-то разнорабочие? Нам Леночка рассказала. Мы с Людмилой огорчены!
Звонил отец при дочери. Ленка рыдала, висла на руке отца, пыталась отобрать трубку. Она поняла, что натворила, но было поздно. К полуночи вернулся домой Егор и застал маму почти без признаков жизни. Слава Богу, всё обошлось. «Скорая» приехала быстро. Галину Георгиевну откачали. Лена с неделю валялась у Егора в ногах, вымаливая прощение за поступок отца. И, так как здоровье матери шло на поправку, Дивеев повеселел, обнял свою Ленку и примирительно поцеловал в щёчку.
Прошло две недели. Ни он, ни мама не поднимали в разговорах тему новой работы. Сын старался во всём быть любящим и предупредительным. Мать оказывала сыну знаки материнского внимания и тепла. Но разговор назревал. Как-то вечером Галина Георгиевна сказала:
– Сынок, поговори со мной.
– О чём, мама?
– Расскажи мне, кто ты теперь. Я постараюсь понять тебя.
Кровь ударила Егору в голову. Он готовился к этому разговору, но чтобы так, вдруг… Помолчав, он ответил:
– Мама, я очень виноват перед тобой. Я начал строить новую жизнь, а тебя с собой не позвал. Наверное, меня трудно понять, я сам себя не понимаю. Знаю, что прав, что поступаю единственно верно, но это моя правда, она может не стать твоею. Прости, мама. «Благая ложь во спасение» не получилась.
– Ты говоришь мудро, это знак для меня, что ты не безрассуден, – задумчиво произнесла женщина, – я положила жизнь на то, чтобы вырастить и выучить тебя. Не скрою, ты лишил меня ожидаемой радости. Выходит, я, как и ты, начинаю жизнь сначала, но сил моих прежних уже нет. Я теперь не помощница, а скорее обуза тебе. Так-то, сынок.
Егор обнял мать. Они долго сидели, прижавшись друг к другу. Наконец, мама очнулась:
– Поступай, как знаешь, сынок. Я с тобой.


4. Житейские перестановки

Художники – люди интересные, но разные. Есть среди них не только милые Ливаны и Дувиды, но и всякая талантливо-спесивая сволочь, которая не упустит случая показать своё «творческое» превосходство над собратьями по труду. Ох, как зачесались однажды у Егора кулаки на одного такого чистоплюя! Сдержался. И правильно сделал. «Начинай исправлять мир с себя», – припомнил он любимую фразу бабушки Насти. А оказавшийся свидетелем стычки Саша Ливанов, подшепнул: «Запоминай: вы можете меня унизить, убить, надругаться над моим телом, но вы не можете причинить мне зла». Сказал и отошёл, полагая, что мудрость слышится сердцем при любой громкости звука. Егор услышал.
В один из пятничных вечеров литографская гуляла. Праздновали приём в Союз художников шестерых выпускников Суриковки. Кто-то принёс гитару. Выпили, заговорили об искусстве, ещё выпили, гитара пошла по кругу, дошла до Егора. Поднастроив пару струн, он запел.
Перебирая события прошлых лет, автор, уделив внимание художеству, не упомянул о прочих склонностях Егора. Авторская песня, возникшая как гендерная забава юных лет, с годами превратилась в творческую необходимость, стала спутницей всех житейских похождений героя книги. «И лишь гитара песню лет поёт вослед побед и бед!» – любил повторять Егор, исполняя со сцены или в кругу друзей музыкальные образы своих размышлений о жизни. Его песни хвалили, кричали «Браво», но внимание восторженных слушателей тяготило Егора. Не имея склонности к перевоплощению (публичная роль – всегда игра), он пел на публику, желая поделиться мыслями о жизни, с другой стороны - социально «компенсировать» свою трепетную любовь к одиночеству.
… Егор запел, и тотчас пространство Литографской студии - станки, гравюры на стенах, художники-графики и приглашённые на веселье живописцы - превратилось в одно многоликое внимательное ухо. Под высокий потолок вскружили гармонические переливы мягкого и глубокого голоса. Даже время на старинных часах, предмет исторической гордости студии, стало отсчитывать секунды, подобно метроному, в такт перебору струн. Раскатистый аккорд завершил песню. С минуту все молчали. Потом разом встрепенулись, захлопали в ладоши и бросились к Егору: «Старик, спой ещё!».


                * * *
Дивеевы проживали в доме № 4 по улице Сивцев Вражек. После смерти отца и недавних похорон милой бабушки Насти трёхкомнатная квартира с узорчатым потолком, украшенным авторской лепниной Серебряного века, казалась Егору ненужным и неоправданным приобретением. Слишком пристрастно узорчатый сервант, книжный шкаф со множеством картонных икон поверх корешков книг и антикварное пианино «Мюльбах» с двумя подсвечниками над клавиатурой напоминали о прежней жиличке старосветской московской квартиры Анастасии Егоровне Алексеевой-Вронской, трогательной поэтессе, близкой подруге легендарной Лили Брик и (главное!) милой бабушке Насти.
- Настенька, вашу квартиру опекают ангелы! – говорил Абрам Войцехович Гризли, сосед и коллега Анастасии Егоровны по литературному цеху, еврей-переводчик, чудом уцелевший в обстоятельствах, непригодных для жизни правоверного иудея. – У вас тихо!
Рождение Егора не нарушило ангельских параметров квартиры. Егорушка исправно ел манную кашу, а в прочее время рисовал, негромко роняя карандаши на пол, будто ангелы и впрямь стояли за его спиной. Так было, конечно, не всегда. В зимнее время бесплотные силы теснились на балконе. И только с первым теплом они проникали в гостиную через распахнутую балконную дверь, рассаживались поверх мягкой мебели и в молчании наблюдали, как Егорушка рос, крепчал духом и беспечно менял увлечения ума на поспешные откровения сердца.
Теперь же, когда художество вновь обрело над Егором власть, всё изменилось. Квартира Дивеевых стала домашней студией. Десятки вежливых молодых людей собирались по вечерам, писали натюрморты или штудировали натурные постановки. Прихожая, заваленная подрамниками, старыми мольбертами, разбитыми в хлам этюдниками, уже не справлялась со своей основной функцией – встречать и провожать обитателей жилища. Глядя на свалку сына, мама вздыхала, отслеживая стремительные изменения квартирного быта. Одну комнату Егор полностью освободил от мебели. В центре стоял скульптурный станок, а в углу – вращающийся подиум для натуры. Паркет ребята предупредительно застелили оргалитом, и мама втайне надеялась, что когда-нибудь, когда у сына будет отдельная художественная мастерская, она вскроет этот перепачканный красками оргалит и вернёт к жизни паркет, который собственноручно выложил её отец, дед Егора.
                * * *
– Мама, я поступил!
Егор вбежал в квартиру и с порога, переступая завалы книг, бросился к матери. Кстати, о книгах. На днях он получил огромную кипу раритетных фолиантов по искусству в подарок от милой женщины, библиотекаря знаменитой библиотеки МОСХа. Зоя Михайловна сопроводила дар печальным напутствием: «Бери, Егорушка, тебе пригодится. Нас больше нет…»
Исподволь наступали новые времена. Рушились полувековые советские структуры. Неведомое коммерческое вещество проникало в щели ветхих профессиональных построек и заполняло внутреннее пространство. Так вода заполняет трюмы тонущего корабля, пока тысячепалубный «Титаник» не исчезнет в тёмной пучине .
– Мама, теперь я буду настоящим художником!
Егор напоминал библейского Давида, который не побоялся выйти на бой с великаном Голиафом. И тот же Давид по фамилии Дивеев страдал комплексом неполноценности перед всяким художником, имевшим профессиональное образование. Он читал и перечитывал письма Ван Гога, человека, перед искусством которого человеческие табели о рангах попросту не существовали, но отличался от великого Винцента гадкой творческой застенчивостью, несмотря на веру в собственные силы. Теперь же он защитит диплом и стает настоящим художником! Дивеев торжествовал, не зная, что судьба в насмешку над его мелочной рассудительностью приготовила будущему Давиду иное чередование событий.


5. Первая встреча


Как-то вечером Егор раньше обычного возвращался домой и приметил среди сугробов заснеженного палисада свет в небольшом полуподвальном окошке. Справа от окошка посверкивала дверь, крашенная в светло-коричневый сурик. В холодном свете уличных фонарей окраска двери, выполненная обыкновенным строительным суриком, походила на цвет изысканного розовато-сиреневого тиоиндиго . К притолоке входа была прибита скромная вывеска «Детская студия рисунка и скульптуры».
Герой решил полюбопытствовать и приоткрыл дверь. От порога вниз шла крутая ухоженная лестница. «Неудобно как-то» – подумал Егор, переступая порог. Но странное дело: как только он сделал первый шаг, ступени под ногами заскользили, будто стали пересчитывать друг друга. Через пару поворотов лестничного марша он вошёл в большое ярко освещенное помещение. Это действительно была студия, вернее, скульптурная мастерская, приспособленная для работы с детьми. К стенам крепились самодельные стеллажи с сотнями детских поделок из глины и пластилина, между ними висели рисунки и гипсовые пособия. В центре студии возвышалась выполненная из глины и, видимо, ещё неоконченная скульптура, завёрнутая в целлофан. «Подножие» массивного металлического каркаса обрамляли ванна с глиной и горка аккуратно сложенных друг на друга мешков с гипсом. Справа от входа, за ширмой, расписанной под китайскую акварель, сидела молодая женщина и читала.
Пока Егор размышляя, как поступить дальше, женщина подняла голову, и он обомлел от милой красоты её лица.
– Здравствуйте, – доброжелательно произнесла она.
– З-здравствуйте, – не сразу ответил Егор, – ну... я пойду?
– Тогда, до свидания! – она улыбнулась.
– Я, это, мимо шёл, гляжу – свет горит, ну я и вошёл…
– Это я уже поняла. А вы кто?
– Гоша... Простите, Егор.
– Вы художник?
– Да, то есть нет. Учусь.
У автора сохранилась полная стенограмма разговора двух случайно встретившихся людей. Он мог бы приложить её как документальное «свидетельство о рождении» необычной и очень романтической истории. Но так как все истории подобного рода схожи, в каком-нибудь учебнике по психологии подобный диалог наверняка уже описан под заголовком «Типичный случай взаимного влечения полов». С другой стороны, одному Богу известно, как случаются сердечные метаморфозы. Да-да, именно метаморфозы! Сколько людей ежедневно идут навстречу друг другу. Идут и проходят мимо. Значит, кто-то управляет ими, озаряет светом или оставляет равнодушными...
Ленка, чувствуя неладное, искала повод объясниться, но неожиданно влюбилась в преуспевающего, как бы сейчас сказали, мальчика-мажора и вскоре забыла своего ненадёжного, перепачканного красками Егора.



