Пять пророчеств Нострадамуса - 3

"Пять пророчеств Нострадамуса" - 2. http://proza.ru/2026/07/01/312

10 АПРЕЛЯ 1908 г.

Вчера за утренним чаем рассказала Тате Асмус, Люде Михельсон и Кате Перебаскиной о случившемся накануне. Хотелось узнать, как видится со стороны история с пропавшим портретом и понять, верить мне Настиным оправданиям или нет. Впрочем, как обычно, дельный совет смогла дать одна только Тата.

- Раз эта женщина посещает поэтические вечера, - сказала она, - у нее должны быть знакомые среди литераторов. Имея такую запоминающуюся наружность, она, конечно, не может оставаться незамеченной. Надо справиться у Норы и Фимы. Если эта дама не плод Настиного воображения, Фима ее знает. Прямо сейчас отправлю записку сестре. Попрошу, чтобы они вдвоём заехали завтра вечером к нам в институт.

- Прекрасно! - воскликнула я. -  Надеюсь, они помогут разгадать эту загадку.
Затем разговор зашел о предстоящих вакациях

- Вчера получила письмо от papa, - сообщила Тата. - Он пишет, что будет рад твоему приезду. Приглашает на все пасхальные каникулы. Ты как?

- Стремлюсь к этому всей душой, - призналась я. – Но что скажет княжна? Позволит ли она?
- По справедливости должна,  заметила Люда Михельсон. – Ты весь прошлый год никуда из института не отлучалась. Даже  летом.
- Надо подать прошение, - сказала Катя Перебаскина. – А то mamam включит тебя в расписание. Потом уже не отпросишься.
 - Завтра зайду к княжне, - решила я. – А там, как Бог даст.

После чая все разбежались по своим классам. День прошел без происшествий. Так что описывать его подробно ни к чему. Но о том, что произошло сегодня, поведаю подробно.

С утра у  VI класса был урок географии. Вел его новый учитель по фамилии Пудилло – маленький человечек с язвительными рысьими глазками и жидкой козлиной бородкой. Он рассказывал об островах Средиземного моря, но, кажется, не смог увлечь ни девочек, ни меня.

После звонка я зашла в учительскую комнату. Здесь и нашла меня младшая пепиньерка Надя Бонч-Богдановская.
- Княжна велела мне тебя подменить, - сказала она. -  А тебя зовет к себе в кабинет.
- Зачем? – удивилась я.
- Она не объясняла, но просила поторопиться.

Сердце у меня в груди ёкнуло. Я подумала, что история с Настиным сундуком каким-то образом дошла до начальницы. Однако, как оказалось, она была озабочена совсем другим.
- Знаю, Мари, что вы усиленно изучаете иностранные языки,  - сказала княжна, когда я прошла в ее кабинет. – Наслышана об успехах в французском и немецком, а как насчет английского?

- Брала уроки на протяжении нескольких месяцев  в прошлом году, maman, - ответила я, - однако потом преподавательница уехала. Пришлось бросить.
- Но вы сможете поддержать несложную беседу?
- Думаю, что смогу.

- Надеюсь, большего и не потребуется, - задумчиво произнесла княжна. – Видите ли, мы принимаем сегодня важного гостя – английского лорда К* с дочерью. Он известный путешественник. Написал несколько книг о Востоке. А совсем недавно вернулся из Африки. Уверена, лорд свободно говорит по-французски. Тем не менее хорошо, если его будет сопровождать человек, с которым он сможет изъясняться на родном языке.
Лорд появился около полудня. Стоя позади княжны в парадном вестибюле, я увидела мужчину лет 50 со смуглым, но достаточно невыразительным лицом: седые, со значительными залысинами редкие волосы, близко посаженные водянистые глаза, тонкие губы и длинный, чуть крючковатый нос. Ни усов, ни бороды. Подбородок маленький, с ямочкой, совсем не волевой. Гость был облачен в длинный пиджак-пальмерстон и узкие брюки со штрипками. Под жилетом – белая сорочка со стоячим воротником. Вокруг шеи повязан узкий галстук. Словом, ничего такого, что заставило бы обратить на него внимание на улице или в толпе.

Девочке на вид можно дать лет 12 (это была младшая из дочерей нашего гостя; две старшие уже вышли замуж). У нее красивое умное лицо, длинные гладкие волосы. Розовые щеки и здоровый цвет лица свидетельствуют, что она много двигается и часто бывает на свежем воздухе. Юбка и жакет в клетку, внешне неброские,  сшиты из дорогого тонкого сукна.