6. Айрумка  Марина

Та-ак! Сюжетная линия обнаружила новую и довольно симпатичную героиню – что ж, давайте разбираться.
Марина, хозяйка скульптурного «подземелья», окончила художественный институт им. Сурикова. Наделённая от природы редким по силе и своеобразию пластическим талантом, она выделялась на фоне сверстников ещё в художественной школе. В «Суриковке», Марину приписали к мастерской замечательного советского скульптора Михаила Фёдоровича Бабурина. Понимая степень одарённости юной ученицы, мастер старался не нарушить природное видение формы, сводя роль учителя к амплуа ненавязчивого информатора о премудростях профессии. Бабурин понимал: кому даны особые дары, тому не следует относиться к тайнам ремесла как к догме. Масштаб личности порой не ложится на «логарифмы» профессии. Ещё великий Пушкин в «Маленьких трагедиях» высмеял стремление Сальери «алгеброй проверить гармонию». А вот Егор этого понять не мог. Ему казалось, что всё должно идти по плану. Сначала надо окончить институт и стать специалистом – штудировать гипсы, как Брюллов, брать с палитры цвет, как Семирадский, строить пространство, как Пикассо, – а уж потом приступать к творчеству. Согласитесь, ужасное заблуждение!
                * * *
Егор влюбился в Марину с первого взгляда. Однако любимая женщина виделась ему не только красавицей, умницей и о-го-го какой художницей, но ещё и творческим препятствием, которое следует превзойти, поднимаясь к вершинам мастерства. Марина замечала скрытую ревность Егора в вопросах искусства и как чуткая женщина старалась не выпячивать свои природные достоинства, терпеливо прощая любимому человеку его наивные беззакония.

Известно, талантливые люди неуживчивы друг с другом. За примерами далеко ходить не надо, гениальная парочка Ахматова и Гумилёв – весьма красноречивое тому подтверждение. Высокий художественный талант не мешал Марине располагать к себе людей. Художники, слесари, физики, поэты в её присутствии преображались и становились возвышенно деликатны. Не стала исключением и милая азербайджанская семья Гасановых. Марина познакомилась с Гасановыми в Крыму, во время летней институтской практики. По приглашению новых друзей художница несколько раз приезжала в Кировабад (ныне – Гянджа), гостила, путешествовала по горам в сопровождении главы семейства, профессора Кировабадского педагогического института почтенного Кафара Мамедовича и его русской супруги Валентины Ивановны. Итог «межконфессиональной» дружбы московской художницы и представителей азербайджанской интеллигенции превзошёл все мыслимые ожидания: Марина купила дом на дальнем горном перевале, в ауле с «поэтическим» названием Кааз-Юлчу. «Ай да Мариночка, ай да айрумка!» – радовался добродушный Кафар, пританцовывая в почтенные шестьдесят два года.


7. «Нехорошая» сакля

Любовь – дело индивидуальное. Сознание женщины адаптируется к любовным прихотям эроса мобильнее мужского. И если Марина, несмотря на восторги чувств, оставалась собрана и деловита, то Егор при встрече с Мариной вёл себя, как Маугли, который впервые увидел человека в образе женщины: как безумный мельник, размахивал руками, громко бессвязно говорил, рисовал на огромных листах картона, протирая угольной палочкой рисунок до дыр. Чтобы хоть как-то отвлечь Дивеева, пресыщенного любовной суматохой от самого себя, Марина решила познакомить Егора со своим высокогорным приобретением.
Кафар Мамедович встретил москвичей на вокзале. «Джигит! – воскликнул он, пытаясь обнять широкоплечего московита. – Ну, Маринушка, порадовала!» Подхватив сумки, он повёл гостей к машине. Валентина Ивановна обняла Марину, улыбнулась Егору и пригласила «к столу». На капоте, застеленном походной скатертью, стояли несколько кастрюль с едой и большая глиняная тарелка с крупными кусками ароматного свежеиспечённого хлеба. В центре возвышалась запотевшая бутыль красного домашнего вина.
– Мариночка сказывала о вас. Давайте знакомиться, - обратилась Валентина Ивановна к Егору.
Слово «Мариночка» она произнесла с очевидным подтекстом: мы нашу Мариночку в обиду не дадим. Тем временем Кафар наполнил вином четыре бокала. Один взял себе.
– Кафар Мамедович, а как же ГАИ? – улыбнулся Егор.
– ГАИ? – Кафар изобразил на лице удивление. – О, мы же не в Москве, наше ГАИ уважает законы гостеприимства. Разве я могу позволить гостю выпить моего вина, не отпив глоток первым?! Добрый ГАИ скажет: «Э-э, Кафар, ты не прав – плати штраф и впредь не обижай гостя!..
– Кафар, ну хватит, ей-богу! – взмолилась Валентина Ивановна. – Гости устали с дороги, пожалей ребят!
– За дом в солнечном Кааз-Юлчу! – воскликнул сияющий Кафар. – И за вас, дорогие молодожёны!
Егор и Марина переглянулись. Брови Егора поползли вверх, у Марины сдвинулись к переносице…
– Кафар Мамедович, мы не расписаны…
Марине стало неловко при мысли, что тот, кого все принимают за мужа, вовсе не муж. И вообще, пойдёт Егор под венец – кто знает? Художник - человек особенный, его не высчитаешь. В одно мгновение в памяти Марины пронеслись институтские годы. Кто только не сватался к ней! Она же отказала всем, надеясь встретить единственного, которого укажет Бог. И вот Господь привёл, поставил рядом невесть кого: в профессии – неуч, по характеру – горделивый замарашка, да ещё неучтивый ухажёр и самовлюблённый трудоголик! Но Бог сказал: «Это он». Что прикажешь делать?..
– Ой, Мариночка, что с тобой? – закудахтала Валентина Ивановна, заметив, как по лицу девушки пробежало серое облачко. – Вот видишь, Кафар, как ты неаккуратен в словах. Разве так можно?
– А я б женился, честное слово! – улыбнулся Егор, обнимая Марину.
– За это и выпьем!
Кафар поднял бокал и слегка отвернул голову в сторону.
– Кафар, Кафар, не плачь, улыбнись, дорогой! – шепнула Валентина Ивановна на ухо мужу, поспешно вставая между ним и гостями.
                * * *
Вечер в горах! Бывать в горной местности Егору приходилось, но рядом с любимой женщиной звёзды всегда кажутся крупней и ярче. Стоит протянуть руку – созвездие, как спелая гроздь винограда, ложится на ладонь…
Весь следующий день ребята бродили по горам, пили леденящий губы жидкий хрусталь из ручейков с мраморными берегами, дарили друг другу облака и только под вечер, припомнив наставление заботливого Кафара: «В горах темнеет сразу!», повернули назад. Попутав в наступающих сумерках овечьи тропинки, они спустились в аул с противоположной стороны взгорья и вскоре приметили среди разбросанных по склону глиняных домишек крохотный сельский магазинчик, лепившийся к сакле, крытой подгнившей соломой. Продольную стену сакли украшала вереница маленьких оконцев, затянутых вместо стёкол то ли бычьим пузырём, то ли вставленными кусочками горного хрусталя. Подойдя поближе, ребята увидели, что над крыльцом вместо обычной вывески красовалась репродукция голландского натюрморта с обилием еды.
– Какой сюжет! – улыбнулся Егор.
– Это, наверное, кафе, зайдём? – Марина вопросительно поглядела на своего порядком уставшего спутника.
Вошли. Пряный запах хорошо приготовленных восточных блюд располагал к чувственному удовольствию. Ребята присели за ближайший столик и стали с интересом оглядывать интерьер. Егор вспомнил, как декорируются национальные забегаловки в Москве, с каким причудливым разнообразием дизайнеры используют предметы быта и искусства, пытаясь передать дух той или иной народной культуры. Увы, такой интерьер смотрится как игривая театральная постановка. Предметы быта, оторванные от национального пространства, выглядят растерянными и жалкими. Они как бы извиняются перед посетителями за то, что помимо собственной воли втянуты в незамысловатую какофонию псевдовосточной безвкусицы. Их назначение служить людям! Затащите собаку на перину и подержите её сутки – то-то она взвоет «от счастья».
Егор принялся рассматривать картины на стенах. Это были репродукции с полотен европейских мастеров, аккуратно вырезанные из журнала «Огонёк» и вставленные в самодельные деревянные рамы. Натюрморты Шардена, Яна Брейгеля-старшего, Абрахама Босхарта, Балтасара ван дер Аста и прочих художников Средневековья убеждали посетителей в том, что место, куда они забежали пропустить стаканчик-другой вина, весьма европейское, и жалеть денег на удовольствие не следует.
Особое внимание москвича привлёк точёный из чёрного гранита крохотный бюст Наполеона. Он стоял бочком на хозяйском прилавке в ряду больших зелёных бутылей с вином и живописно разбросанных пучков свежей зелени.
– Марина, посмотри! – смеясь, сказал он, указывая на бюст. – Здесь тоже читают Пушкина и рубят окно в Европу!
За дальними столиками возле окошек, затянутых бычьим пузырём, гуляла единственная на весь трактир весёлая компания. Тамада, внушительный и неимоверно толстый азербайджанец, разыгрывал перед собравшимися целое представление, принимал театральные позы и возносил хвалебные речи о каждом из присутствующих. Непрерывно разливая и доливая вино в кубки, он держал над головой огромный кувшин и громко смеялся, демонстрируя челюсти, набитые «по горло» зубным золотом.
Как только Егор и Марина заняли места, пирующие, как по команде, поднялись с мест и окружили ребят. Тамада вознёс в их честь высокопарную речь о молодости и красоте и стал настойчиво зазывать за общий стол.
– Дорогие гости, я, щедрый и всесильный Гочу, приглашаю вас разделить наш праздник! Истинный горец – слуга своему гостю. Соглашайтесь!
Гочу предлагал допить вино и вместе отправиться на аэродром кататься на его персональном вертолёте. У Марины от такого предложения широко открылись глаза. Казалось, она, несмотря на сгустившиеся сумерки, мысленно уже взлетает над перевалом.
Егор оказался в гуще восточного гостеприимства впервые и готов был поверить всему, что наобещал говорливый тамада, однако внутреннее состояние было неспокойно, что-то невольно его настораживало. Улыбаясь в ответ и отвечая вскользь на вопросы подвыпивших собеседников, он заметил в одном из незатянутых пузырём окон детскую головку. Это был соседский мальчик, с которым Егорн познакомился сегодня утром, выходя из дома. Мальчик хмурил брови и ладошкой водил перед лицом, как бы говоря: «Не надо, не соглашайся!..»
Егора встревожило поведение мальчугана. Он встал, обнял безмерного Гочу, положил на стол пару рублей, сгрёб в охапку разомлевшую от восторга Марину и, не оставляя гостеприимным азербайджанцам времени на возражения, вышел из трактира.

                * * *
- Да никакого вертолёта у него нет! – воскликнул Кафар, когда Марина пожаловалась на Егора, лишившего её воздушной прогулки. – Девочка моя, знай: он спас тебя!
Профессор всплеснул руками:
- Валя, какой же я дурак! Обо всём позаботился, а о главном не предупредил…
«Ай, да мальчик! – подумал Егор, наблюдая реакцию Кафара Мамедовича на рассказ Марины. – Случится беда, зови, малыш. Обязательно приду!» 


8. Венчание

– Давай повенчаемся, – шепнула Марина и с долей испуга посмотрела Егору в глаза, – если ты не против, конечно.
Пока Дивеев соображал, как следует ответить, Марина добавила, желая предупредить его поспешное решение:
– Мне очень надо…
Не договорив, она заплакала.
Для Егора сказанные слова не значили ничего. Он не был ни верующим, ни атеистом, просто никогда не размышлял о Боге. Зачем? Умелый возница, он с упоением правил квадригой житейских скакунов. Увлечённый движением, он не задумывался о смысле происходящих перемен, полагаясь во всём исключительно на самого себя. Небесные силы, как и прочие размышления «не от мира сего», представлялись ему житейскими фантазиями. Однако, зная особое отношение Марины к церковной тематике, он не захотел обидеть любимую женщину и на предложение согласился.
«Сила Моя в немощи совершается» — сказал Господь апостолу Павлу. Действительно, пока мы находимся в плену гордыни и рассчитываем только на свои силы, нас ждут разочарования. Рано или поздно мы окажемся неспособны одолеть супротивные обстоятельства, и тогда, ощутив немощь собственных сил, поневоле обратимся к Богу. Впрочем, хватит заниматься моралистикой. Профессор МДА Алексей Ильич Осипов рассуждает о гордыне и духовной немощи куда занятней автора этой книги.
 
                * * *
В советское время найти священника, согласного тайком от партийного пригляда исполнить столь важное христианское таинство, было непросто. Можно и приход потерять, и за штат отправиться. А что священнику за штатом делать? Кроме молитв и церковных обрядов, ни одного дела толком делать не умеет. Это и понятно – не тому обучен. В век двадцать первый заштатным легче. Можно книжки писать. Написал хорошую книгу, издал на спонсорские деньги – получи прибыток. Но подобные таланты Господь даёт не каждому рукоположенному во священство человеку. За столичными батюшками следовал особенно мощный государственный пригляд. Надо было видеть смущённые лица церковных мудрецов, когда они, пряча глаза в бороду, отказывали молодым в просьбе о таинстве. При этом каждый иерей думал сокрушенно: «Прости меня, греховодника, и помоги им, Господи!»
Как-то раз после очередного отказа Марина услышала окрик в спину: «Милая, погодь!» Она обернулась и увидела идущего ей вослед человека на костылях. Вид его был неухоженный, некогда курчавые волосы сплелись над головой в единый маток. И только глаза, полные внутренней радости и покоя, «склёвывали» многочисленные недостатки так, как птицы подбирают с земли разбросанные хлебные крошки.
– Вот, – запыхавшись сказал он, – от отца Романа вам записочка.
Передав Марине мятый листок бумаги, калека улыбнулся и добавил тихо:
– Радуйся, милая, Господь поможет! - развернулся и, скользя основаниями костылей по мокрому от дождя асфальте, заковылял к храму.
Марина расправила загнутые края записки и прочитала: «Найдёшь в Руново отца Михаила. Он согласится».
                * * *
Ранним февральским утром Егор и Марина шагали по заснеженной паперти Павелецкого вокзала. Прикорнув у края платформы, досматривала сны первая в расписании электричка. Двери вагонов были распахнуты, тамбуры заснежены. Марина ступила на обледенелый порожек, поскользнулась и едва не упала. Егор успел поддержать под руку.
– Мне говорил священник: ни одно доброе дело не обходится без искушений, – улыбнулась Марина.
– Выходит, я зря подхватил тебя? – улыбнулся в ответ Егор.
– Нет, Егорушка, не выходит. Холодно-то как!
Распахнув примёрзшие друг к другу створки дверей, ребята из тамбура прошли в вагон и в пригородной электричке вернее, рефрижераторе «Москва – Кашира»,  при температуре минус девятнадцать градусов по Цельсию отправились в путешествие: Марина - за благодатью, Егор - из любопытства.
Через два часа поезд прибыл на станцию Кашира. Ёжась под колкими стрелами непогоды, ребята сошли на вокзальный перрон. Снег, вмёрзший в крохотные льдинки, летел почти горизонтально, надкусывал щёки и слепил глаза.
– Надо найти автобус, – пряча лицо в отворот шубки, сказала Марина, – нам до Руново, я смотрела по карте.
Отыскав остановку, ребята прыгнули на подножку автобуса. Тот, будто ждал их, лязгнул смёрзшимися половинками дверей и, поскрипывая снежком, тронулся.
От Руново до церкви следовало идти через поле чуть более километра. Шубка Марины промёрзла ещё в автобусе. Она ничего не говорила, но Егор догадался сам. Сняв с себя меховое пальто, он укутал им Марину, сам же остался в отцовом водолазном свитере из верблюжьей шерсти, который носил по смерти родителя как родовую кольчугу.
– Ты с ума сошёл! – закричала на него Марина, пытаясь сбросить с плеч громоздкое пальто.
– Или ты его наденешь, или я никуда не пойду, – спокойно ответил Егор, виновато улыбнувшись.
Марина знала: его слово твёрдое, сказал – сделает.
– Тогда пойдём скорей!
Кутаясь в огромное пальто, будто в лохматое медвежье объятье, Марина засеменила по едва протоптанной дорожке к храму.
                * * *
– Венчаются раб Божий Георгий рабе Божией Марине…
Протоиерей Михаил водрузил на головы избранников Христовых сверкающие сусальным золотом короны.
«Венчается раба Божия Марина… раба Божи…я Марина…» Эхо венчального возглашения пульсировало в сознании молодой художницы. Сердце наполнялось неизреченной радостью перемен и причастия Богу. Марина с упоением вдыхала аромат тлеющего ладана и не могла надышаться.
А уж как старый священнослужитель был доволен. Нечасто приходилось ему венчать молодых в эпоху развитого социализма.
«Что ж, вы, прости Господи, так и пойдёте в свой коммунизм невенчанные?» – вопрошал он селян с церковного амвона. Только вопрошать, в сущности, некого было – не ходил народ в храм. Две-три старушки да хромой дед Митяй – вот и весь приход, им-то куды венчаться?
По окончании таинства отец Михаил пригласил ребят испить чайку. Разоблачившись в алтаре, он повёл их в трапезную.
Марина плыла, как на крыльях. Казалось, она не касается сапожками земли. В памяти ещё звучали божественные песнопения, возгласы отца Михаила и тихий подпев хора.
Егор всматривался в происходящее и с удивлением отмечал, что его взыскательный ум не испытывает дискомфорт от странной новизны. Не гложет стремление завершить путешествие и притулиться у любимого мольберта. Время не то, что остановилось, просто прежне (час венчания) длится дальше, не уступая дорогу следующему часу.
Матушка Елисавета, супруга священника, разлила по чашечкам чай, все встали и, оборотясь на восток к иконам, пропели «Отче наш». Егор претерпел и это.
За чаем отец Михаил с добродушной улыбкой завёл нехитрый разговор о том о сём. Но вскоре заговорили о Боге.
– Батюшка, расскажите про чудо Воскресения Христова, мы так мало знаем! – попросила смущённая собственным голосом Марина.
– Чудо Воскресения? – улыбнулся Михаил. – Да какое ж это чудо? Разве Богу что не под силу? Вот и воскреснуть Бог почему ж не может – очень даже может! Тут чудо в другом. Господь Сил, Вседержитель мира отдал себя на поругание, и кому – шпане, толпе неразумной! Вот где чудо надо искать, вот где невероятное! Они ему гвозди в запястья, а Он их прощает, мол, «не ведают, что творят»! Каково? Бога убить нельзя. Но знаете ли вы хоть одного царя, который вот так добровольно взошёл на крест ради любви к своим палачам? Вот уж чудо так чудо!..
Отец Михаил умолк. Через минуту его лицо осветилось добрейшей улыбкой, и неприхотливый разговор покатился беззаботно дальше.
                * * *
– Егорушка, что с тобой? Ты промолчал всю дорогу! – Марина вопросительно поглядела на своего… законного мужа.
Электричка сбросила скорость и стала осторожно скользить вдоль края платформы и наконец, дрогнув сочленениями, остановилась.
– Марина, милая, давай как-нибудь ещё раз навестим отца Михаила. Кажется, я его не дослушал, – задумчиво ответил Гоша, выходя из вагона в вечернюю толчею Павелецкого вокзала.
«Милая… – подумала Марина, подавая Егору руку и переступая с подножки вагона на платформу. – Так меня Егорушка ещё не называл». Ей припомнился калека, тот самый блаженный посланник отца Романа. Он ведь тоже окликнул её – «Милая».