Помимо дочери, лорда сопровождали трое мужчин. Поздоровавшись с княжной и с гофмейстером де-Каррером, он сам их представил. Невысокий плотный старик был немецким профессором, недавно прибывшим из Камеруна. Второй спутник - стройный, тщательно причесанный на высокий пробор и элегантно одетый молодой человек оказался русским.

-   Я уверен, -  сказал лорд по-французски, - что господин Гурский не нуждается в особых представлениях. В прошлом году его общество скрасило мне пребывание в Абиссинии, которое при других обстоятельствах могло бы закончиться очень печально.

Позже я узнала, что англичанин намекал на какой-то инцидент во время охоты, который едва  не привел к его гибели, но благодаря Гурскому имел благополучный исход. Однако в тот момент я пропустила его намек мимо ушей, так поразила меня произнесенная фамилия.

- Так вы Лев Гурский? – переспросила я.
Гурский бросил на меня быстрый взгляд. Я заметила самодовольную улыбку, промелькнувшую по его губам, и сообразила, чем она вызвана. Очевидно он, принял меня за одну из своих поклонниц, преследовавших его этой зимой во всех петербургских гостиных. Мне стало смешно. Ведь до позавчерашнего дня я вообще о нем ничего не слышала. Но нельзя не поразиться стремительности событий. Не успела я узнать, что у княжны Ураевой есть жених, и вот – он уже перед моими глазами. О третьем спутнике – молодом человеке  в изысканном, но сильно поношенном сюртуке – лорд ничего не сказал. Из этого я сделала заключение, что тот прибыл в институт не с ним, а с кем-то другим, очевидно, с Гурским. Так оно и оказалось впоследствии.

После обмена приветствиями светлейшая княжна Ливен, сославшись на неотложные дела, удалилась. Роль любезного хозяина взял на себя гофмейстер де-Каррер, который с 1906 г. заведует хозяйственной частью Императорского Воспитательного Общества благородных девиц и является его почетным опекуном. Он уже хотел  начать рассказ, но тут неожиданно заговорил немецкий профессор и выразил опасение, что ему не все будет понятно в наших объяснениях. По дурному французскому выговору нашего гостя я сразу поняла, что он имеет в виду.

- Keine Sorge, Herr Professor! – сказала я. - Ich werde eine Erklarung geben.*
- Danke, Fraulein!** – ответил он, как видно, очень довольный таким оборотом дела.

Увидев, что затруднение устранено, господин де-Каррер стал подниматься по парадной лестнице на второй этаж. Мы двинулись следом. Оказавшись за спиной лорда и его дочери, я невольно подслушала их тихий разговор.
- This tour, Dad, - спросила девочка. - How long will it last?
- I'm guessing it's at least two hours, - отвечал отец.
- I'm embarrassed to talk about it, - смущенно произнесла она. - But they could have guessed for themselves.

Лорд стал озабоченно оглядываться по сторонам.
- Let me escort you, Miss***, - сказала я.
Она с благодарностью приняла мою неожиданную помощь…

 Спустя четверть часа мы вновь присоединились к мужчинам. Господин де-Каррер водил их по классам второго этажа. По пути мы осмотрели комнаты инспектрис, зал Совета, библиотеку и канцелярию. Затем гофмейстер важно прошествовал в Восточный корпус Смольного. Здесь гости имели возможность полюбоваться парадной лестницей, украшенной пилястрами, гирляндами роз и лепными наличниками, большой залой, где сохранился пышный лепной плафон работы Джани с монограммой Е I (Елизавета Первая), и церковью великомученицы Екатерины с ее великолепным двухъярусным иконостасом. Но особое внимание гофмейстер уделил лазарету, размещавшемуся в оформленных еще Растрелли парадных помещениях. В связи с этим заглянули и в “приют пустынницы” – бывшие апартаменты фрейлины Нелидовой. Де-Каррер говорил по-французски, а я тихо переводила его лекцию на немецкий. Параллельно давала по-английски разъяснения девочке, которая заинтересовалась, чем благородная половина института отличалась от мещанской. 

Когда мы вернулись в главный корпус, нас встретила на третьем этаже младшая пепиньерка. Она шепотом передала гофмейстеру какое-то послание от светлейшей княжны. Де-Каррер сослался на неожиданные обстоятельства и откланялся, предоставив гостей моему попечению. Не знаю, было ли это решение обоюдным, или княжна действовала по своему усмотрению. Как бы то ни было, после его ухода от прежней чопорной и торжественной обстановки не осталось и следа.