9. Иконописец Венедикт Суворов

По возвращении из Руново Марина стала ежедневно ходить в храм, стараясь, как всякий неофит, порадовать Бога личным присутствием. Однажды она спросила мужа, не будет ли он против, если к ним в гости придёт иконописец.
– Кто такой? – спросил Егор, не отрываясь от мольберта.
– Его зовут Суворов Венедикт Степанович, он учит меня икону писать.
– Ладно, пусть приходит, – буркнул живописец, продолжая подготовительный рисунок.
Рисунок не складывался. Забыв о званом госте, художник проработал в мастерской до позднего вечера и вернулся домой не раньше, как просила Марина, а даже позже обычного. Войдя в прихожую, Егор услышал оживлённый разговор. Беседовали на кухне. Марина поила чаем бородатого нечесаного мужика и непрерывно о чём-то спрашивала. Они разговаривали так громко, что не услышали шарканья обуви и хлопка входной двери.
Егор привалился плечом к стене и стал лениво (устал как собака!) рассматривать гостя. На кухне сидел человек немного старше средних лет, с большой красивой, но неопрятной бородой, острыми, как брызги кипящего масла, глазами и совершенно сократовским приплюснутым носом. «Я бы его порисовал», – подумал Дивеев, отслонил плечо и прошёл в кухню.
– А вот и мой Егорушка! – обрадовалась, как ребёнок, Марина.
Она поцеловала мужа в щёчку и усадила напротив Венедикта Степановича.
– Венедикт, – представился гость.
– Мне Марина говорила о Вас.
Не зная, с чего начать разговор, мужчины как-то странно замолчали.
– Венедикт Степанович, покажите Егору фотографии ваших работ, – Марина прервала чуть затянувшуюся паузу.
Гость достал из старой кожаной сумки ворох фотографий и стал раскладывать их перед Егором одну к одной.
– Это что, иконы? – спросил Гоша.
– Да, это иконы, – улыбнулся Венедикт, – я их пишу двадцать лет. Вам нравится?
– Непривычно как-то, нарушена перспектива, почему так? – ответил Гоша вопросом на вопрос.
– Это обратная перспектива. У иконы такой язык!.. – поспешила вставить Марина.
– Маринушка, позвольте, я объясню Егору то, что вы сейчас назвали обратной перспективой? – мягко перебил хозяйку Венедикт Степанович. – Видишь ли, Егор. Я перейду на «ты», так свободней? Светское искусство, которым ты занимаешься, и искусство иконы имеют разные отправные смыслы. Художник препарирует мир и высвобождает из темницы страстей красоту, преображает действительность, которая его окружает, но не нарушает её основных законов. Стоит ему, заиграться, как Пикассо, и не оставить камня на камне от трёхмерного построения пространства или лишить картину светотени, его искусство становится беспредметным. Рубить сук, на котором сам же сидишь, чревато! Оторыв от земных правил и ощущений лишает человека всех профессиональных преимуществ, он как бы попадает в чёрную дыру. Его достоинства за пределами этого мира не работают! Я понятно говорю?
– Даже интересно, хотя, честно говоря, чудно;, – ответил Егор.
– Отлично! Так вот, икона начинается как раз с образования этого чёрного «свища». Икона – это фрагмент небесной жизни. А небесная жизнь начинается там, где заканчивается жизнь земная. С завершением трёхмерного пространства перестаёт работать и прямая перспектива. Если ты идёшь дальше, вокруг тебя возникает иная перспектива, уже обратная той, к которой ты привык в трёхмерном евклидовом пространстве. Она так и называется – «обратная».
– Я встречал у Пикассо странные построения, этакую выворотку пространства, похожую на вашу обратную перспективу, – оживился Егор.
– Ага, значит, заходит! – Венедикт попросил долить ему чая и одним глотком осушил чашку до дна (казалось, налей вместо чая что-нибудь покрепче – увлечённый разговором, он выпил бы, не заметив подмены). – Ты знаешь, что, согласно закону прямой перспективы, весь наш видимый мир, как вереница крестов вдоль Аппиевой дороги, стремится в точку на линии горизонта. А теперь представь обратное явление – обратная перспектива раскрывается перед тобой, как цветок, заполняя черноту Вселенной лазурью нового Неба. А центром нового миропорядка становится человеческое сердце, твоё сердце, куда она, собственно говоря, и сходится.
– Мудрёно… – задумчиво проговорил Егор, отставив поднесённую Мариной тарелку с едой.
С минуту он напряжённо думал, потом спросил:
–Но ведь мы можем думать о звёздах и в то же время рисовать натюрморты с ананасами? Или, как Пикассо, создать в живописи пространство, обратное Евклиду, но при этом любить бутерброды с колбасой и портвешок «Три семёрки». Неужели все иконописцы – бестелесные ангелы, для которых земля – лишь вынужденная среда обитания? Если я вам сейчас предложу выпить, согласитесь или откажетесь? Только честно!
– Егор, ну зачем ты так? – Марина вплеснула руками. – Мы же о высоком говорим! О небесном…
– Вот я и хочу знать, каковы эти скалолазы духа на самом деле. Ведь художник, светский он или церковный, через искусство выражает собственное видение мира. Помните, что говорил Гумилёв? «Прежде, чем в стихах, поэзия должна воплотиться в самом поэте и превратить его жизнь в произведение искусства».
Егор нахмурился.
– Простите меня, Венедикт, но разве в церковном искусстве не так? Сначала стань ангелом, а потом пиши Бога! И если иконописец рисует эту, как её, обратную перспективу, то он должен и мир воспринимать не прямо, как все мы, а как-нибудь обратно. Иначе это чистой воды обман, игра «а-ля Станиславский». Занавес опустили – можно снять колпак и пойти в гримёрную выпить пивка.
Венедикт с улыбкой слушал Гошу. Точно так рассуждал и он лет двадцать назад. «Это хорошо, что парень открытый и честный, – думал Венедикт, – такого б мне в ученики!»
Иконописец развернул шоколадный батончик и надкусил край конфеты.
– Ты, Егор, похож на человека, уж прости за сравнение, с которого сняли кожу. В тебе всё обнажено. И ты требуешь от мира такой же обнажённой взаимности. Но забываешь, что выбрал профессию художника. А ведь искусство – это умение преломлять видимое в желаемое. Ты можешь сидеть у речки с удочкой или штудировать за мольбертом обнажёнку, а ум отправить к звёздам. И где в таком случае будешь ты сам?
– Смотря, что понимать под буквой «я», – вставил Егор.
– Верно, если живот с руками – то у реки! – улыбнулся Венедикт.
Марина тем временем достала рисункиЕгора и разложила их на полу. Получился необычный и броский вернисаж.
– Венедикт Степанович, это работы Егора. Скажите несколько слов, для нас это важно.
Дивеев неодобрительно взглянул на жену. Никто не просил Марину фиглярничать с его набросками. Но сдержался. В тайне ему хотелось услышать мнение Венедикта. Что скажет представитель той обратной стороны искусства?
Венедикт встал и минут пять в молчании переступал через разбросанные на полу листы крафта и акварельной бумаги. Затем поднял с пола один из акварельных набросков, положил на стол и сказал:
– Этот особенно хорош!
Егор внимательно следил за реакцией Венедикта на ту или иную работу. То, что он выбрал именно этот лист, Гошу порадовало и заинтриговало.
Работая над постановкой, он увлёкся композиционным построением и что-то в его рисовании пошло не так. Рисовальный уголёк ослушался хозяина и выскочил из привычного трёхмерного построения, да так, что абрисы предметов закружились в танце, подобном кружению танцующих на картине Матисса. А от наложения пространственных планов пахнуло Герникой…
 – Этот рисунок опровергает твои же собственные речи! – рассмеялся Венедикт, позабыв о том, что слишком широко открывать рот и обнажать из-под усов внушительных размеров фиксу совершенно необязательно.
– Почему? – удивилась Марина.
– Кажется, я знаю, почему, – перебил жену Егор. – Вы увидели, что, компонуя лист, я нарушил привычную логику построения и, как бы это сказать, провалился в болото, что ли. А потом, не имея возможности выбраться, «как учили», взял и вытащил себя за волосы.
– Молодец! – воскликнул Венедикт, постулируя перед собравшимися все свои зубные откровения.


10. Матушка Иулиания
 
Эх, Гоша, Гоша! Задержись ты в мастерской, приди в тот вечер, как случалось не раз, под утро… Марина спит, раскинув по подушкам каштановые кудри. Всюду тихо, на душе ясно, в кармане пусто – вот она житейская амброзия! А теперь что?
– Марина, отведи меня к Венедикту, – это были первые слова, которые наутро произнёс Гоша.
– Зачем? – переспросила Марина.
– Мне надо.
                * * *
Они сидели напротив друг друга. На столе, затягивая жирком партийную газету, лежали бутерброды с колбасой и плавленым сыром. Чуть поодаль стояла початая бутылка дешёвой водки.
– Венедикт, расскажи мне о ней...
Иконописец стряхнул задумчивость. Глаза его увлажнились.
– Ты не поверишь, Егор! Руки затряслись, когда я, молодой дурак, увидел в Кирилло-Белозерском монастыре икону, первую икону в своей жизни! – заговорил Венедикт, взвешивая каждое слово. – Помню, заходим мы в небольшую церковку, а там, над аркой… она. Я же профи, за плечами Ленинградская академия, могу всё! А вот этого… не могу, не знаю такого рисунка! Сломался я тогда. Год пил. Выручил товарищ. «Поехали, – говорит, – к тётке одной, родич я ей. Толковая!» Поехали.
Я-то думал, знахарка какая. Приехали в монастырь. «Ты погодь тут, – говорит он, – я щас». Минут через двадцать идут. Тётка его вся в чёрном, только платок на голове палевый с серебром. Подошли. «Вот тебе, Маша, мой друг, художник, ты уж поговори с ним, он парень чистый». Женщина подошла ко мне и, глядя прямо в глаза, спросила: «Правду ищешь?» Я ответил: «Ищу». Выслушала меня спокойно и велела прийти назавтра в монастырь, да спросить мать Иулианию, её то бишь. На том и расстались.
– Иулиания… – протяжно повторил Егор.
– Да, подвижница земли русской матушка Иулиания.
Венедикт встал, открыл свой потёртый саквояж и достал обёрнутый в красный шёлковый плат прямоугольный предмет. Бережно распахнул материю, и Егор увидел икону, дивную икону с крупным смелым цветовым решением и тончайшей отделкой изображения.
– Это икона Бенедикта Нурсийского, – заговорил Венедикт, передавая икону в руки Егора, – одного из главных святых католического мира. Говорят, он покровительствует над всей Европой.
– Так мы ж вроде православные? – удивился Егор.
– Тут надо знать историю, – ответил Венедикт, – Бенедикт родился в 480 году от Рождества Христова. В то время Византийская и Римско-католическая церкви ещё были единым телом Христовым…
– Телом Христовым?.. – усмехнулся Гоша.
– Именно так. И не смейся над тем, чего не понимаешь.
– Простите, учитель, – Гоша привстал и театрально отвесил Венедикту поклон.
– Егор, никогда не юродствуй попусту и не старайся казаться дураком, – нахмурился Венедикт, сожалея, что не сдержал себя и бросил в лицо парню бранное слово.
Егор смолчал, сел на стул и опустил голову. «Как под топор подставился», – подумал Венедикт.
– Так вот, – продолжил он, – святых, живших до Великой Схизмы (то бишь раскола), обе христианские церкви почитают взаимно. А ещё скажу тебе: Бенедикт Нурсийский – мой святой покровитель, и написан этот образ рукой матери Иулиании мне на день ангела. Что теперь скажешь?
Заметив, как задрожали у Егора от волнения руки, Венедикт поспешил принять икону обратно, опасаясь, что тот попросту уронит драгоценную ношу.
Через пару часов, провожая Егора за церковную ограду (иконописец вёл реставрационные работы в храме Илии пророка в Черкизове и квартировал по соседству в приходском домике), Венедикт долго смотрел вслед уходящему собеседнику. Затем улыбнулся и произнёс:
– Тот ещё богомаз будет!
Вскоре Венедикт Степанович получил по смерти отца наследство – дом в Вологодской области. Окончив реставрационные работы, он уехал из Москвы.
Егор проводил учителя до помеченного в билете плацкарта. А когда вышел из вагона на перрон, понял одну простую вещь – теперь ему придётся определять свою дальнейшую жизнь в одиночку.


11. Первое знакомство с фреской

До отъезда из Москвы Венедикт успел дать Егору пару уроков иконописания. Что такое пара уроков? Вводное слово «гнусавого лектора» на общеобразовательную тему! Однако для будущего иконописца оказалось достаточно и этого.
Егор обладал редким качеством ума – умел додумывать, или, как говорят в науке, экстраполировать известное в область неизвестного, иными словами, латать чёрную дыру незнания стежком логики, шаг за шагом приближаясь к истине. Его учебником, помимо иконных образцов и книг по иконописи, стал собственный пройденный путь. С каждым днём иконописное дело всё более подчиняло мировоззрение героя. Стирая курантом купленные у геологов натуральные пигменты и получая таким образом художественную краску собственного изготовления, Егор испытывал одновременно духовный трепет и житейское удовольствие. Ему нравилось упереться животом в край иконной доски и резать острием шила графью по идеально выглаженному левкасу.
«Битлз», «Пинк Флойд», музыка подростковых десятилетий уступили место Афонским песнопениям. А Валаамский знаменный распев стал его насущным «музыкальным чтивом».
Единственное, что смущало начинающего изографа, были его огромные руки. Неприспособленные к тонкой иконописной работе, они частенько промахивались там, где следовало быть особенно точным. Юный иконописец успокаивал себя, повторяя слова Микеланджело: «Я работаю не руками, я работаю головой». Однако время шло, а одолеть техническую недосказанность мысли не удавалось. Он вспоминал иконы Венедикта, доведённые до абсолютной выразительности линии, и не понимал: почему он видит, как надо сделать, и не может сделать, как надо.
В один из дней Егору позвонил приятель и пригласил на встречу. Приехал, мол, в Москву французский священник-иконописец и учит всех желающих основам древне-византийской фрески.
Понятие «фреска» отсутствовало в словаре Егора. В назначенный час он и Марина явились на встречу.
Благообразный старец располагал к себе с первого взгляда. Говорил мало, заменяя слова отменной мимикой. Иногда, попросив у кого-нибудь кисточку, показывал тот или иной приём прямо на стене храма, среди подготовительных рисунков.
Егор не сразу понял, что происходит. Когда же его разум охмелел от созерцания масштабов изображения, он понял: «Вот оно что! Перед ним творилась икона, увеличенная в десятки раз». Масштаб иконописного действия соответствовал размеру его рук и устройству зрачка! Случилось то, во что, зная рациональный характер Егора, трудно поверить! Объятый трепетом богомаз неловко перекрестился, упал на колени и заплакал. Марина, поглядев на рухнувшего мужа, всхлипнула и присела рядом...
Французского священника звали отец Георгий Дробот. Происходил батюшка из семьи эмигрантов, волей судьбы оказавшейся на Западе в двадцатые годы прошлого века. Профессиональный иконописец о. Георгий (быть может, тоже по причине устройства зрачка?) особенно почитал фреску. Изучал её, фиксировал на плёнку древние стенописные фрагменты по всему миру. И теперь по зову сердца приехал в Москву обучать московитов поруганным традициям церковного ремесла. Да ещё привёз с собой итальянца-штукатура по имени Балдовино, что значит «храбрый друг». Собралась группа учеников из двенадцати человек. Нашлось в ней место и для Егора.


12. Встреча с чудом

В один из вечеров, листая фотоальбом с видами Соловецкого острова, Егор обратил внимание на странную конусообразную форму монастырских башен. Приглядевшись, он увидел, что башни и стены монастыря сложены из огромных многометровых камней.
– Вот это да! Что ты про это знаешь? – воскликнул Егор, перебивая разговор Марины с кем-то по телефону.
Марина повесила трубку и с укоризной посмотрела на мужа.
– Да, это Соловки. Я что-то читала раньше. Говорят, там многих расстреляли.
Егор вдруг пришёл в сильное волнение и заходил, как маятник, по комнате. Через минуту он объявил:
– Марина, я должен туда поехать. Если я не поеду – у меня в жизни всё пойдёт не так!
Марина подождала минуту, пока возбуждение Егора немного стихнет, потом негромко ответила:
– Что ж, поезжай. Когда?
– Завтра!
На том и решили.
                * * *
Путь на Соловки пролегал через северный город Кемь. Далее из Кеми предстояло плыть по Белому морю пароходом до острова ещё порядка семидесяти километров.
Поздним вечером Егор простился с Мариной, отправился на Ярославский вокзал, купил билет на ночной архангельский плацкарт и сел в вагон с ощущением верно исполняемой работы. Ранним утром следующего дня он вышел из вагона на чистый ухоженный перрон железнодорожного вокзала города Кемь. Стоял тёплый северный август. Пахло морем.
Не без труда отыскав живую душу, путешественник (вернее, паломник) справился о том, как отыскать подворье Соловецкого монастыря. Идти пришлось через весь город. Вот показались морские валы. Море штормило. У самого берега за простеньким забором виднелся деревянный храм и пара одноэтажных странноприимных бараков.
Егор с почтением распахнул калитку, прошёл по дорожке из утрамбованной гальки к крыльцу и по скрипучим деревянным ступеням поднялся на паперть храма. Вошёл. Служба только начиналась. Диакон кадил, певчие по-птичьи что-то ворковали. Трещали свечи, разгораясь в гулком церковном сумраке.
На верхних ступенях лестницы, ведущей из притвора на колокольню, показался священник. Зевая и почёсывая спину, он спускался с видом человека, не понимающего, зачем он это делает. Егор улыбнулся, положил на лавку рюкзак и, не зная, как следует поступить, если священник окажется рядом, вышел на улицу. Солнце уже поднялось над морем. Лимонные лучи разбегались тёплыми кудряшками позднего лета. Скользя меж покатых подмоченных росой валунов, Егор вышел за территорию подворья и направился к берегу.
Он подошёл к береговой кромке, и тотчас огромная волна (будто поджидала его!) ударила в волнорез. Получив гранитную пощёчину, она взметнулась стеной перед пилигримом и едва не утащила его за валуны. Насквозь промокший Егор отбежал от кромки и расхохотался.
– Слышь, брат, прости Христа ради, служба идёт! – сказал проходящий мимо монах в чёрном подряснике и с большой корзиной за плечами. – Ты уж не надо так!
Егор хотел что-то возразить, но не нашёлся. «Ступай в храм, балбес!» – строго сказал он самому себе, стряхнул пенные брызги и вторично вошёл в церковь.
                * * *
На подворье Егор провёл два долгих штормовых дня. Поселили его в небольшую комнату, рассчитанную на четырёх человек. С утра он уходил к морю и много рисовал. В службах участвовал мало, вернее, не участвовал совсем из жалости к отпущенному сроку путешествия. Хотелось больше увидеть, рассмотреть.
На третий день море стихло, и корабль стали готовить к отплытию на остров. За утренней трапезой Егор пристроился, как обычно, в дальнем торце стола, надеясь после общей молитвы скорее других покинуть общий стол и «причалить» к берегу.
Отец Антоний, настоятель подворья, тот самый заспанный священник, которого встретил Егор в день приезда, по окончании трапезы завёл по устоявшемуся на подворье обыкновению беседу с паломниками. Слово за слово, заклубилась вязь умного разговора. Вскоре отец Антоний перешёл на монолог. Голос его зазвучал под низкими деревянными сводами раскатисто и гулко. Не имея возможности выйти из-за стола, Егор вынужден был прислушаться к разговору.
                * * *
Перед тем, как продолжить повествование, припомним одну деталь. Когда архангельский поезд выкатился за пределы столицы, Дивеев открыл походный блокнот и сформулировал шесть главных вопросов, на которые он надеялся получить ответы в беседах с монахами Соловецкого монастыря. Вырвав из блокнота исписанный лист и свернув его вчетверо, он положил записку в левый нагрудный карман штормовки.
…С каждым новым словом отца Антония, нерадивый паломник ощущал нарастающее жжение в области сердца. Пламя исходило из нагрудного кармана штормовки. Да-да, «распалился» тот самый лист, исписанный шестью насущными вопросами! Происходило вот что. Подобно оглашению документа, отец Антоний «зачитывал» вопросы, начертанные на заветном листке судьбы, сохраняя авторскую редакцию текста и последовательность чередования.
«Этого не может быть! – едва не закричал Егор, отыскивая в нагрудном кармане штормовки свою записку. – Да вот же она… Этого не может быть…» Он впился глазами в отца Антония и весь обратился в слух.
Обстоятельно ответив на какой-либо из вопросов, священник, , переходил к следующему. Когда последний, шестой был снят с повестки дня, Егор почувствовал, как под рубашкой вдоль позвоночника ручьём стекают капли пота, в горле затруднено дыхание, а сердце стучит, как деревенское било. Но вот отец Антоний закончил беседу. Загремели стулья, все встали на молитву.
Под сводами трапезной ещё бродило многоголосое «Аминь!», но Егор уже мчался к морю. Опершись ладонями о валуны, он погрузил голову в осенний холод Белого моря. В это время на берег в сопровождении паломников вышел отец Антоний. Вынырнув и увидев отца-чудотворца, герой, скользя и спотыкаясь о камни, направился к священнику.
– Отец Антоний, то, что Вы сегодня говорили, для меня очень важно! Можно я буду вам писать из Москвы?
– А-а, понял, значит? – батюшка прищурился в улыбке. – Да, сегодня я говорил не для всех...
– Так я могу надеяться?
– Надейся, брат. Надежда – дело хорошее. Да только ленивый я, отвечу ль?
Сказав это, отец Антоний улыбнулся, обнял Егора и, не требуя правильного сложения рук, благословил в дорогу.