И виновником этого стал никто иной как приятель Гурского, имени которого мы до сих пор не знали. Худой, черноволосый, зеленоглазый, с удлиненным бледным лицом и острой бородкой он чем-то неуловимо походил на Мефистофеля — известную аллегорию скульптора Антокольского. С самого начала торжественной речи господина де-Каррера этот молодой человек был, казалось, самым внимательным из его слушателей. Покручивая усики, он неотступно следовал за ним по пятам, жадно ловил каждое слово гофмейстера, ни на мгновение ни спуская с него глаз. Но стоило тому удалиться, наш гость занял место де-Каррера и в буквальном смысле преобразился в него. Минуту или две он важно выступал впереди лорда с изумительной точностью копируя походку, позы, жесты, выражение лица, саму основательность и осанистость фигуры нашего почетного опекуна. Не знаю, как это у него получалось, учитывая, что насмешник имел совсем другую комплекцию, то есть был худ, жилист и тонок, но сходство оказалось поразительным. Даже я, часто встречавшаяся на протяжении двух последних лет с господином  де-Каррером, не смогла бы так полно схватить и выразить суть его натуры, как удалось постигнуть нашему гостю всего за час внимательных наблюдений. И хотя в его импровизации не было даже намека на оскорбительный шарж, пантомима выглядела необычайно комично. Первым расхохотался Лев Гурский, потом дал волю своим чувствам немецкий профессор, его смех подхватила дочь лорда. Сам лорд постарался сохранить вежливую невозмутимость, но улыбка все же невольно проскользнула по его лицу.

Что до меня, так мне было совсем не до смеха. Я тревожно оглядывалась по сторонам, замирая от страха, что свидетелем непозволительной вольности станет какая-нибудь пепиньерка или, хуже того, - воспитанница. К счастью, и те и другие находились в своих классах. Тогда я догнала нашего гостя, схватила его за руку и сказала по-французски:

- Давайте остановимся на этом! Вы нас изрядно повеселили, но всему есть предел.
Тот замер на месте с открытым ртом, а Лев Гурский сказал:
- Позвольте, я представлю вам своего хорошего приятеля. Он немного адвокат, немного лицедей, немного поэт, переводчик и художник, пописывает время от времени критические статейки, короче, мастер на все руки. Адам Ильич Циранкевич — прошу любить и жаловать!

Характеристика получилась шутливой и довольно двусмысленной, однако господин Циранкевич раскланялся с полной серьезностью.
- Очень приятно, - сказала я, - а теперь, если вы не возражаете, продолжим экскурсию.

Мы заглянули в салон классных дам и осмотрели несколько дортуаров — сначала III класса, а потом и I. Признаюсь, я сделала это не без умысла. Мне любопытно было свести вместе «жениха» и «невесту». Но ни княжны Ураевой, ни большинства других старшеклассниц в это время в спальнях не оказалось. Зато я имела возможность получше присмотреться к нашим русским гостям.

Внешность Льва Гурского по-своему замечательна, незаурядна, хотя его точно не назовешь красивым. Держится он очень прямо, почти надменно. Одевается тщательно и изыскано: безукоризненный фрак, белоснежная дорогая сорочка, цилиндр, белые перчатки. Однако форма головы у него неправильная – продолговатая, вытянутая вверх, отчего череп имеет сходство с огурцом, а лоб кажется непомерно высоким и плоским.  Нос бесформенный, мягкий. Губы – толстоватые, бледные, брови почти неразличимы. Глаза, даже когда он смеется, остаются холодными, а из-за легкого косоглазия, трудно поймать его взгляд. 

Циранкевича, напротив, можно было бы назвать красивым. У него тонкие, выразительные черты, точеный нос, но лицо (как у всех, кто склонен к лицедейству и шутовству) как-то уж слишком подвижное. Выражение его постоянно меняется, отчего можно заподозрить даже легковесность, несерьезность характера. Впрочем, этот недостаток скрадывается благодаря фосфорическим, с неестественным блеском зеленым глазам. Может быть, я ошибаюсь, но человек с такими глазами не может быть пустым и никчемным. От него невольно ждешь каких-то резких и неординарных поступков. О безукоризненно сшитом, некогда великолепном, но поношенном сюртуке Циранкевича я уже написала. Очевидно, ни одно из его многочисленных занятий не дает достаточного дохода. Наверно, от того, что этих увлечений слишком много.
Пока я делала свои наблюдения, прогулка шла своим чередом. Из основного здания мы прошли в правое крыло, где я предоставила гостям возможность полюбоваться нашим огромным двусветным актовым залом. Надеюсь, его легкие колонны, увенчанные пышными коринфскими капителями, а также скульптурные группы крылатых гениев произвели на них должное впечатление.