13. Осознание

Что ж, подведём итог. В городе Кемь, на подворье Соловецкого монастыря, Дивеев впервые встретился с христианским чудом, иначе объяснить монолог отца Антония невозможно. Это всколыхнуло в сознании Егора дремавшую до поры дилемму: кем является Бог – источником любви и творческого вдохновения, или «простым» кормчим и распорядителем судьбы? И ещё. Он припомнил слова Венедикта: «Бог присутствует в нас и наших делах ровно настолько, насколько мы этого хотим сами». Увлечённый романтикой иконописного ремесла, Егор забыл слова учителя и вспомнил о них только теперь. На то была причина.
Накопилась «статистика» странных провалов в работе. Трудился Егор самозабвенно, по десять – двенадцать часов не отходил от рабочего стола, а работа не шла. Не то, не то… Он часами листал книги, всматривался в древние иконы, пытался зацепиться за «соломинку», чтобы найти ответ на эту фундаментальную непонятку. И не мог. Порой Егор испытывал отчаяние. Анализируя неудачи, он начинал понимать: помимо ремесла есть в профессии иконописца, что-то ещё, незримое и, быть может, самое главное. Оно не даётся штудией, упорством в постижении технологических секретов. Эта смысловая невидимка всё время ускользала от Егора и приводила его ум в смущение.
И вдруг, будто пелена развезлась перед Егором. Он понял: увлечение иконописанием оказалось не чем иным, как обыкновенной творческой прелестью. Прав был Борис Андреевич, ох, прав! Вот так оксюморон! Очарование церковным искусством сделало его духовно слепым. Вместо того чтобы дать волю сердцу и сказать: «Бог есть любовь», Егор писал иконы с чувством ремесленного удовольствия. Светский подход к художеству в деле иконописания привёл лишь к эффектному раскрашиванию иконного левкаса. В иконах Егора не было главного – духа первообраза. Слова Венедикта, сказанные им на первой (той кухонной) встрече, оказались великодушно забыты: «Светское искусство, которым ты занимаешься, и искусство иконы имеют совершенно разные отправные смыслы».
Егор болезненно ухмыльнулся:
– Я не одинок…
Перед его глазами проплыли десятки похожих друг на друга, как заячьи уши, современных росписей «а-ля Дионисий». Он повидал их за последний год немало, разъезжая по московским и подмосковным приходам. Искал учителя «Венедикта второго» - говорил Егор, оправдывая своё едкое любопытство. И вдруг отец Антоний совершил над ним чудо, заставил переосмыслить самого себя, утвердил веру в предмет иконописания как божественное умозрение в красках помимо всех сугубо чувственных и технических начал. 
К слову сказать: после случившегося в Кеми, Егор постоянно слышал над головой какой-то званый шум, похожий на шелест листьев или птичьих крыл. Будто Господь говорил ему, как две тысячи лет назад увещевал Фому: «Ты поверил, потому что увидел Меня; блаженны не видевшие и уверовавшие».

 



Часть 2. Нед;житая прожитая жизнь

– Георгий Нилович! – скрябнуло, как по нервам, писклявое сопрано Майи. – Ну, где же вы? Вас ищет Пётр Александрович!
Старик прикрыл дверь.
– Не ищи, милая дева, с меня на сегодня довольно.
Полотно двери разделило вечерние децибелы дома Дивеевых на шумное многоголосье гостиной и келейную тишину кабинета. Нилыч облегчённо выдохнул. «Мы – беспечные моты собственной жизни» – подумал он, пресыщенный крикливым застольем.
Старик присел на ветхий кабинетный диванчик. Частые смены жилищ и связанные с этим мебельные потери не коснулись этого изношенного раритета. Диван обладал удивительным свойством. Стоило Егору притопить тело в мягкую пружинистую хлябь, тотчас воспоминания, как потревоженные птицы, вспархивали над ним и уносили сознание в минувшие дни. И диванчик казался вовсе не диванчиком, а таинственным «Сезамом», в котором прячется застывшее на бегу время. «Даты, ох, уж эти юбилейные даты, – размышлял Нилыч, вслушиваясь в праздничный гул, доносящийся из гостиной, – точно козий помёт на дороге. Захочешь обойти – обязательно вляпаешься!»
Старик с минуту сидел неподвижно, вдыхая молчаливый аромат кабинета, затем горделиво выпрямился. Он ощутил себя… саженцем, проросшим сквозь огромную песочную пирамиду накопившегося времени.
– Накопилось-то, накопилось! – шутливо заокал Нилыч, улыбаясь и разглядывая себя в зеркало. – Ну, брат, нажил!
Весельчак раскинул руки и сжал ладонями диванные пуфики. Так делают беспечные гуляки, забежавшие в придорожный бар выпить кофе или что-нибудь покрепче.
– Нажил?.. – Нилыч нахмурился. – Может, лучше сказать, пр;жил? Или прож;л, будто речку перешёл. Не благоразумно – по мостику, а вброд, против течения - так! Плюнул в стремнину – мол, знай наших, – и то не по ветру…

                * * *
До позднего часа вечеряли старые товарищи в гостеприимном доме Дивеевых. Хозяйка Маринушка, милая женщина, с годами не потерявшая стать первой красавицы, расстаралась на славу. Солёные мещерские грибочки и печёные в микроволновке яблоки оказались главными событиями искрящегося застолья.
Пили немного. С возрастом потребность в дурмане отступает. Ценность малой житейской минуты, многократно помноженная на желание разобраться в обилии прожитых лет, оказалась столь значительной, что обычные в таких случаях бутылки крепкого алкоголя так и простояли непочатыми до конца застолья. Сдвинутые на край трапезной церемонии, импортные толстозадые дурики с завистью поглядывали на центр стола, где дымился русский самовар, а в руках гостей пританцовывали и ходили по кругу вазочки с брусничным вареньем.
 В дверь кабинета кто-то постучал.
– Егор, знаю, ты здесь. Впусти, что ль.
Нилыч улыбнулся. Это был голос Петра Лучникова, верного товарища последних десятилетий, того самого Петра Александровича, от которого он решительно схоронился пару минут назад. Петр на четыре года был старше Егора, но выглядел молодцом. «Ты, Петя – временный слепок вечности!» – шутил Нилыч, тиская хрупкого Петрушу в своих огромных ручищах, ещё не потерявших силу.

– Иду, старичок! – усмехнулся Егор и заковылял к двери. – Один?
– Один, Егорушка, один! – шепнул Пётр в щель между полотном и коробкой.
Щёлкнула задвижка, дверь предательски скрипнула («Хотел же смазать петли! – ворчнул Нилыч), и в сумрак кабинета протиснулся небольшого роста человечек в чёрном костюме и серебристом галстуке поверх тёмно-коричневой рубашки. Дымившееся на голове серебро волос и растрёпанная седая борода выдавали в нём лихого в прошлом русича, типичного героя картины Александра Бубнова «Утро на Куликовом поле». В руках Пётр держал бутылку водки, два винных фужера и салатницу с остатками роскошного оливье.
– У тебя вилки есть? – он виновато улыбнулся. – Я вилки забыл.
– Петь, тебе ж пить нельзя, – удивился Егор.
– Почему нельзя? – нахмурился вошедший.
– Тебе сколько лет?
– Ах, вот ты о чём! – Пётр улыбнулся. – А я-то, грешным делом, подумал – и вправду нельзя. Ну и шуточки у вас, господин литератор!
– Петь, ну куда тебя понесло? Мы с тобой два года, как завязали алкогольничать. На чаёк перешли. Забыл, чай?
– Ничего я не забыл. И сколько нам с тобой годков – помню. И что видимся мы с тобой нынче, может, в последний раз – тоже помню. И хорошо ли будет, думаю я, ежели кто из нас дружка сваво в одиночку поминать станет. Вот и решил я (не по старшинству, заметь, по совести решил!): помянем-ка мы друг друга, пока живы. Да ты не боись, мы чисто символически!
– А мне бояться нечего. Разве что твоя Майка застукает нас и растрезвонит по всему женскому отделению.
– Не, не растрезвонит, – ухмыльнулся Пётр.
– Это почему? – Егор повеселел.
– Я сказал: «Доченька, закажи такси и отвези маму домой, пожалуйста».
– А если они без тебя не поедут?
– Э-э, нет! Когда я в доме приказывать начинаю, они с матерью смеются надо мной. А когда прошу – слушаются в удовольствие. Поедут голубушки, как миленькие, поедут!
Егор зажёг настольную лампу, раздвинул на столе писательский беспорядок и принял из рук товарища опасно накренившуюся салатницу.
– Ты прав, Петя. Нам есть о чём поговорить напоследок.
Старички чинно расселись против друг друга.
– Вот что, Егорушка, скажи мне, – Пётр принялся раскупоривать огниво, – ты прожил жизнь необыкновенную. Мало кому удавалось этакое количество нового вещества в человеческий обиход впрыснуть. Прости за вычурный слог, но я действительно удивляюсь, глядя на тебя: вроде не Бог, а творил, как пар по морозцу пускал! Я, между прочим, все твои дела в память свою стенографирую и в особую папочку складываю. Вроде как пояснительную записку на Страшный Суд пишу.
Брови Егора поползли вверх.
– А что ты удивляешься? – улыбнулся Пётр. – Сам понимаешь, ежедневно на Суд народу прибывает тьма! В спешке ангелы – они ж, как люди, - перепутают жития и не тот текст зачитают перед Всевышним…
– Петь, – перебил Егор, – не болтай зря. Что сделано, то сделано. Я действительно служил церковному художеству, сколько хватало сил. И оставил его не потому, что разлюбил красоту. А потому, что нашёл, как мне кажется, более короткую дорожку к тайному смыслу собственной жизни.
– Почему «тайному»? – перебил Пётр.
– Наверное, потому, что я его ещё так и не разгадал, – усмехнулся Егор.
– Лукавишь, Егорушка! Смотрю я на тебя, и завидки берут. Не надо тебе, как другим, мучиться, выбирать цель. Ты двигалсяся по жизни, как по небесному навигатору! Помнишь, в фильме «Белорусский вокзал» Папанов говорил про армию: «Стоишь в строю. Вдруг команда: „Напра-аво, шагом марш!“ Куда, зачем – там знают…» Так и ты. Мы-то все барахтаемся в собственных непонятках, нудим свободную волю, как дохлую лошадь, и всё не с места. За тебя же, голубчика, там всё решено – только пользуйся!
– Эт-т ты зря, – улыбнулся Егор, – смею уверить: у меня с заморочками полный боекомплект. Потому-то и хочу понять себя раньше, чем мне «об этом» расскажут ангелы.
– Зачем?
– Затем, чтобы ум на прощание улыбнулся миру. Пока же трепетно мне и тревожно. Смотрю на себя, как сквозь кривое зеркало.
– Кривое, говоришь? Это, Егорушка, оттого что ты всё время нудишь себя. Тебе б остановиться да оглядеться. Глядь, тайное явным и окажется.
– Сказочник ты, Петя.
Собеседники выпили и погрузились в продолжительное молчание. Первым очнулся от задумчивости Пётр:
– Вот что я тебе скажу. Умница ты, Егорушка, умница! Если честно, со мной происходит то же самое. И пусть я не такой житейский ваятель, как ты...
– Не столько наследил и разрушил! – уточнил Егор.
– Нет, дорогой, не столько, как ты, создал и проявил, – продолжил Пётр. – Наследие моей жизни скромно, но, как говорил великий Пикассо, «мне безразлично мастерство, с каким Сезанн написал то или иное яблоко, мне важно знать, о чём он думал, когда создавал свои картины!»
– И что?
– А то. Вспомни, сколько бесценных памятников искусства исчезло из человеческого обихода. Не так давно ты зачитывал мне стишок Бориса Алексеева про «Подпол времени». Помнишь?

Тонны рифмованной праны
Брошены в подпол времени.
Кто дал времени право
Так поступать с Творением?..

Так вот. Пока мы живы, происки времени кажутся нам кощунственными. Как можно, к примеру, красть и прятать в небытие формы божественного Фидия? Думаешь, смерть всё уравновешивает? Как бы не так.  Да, наши души отлетают в иные пределы, но умы, эти дивные источники интеллектуального наслаждения (иначе не скажешь) никуда не отлетают. Они рассыпаются в прах! Вместе с ними перестаёт существовать и рой наших грандиозных мыслей. Согласись, это жестоко!
– Выпьем, Петя. Устройство времени – ещё более грандиозная штука, чем наши мысли. И не тревожь мой кабинет глаголами «неудовлетворительного» падежа – мы же помянуть друг друга собрались, а не гундеть о несправедливости Бога.
Егор встал:
– Я пью за тебя, мой верный друг! То, что ты говоришь и что пытаешься понять, мне не важно. Ты существуешь во мне как понятие, как дорогой сердцу эквивалент моей собственной судьбы. Время – величина относительная. Поэтому молодой ты или старый – не имеет значения. А вот если тебя не станет вообще...
– Это как? – перебил Пётр.
– Как тех произведений искусства, о которых ты говоришь. Вот тогда мне будет обидно. Не обижай меня, дружище, не мри поспешно!
– В таком случае, – в глазах Петра вспыхнул озорной лучик, – предлагаю выпить за отсутствие того, что не должно быть. Чтобы ничто недолжное не стало программным вирусом наших судеб.
– За Касперского, что ли? – усмехнулся Егор.
– Типа того!
Старички выпили, смачно закусили и опять замолчали, собираясь с мыслями.
– Ты вот что, Егор, будь поаккуратней с этим миром, – заговорил Пётр, с нежностью разглядывая друга, – по-моему, ты не чувствуешь изменений. А ведь произошла забавная штука: мир спихнул нас с большака на обочину, и мы как бы движемся ему вослед, но в его движении уже не участвуем. Кажется, протяни руку, и можно купить у лотошницы сладкое мороженое – ан нет! Между большаком и обочиной безвоздушный поребрик. Ты увлечён самореализацией (ведь усилия, направленные на понимание себя, – это тоже самореализация), ты мыслишь и действуешь по-большаковски и потому не видишь, даже не чувствуешь этот поребрик, но он есть.
– Ну, допустим. И что?
– Будь осмотрителен, научись держать паузу. Я на четыре года старше тебя, и мне не хочется просиживать штаны на твоих поминках.
– Ты предлагаешь изменить наше общение с миром? – Егор стал серьёзным.
– Видишь ли, дружок, подоспело время нам с тобой ощутить собственную отстранённость. Пора включать автопилот и ложиться на курс отшельника-мудреца, который рад входящему, но ещё более – уходящему восвояси.
Егор ухмыльнулся:
– Согласен. А как быть с делами? Я без дела не могу.
– Господь дал тебе мудрого ангела-поводыря. Он с юности понуждал тебя делать правильные вещи. Твоя судьба всегда имела смысл, потому что почитала только три ориентира: Бога, совесть и красоту. Это дорогого стоит. Впрочем, Бог и есть совесть плюс красота. А теперь вспомни: в юности ты увлекался точными науками. Они научили тебя думать и взвешивать обстоятельства (хотя взвешивать риски ты до сих пор не умеешь). Затем ты выучился на художника. Ангел ввёл тебя в святая святых – церковное искусство и подарил десятилетия спокойного церковного труда. Согласись, неплохой подарок судьбы!
Когда же силы твои поубавились, и стремянки, на которые ты забирался, чтобы написать божественный образ, стали слишком круты и неудобны, мудрый поводырь озарил твоё сознание новой жизненной целью - литературой. Ты стал писать тексты, и это более чем логично! Ведь, изображая Образ Христа, ты подтверждал кистью: Господь – это Слово.
– Эх, Петя… – начал было Егор.
– Хватит ныть! Повторяю: все твои действия представляются мне безупречными как на ниве высоких смыслов, так и с точки зрения элементарной житейской логики. Они последовательны, они гармоничны! Разве не так? Писательство – это идеальная форма дожития. Кажется, таким словом именуют наш возраст?
– Ты прав. Хотя, если честно, нет у меня никакой литературы. Я начал писать просто потому, что не вижу другого способа задержаться в этом мире.
– А как же росписи?
– Перепишут. Ты сам знаешь.
Собеседники замолчали. Каждый думал о своём, но думал осторожно, как бы вполголоса, зная, что сейчас они с товарищем – единое целое, и громкая мысль или воспоминание одного могут потревожить размышления другого.
Пётр первым прервал молчание:
– А задержаться хочется!
– Хочется, Петь. Правда хочется! – очнулся Егор. – Это как свидание с любимой девушкой. Она тебя разлюбила и собирается уходить. Ты понимаешь: расставание неизбежно, но пока ты её видишь, в тебе живы сладкие минуты интимных встреч и любовных переглядов. Именно их (не девушку!) хочется продлить…
– Кстати, об одиночестве... – Егор зарылся в стопку бумаг и через минуту вытащил один за другим несколько листов с печатным текстом, скрепил степлером и вопросительно взглянул на Петра.
– Не спишь?
– Ещё нет, – стряхивая сонливость, ответил Пётр.
– Тогда слушай одну давнюю историю. Я записал её вскоре после произошедших в ней событий. Вчера обнаружил среди старых бумаг. Перечитал и подумал: «Это не fiction!»
Егор медлил, с минуту разглаживал ладонью непослушные листы, видимо, размышляя, живить воспоминания в столь поздний час или нет.
– Лет сорок назад. Я был молод и неутомим.
– Разве с тех пор что-то изменилось? – воскликнул Пётр с нарочитым возмущением. – Изменились обстоятельства, но не мы.
– Верно! – Егор сдвинул брови. – Кто игнорирует теорию относительности, тот никогда правильно не вычислит собственный возраст!
Старички ударили по рукам.
– Читай, Егорушка.

Путешествие из Костромы в Кинешму

Жизнь изменчива, временами мир рушится. Чтобы не погибнуть под обломками, надо разобраться в самом себе и отыскать выход сообразно силам. В такие дни опыт одиночества бывает полезней мудрых книг и отеческих наставлений. Не помню, когда и по какой житейской надобности пришла мне в голову мысль отправиться в путешествие по Российской глубинке и вдали от городских благ «один на Один» побеседовать с Богом. Быть может, вспомнились слова Конфуция: «Когда тебе плохо — прислушайся к природе. Тишина мира успокаивает лучше, чем миллионы ненужных слов».
Мысль о путешествии показалась кощунственной: «Добровольно вычеркнуть себя из водоворота событий – не одичаю ли?» Но чем больше я сомневался и откладывал отъезд, тем настойчивей дерзкая задумка путала привычный распорядок дня и понуждала к действию.
Умирая, дед Порфирий Игнатович передал мне географическую карту Поволжья, выпущенную Московским Товариществом скоропечатни «А. А. Левинсон» в 1902 году. Тиснённая на плотной глянцевой бумаге, она раскладывалась до внушительного почти двухметрового размера и имела множество художественных миниатюр с видами приволжских городов и пристаней судоходства.
Помню оторопь родителей, когда вместо беготни во дворе, я добровольно подметал пол и, расстелив на паркете дедов антиквариат, часами «водил по Волге» крохотные бумажных кораблики. Позже, когда пришло время осмыслить первые житейские разочарования, я зачастил в Малый Художественный театр на спектакли Александра Островского и всякий раз по возвращении домой извлекал из кладовки «Левинсона» и картографировал отразившиеся в «Зеркале русской души» события.
По прошествии лет мысль о путешествии в третий раз распахнула передо мной Волжскую пойму. В воображении московита вновь засеребрилась великая русская река, по которой за тридцать прожитых лет мне не случилось ни плыть, ни ходить берегом. Припомнилось детство, крохотные бумажные кораблики, юношеские поиски вымышленных приволжских городов…
Определяя маршрут будущего перехода, я обратил внимание на девственный правобережный участок между Костромой и Кинешмой. Выкрашенный яркой полиграфической зеленью, он казался идеальным фарватером для небольшой романтической прогулки. Мог ли я знать, что милое картографическое пятно уже на второй день путешествия «ляжет под ноги» непроходимым урочищем, а выбор маршрута по правому берегу пошатнёт не только успех задуманного перехода, но и саму жизнь незадачливого туриста…
                * * *
Ранним октябрьским утром скорый поезд «Москва-Кострома», попыхивая дымком и подрагивая вагонными сочленениями, остановился под внушительным транспарантом «Добро пожаловать в город Кострома». Миновав архитектурный конструктивизм Костромского вокзала, я вышел на площадь и в смущении сердца остановился. Глазам любопытного московита предстали вековые торговые ряды, купеческие разъезды и вертлявые, стоптанные - Островские! - переулки.
Причудилось: утро, просыпается город. На привокзальную площадь (самый передок сцены) выезжают дрожки – цокают подковы, скрипят ступицы. Знаменитый драматург, он же главный герой пьесы, сходит с повозки и направляется к костромской пристани. Опершись на гранитный парапет, Александр Николаевич вглядывается в Ипатьевский монастырь и сквозь стены Троицкого собора наблюдает дивные фрески изографа Гурия Никитина. Действие второе: великий драматург, ловко орудуя тростью, переходит по досочке знатную городскую лужу.
– Экая лепота! – говорит он, попыхивая трубкой и глядя на голубые разводы уличного безобразия.
– Чудак, ну, чудак! – хохочут посадские люди.
– Э-нет! – лыбится Митька юродивый. – Лужу-то дождик из неба сделал!
…До позднего вечера бродил я по Костромским закоулкам в сердечном упоении русской чистотой и святостью. Заночевал в дешёвой гостинице на дальних улицах. Наутро вышел из города и, как трубадур, глядя только вперёд, отправился из Костромской области в Ивановскую.
                * * *
Плотный перечень услуг городского сервиса скрывает от нас щедрую доброту окружающего мира! Только выпорхнув из мегаполиса и выдавив из души рабский страх горожанина перед одиночеством тела, мы обретаем то, о чём Бог давным-давно позаботился. Пульсирующая плавь звёздного неба или пьянящий аромат свежескошенного сена дарят человеку вдохновенную радость. В такие минуты душа распрямляется, дыхание становится ровным и спокойным. Это не пережить, воображая вечерами на кухне ту или иную литературу. В плотном пространстве «натурального» Бога надо оказаться и хотя бы немного пожить, соскребая с тела родимые пятна городского благополучия.
Весь первый день, обходя плотную лесную чащу, я шёл полем, в километре от воды. Октябрь в Поволжье умеренно теплый, однако к ночи температура заметно падает. Ни палатки, ни спальника у меня с собой не было – зачем брать лишнее, если картография сулит непрерывное удовольствие! Когда стемнело, я зарылся в душистый стог сена и уснул, разглядывая звёзды. Ближе к полуночи проснулся от холода. Ощутив горячее дыхание подопревшего стога, принялся ворошить сено. Вдруг, вскрикнув от боли, отдёрнул руку. Мои пальцы плавились, будто побывали в жаровне! Применив известное народное средство к обожжённому участку кожи, я выровнял теплоотдачу и, довольный своим открытием, - я узнал причину, почему по осени самовозгораются стога! - крепко уснул до утра.
На другой день я подумал: «Не пора ль отведать волжской водицы?», свернул с просёлка в сторону Волги и вскоре ощутил всю глубину мистификации скоропечатника Левинсона! «Лучше один раз увидеть, чем…» – повторял я, вырубая туристическим топориком проход в древесном урочище национального приволжская «лесопарка». К Волге подобрался уже в темноте. Вернуться в поле и заночевать в тёплом самовозгорающемся стожке ни сил, ни шансов у меня не осталось.   
Облюбовав бугорок, округ которого чаща обрывалась прямо в Волгу, я расположился на ночлег. По форме бугорок напоминал полуостров Крым. Где-то «в районе Симферополя» я развёл костёр и стал кашеварить. Ночь наступила внезапно. Смолкло всё! В абсолютной тишине я слышал только собственное дыхание и гулкое потрескивание разгорающегося хвороста. Холодок скользнул по позвоночнику. Я поглядел на часы. Они болтались на запястье, напоминая о далеких правилах жизни, к которым однажды придётся вернуться. На часах было без двух минут полночь.
Ровно через две минуты лес проснулся! В едином порыве тронулись с места сотни организмов. Горящие светляки глаз - кому они принадлежат: волку, медведю или зайцу?.. - заметались вокруг, убеждая меня в том, что я присутствую на собственной тризне. Стараясь не смотреть по сторонам, я стал шуметь и подбрасывать сухие ветки в костёр. Когда огонь разгорелся до пугающей величины, в голову пришла отличная идея: написать письмо домой, чтобы хоть как-то скоротать время до рассвета...
Следующие три дня я шёл по берегу Волги, вытаптывая сухостой и одолевая овраги, поросшие метровой крапивой. Нарастающая привычка к преодолению веселила мою склонность к унынию, изнеженную за тридцать лет городской жизни. На четвёртый день путешествия мне припомнилось собственное одиночество, однако я ничуть не удивился, даже подумал» «Присутствие кого-либо рядом вовсе необязательно!»
И ещё. Всего четыре дня потребовалось мне, чтобы в дуновении волжского эфира услышать то, отчего даже сейчас, когда пишутся эти строки, лицо красит улыбка счастья: мои личные, проверенные временем антагонисты - дух, душа и тело - беседовали друг с другом как старые приятели! Взаимные претензии, обиды и недовольства исчезли в восхитительном потоке согласия и миролюбия. Припомнилась книга целителя Луки Войно-Ясенецкого «Дух, душа и тело». Великий врач и выдающийся священник, писал о сущности личностной триады, о том, что быть наедине с самим собой, иными словами, быть самим собой – вовсе не тягостно! Напротив, уединение – великое благо! «Верно!» – ликовал я, считывая слова святого целителя с собственного опыта одиночества.
                * * *
Мы исследуем Марианские впадины, заглядываем в соседние галактики и редко совершаем открытия на расстоянии вытянутой руки. Дни напролёт я шёл нелёгкой дорогой по правобережной волжской тайге, пересечённой оврагами и бесчисленными буераками. Шёл, сбрасывая с плеч накопленные за годы городской жизни никчемные «светские сбережения». Мысли мои становились просты, настроение – ровно и спокойно.
Через две недели урочище разверзлось, и я вошёл в знаменитый левитановский Плёс. Не передать словами очарование Плёсского холмогорья. Душа Левитана взялась сопроводить меня. Пять дней, удвоив наше взаимное одиночество, мы бродили окрест, собеседовали друг с другом и подмечали то, что, по слову Исаака, можно увидеть только в райском междуречье…
Утром шестого дня перед тем, как отправиться с Левитаном на прогулку, я взглянул на календарь, висящий в гостиничном коридоре, и понял: или я сей же час беру билет до Кинешмы и остаток пути совершаю на палубе комфортабельного парохода, помешивая в гранёном стакане кофий, или остаюсь в Плёсе навсегда. Увы, я купил на пристани билет до города Кинешмы и по прибытии в тот же день умчался в Москву. Задержись я в Плёсе ещё на недельку, может, и жизнь сложилась бы по-другому. Как знать.

P.S.
Попытка разобраться в себе похожа на погружение в глубину житейского моря. На этом пути человек теряет привычную связь с поверхностным водоворотом событий и испытывает страх одиночества. Но если он находит силы продолжить намеченное погружение, ему открывается огромное сверкающее дно, усыпанное морскими звёздами.
Дно? Какое же это дно! Астрономы и философы называют это сверкающее великолепие – Вселенная. Есть даже единица измерения – «одна Вселенная». Это масштаб
одиночества Бога!..

                * * *

Егор закончил чтение.
– Не слышал, – отозвался Пётр.
Опираясь на подлокотники кресла, он поднялся со своего места.
– Пора.
– Я вызову такси.
 Егор приготовился набрать номер, потом вдруг отложил телефон и подошёл к товарищу.
– Вот и пропили мы друг друга, – улыбнулся он, обнимая Петра за плечи.
– Ты уж, Егорушка, прости да поминай меня грешного, коли не забудешь! – ответил Пётр Александрович как-то странно. Его увлажнившиеся глаза смотрели на Егора спокойно и серьёзно.
– И ты, друг…
Сказав это, Нилыч нахмурился. С юных лет он не любил проявлять на людях свои житейские слабости. Оттого всем казалось, что время не имеет над ним власти.
Так простояли бы старички до самого утра, сомкнув разновеликие плечи, если б Пётр вдруг не заторопился.
– Всё, всё, всё, Егорушка, мне пора.
Они расцепили объятья, и каждый продолжил начатое дело. Егор принялся вызывать «Яндекс. Такси», Пётр направился к двери. На пороге он обернулся и весело спросил:
 – Значит, говоришь, не изменились мы?
Егор не ответил. Он в это время надиктовывал адрес «Яндекс»-диспетчеру.
Пётр Александрович отыскал в гардеробе пальто и потянулся, чтобы снять его с плечика. Вдруг острая боль пронзила сердечную мышцу. По кровотокам «до самых пяточек» промчалось её горячее дыхание.
Пётр замер, потом стал медленно оседать на старый сундук, временно приставленный к гардеробному шкапу.
Егор ещё оставался в кабинете. Вопросы диспетчера на пару минут задержали его. Наконец он закончил говорить, положил трубку и шагнул за порог кабинета… Безжизненное тело Петра сползало с покатой боковины сундука на ковролин пола. Егор вздрогнул, не веря собственным глазам. Через долю секунды вздрогнул ещё раз – напольный Брегет раскатисто пробил один час после полуночи. «Успели… - подумал он, прощаясь с Петром, как с собственной жизнью. – Мы успели, дружище Фидий!»
…Впереди была долгая ночь. А за обманчивой темнотой ночи, таилось утро нового дня.