Из зала мы спустились по боковой парадной лестнице в столовую, а оттуда прошли по галерее в кухонный флигель. Затем наступила очередь хозяйственных служб первого и погребного этажей.  Мы осмотрели жилые покои институтской прислуги, кладовые, бани с большой изразцовой печью и чугунным котлом, бельевую, прачечную, подъемную машину для дров…

В заключении я проводила лорда и его дочь в квартиру княжны, где гости выразили благодарность за познавательную и «чрезвычайно интересную» экскурсию. Моя скромная персона также не была забыта. Лорд и немецкий профессор с похвалой отозвались не только о моем немецком и французском (что не удивительно, учитывая мое происхождение), но и об английском, которым, по правде говоря, я занималась только урывками, ведь в институте его не преподают.

Не буду скрывать, мне польстили эти похвалы. Я не могла «вещать» подобно господину де-Карреру. Поэтому наше общение носило форму непринужденной беседы, причем гости задали мне множество вопросов на каждом из четырех языков. Лорда интересовало место нашего института в системе женского образования. Профессор расспрашивал о своих соотечественницах на русской службе. Девочка задавала вопросы о форме воспитанниц, чем их кормят, как и за что наказывают. В результате, вместо двух отмеренных лордом часов, осмотр института занял почти четыре.


ТРЕМЯ ЧАСАМИ ПОЗЖЕ.

Сегодня четверг — день, когда воспитанниц посещают их родители и родственники. В зале царит необычайное оживление, сходное с тем, что я наблюдала однажды в Московском Благородном собрании. Черные сюртуки и скромные вицмундиры совершенно исчезают в массе военных мундиров всех чинов и форм. Это отцы, братья и кузены наших воспитанниц, явившиеся на свидание с ними в сопровождении своих жен, сестер и дочерей. Блестящая публика занимает все обитые пунцовым бархатом диванчики, расставленные между окнами, или рассаживается на стульях вокруг колонн. 
Младшие воспитанницы в это время собираются по дортуарам, с нетерпением ожидая, когда их вызовут. Самостоятельно встречать гостей дозволяется только ученицам старших классов. Ожидающие родственников воспитанницы, расхаживают парами вокруг зала.

Мне надлежало находиться среди дежурных классных дам и следить за порядком. Рассматривая посетителей,  я заметила в дальнем углу Таню Рунге. А женщина на диванчике рядом с ней, должно быть, и есть баронесса Рунге. События вчерашнего вечера еще были живы в моей памяти и потому я постаралась внимательно рассмотреть её. На вид Рунге-старшей лет 38–40. Она высока ростом имеет статную фигуру. По-видимому, в молодости она была исключительно красива. Теперь же из-за склонности к полноте, лицо ее отяжелело, утратило свежесть. Нездоровый цвет кожи, тени под глазами также говорят об вошедших в привычку излишествах. Как и манера одеваться. Все здесь как бы  un peu trop****: декольте на платье чуть глубже того, что дозволяет благоразумие, золотых колец на руках, пожалуй, многовато, да и брильянтовое колье на шее едва ли уместно во время свидания с дочерью. Хотя она могла заехать к ней по дороге на какой-нибудь светский раут...

Занятая наблюдениями, я не заметила, когда пришла Нора. Люди, впервые встречающиеся с сестрами Асмус, неизменно испытывают изумление от того, как разительно не походят они друг на друга, хотя и имеют много общего. Но я и прежде замечала, что целостное восприятие и общее выражение лица определяется зачастую всего одной доминирующей чертой. Самая замечательная особенность лица у Таты – редкие по цвету, яркие сапфировые глаза, которые она унаследовала от матери. Я всего несколько раз общалась с Эльзой Францевной (она популярная пианистка и часто выезжает на гастроли), но, конечно, сразу отметила эту общность. С Генрихом Антноновичем, модным московским архитектором,  я знакома более коротко. Нора (Элеонора) — вся в него. А вот младшая Агата (Тата), если судить по фотографиям в семейном альбоме, похожа на мать в юности. У нее золотые волосы и лицо такое цветущее и нежное, какое вообще можно видеть только у маленьких детей. Тонкий профиль, нежно, но твердо очерченный рот, чеканный подбородок, изящные маленькие руки. Подобно матери, Тата высока ростом, хотя статной ее не назовешь.  Вообще ее красота совсем не славянская, а та, которую мы находим в мадоннах на живописных полотнах художников Ренессанса: то же смирение и та же величавость в осанке. Интересы у сестер тоже разные. Нора — хорошая пианистка, а Тата имеет большие способности к рисованию. Хотя для посторонних ее рисунки могут показаться причудливыми и необычными. Она из тех художников, чей взгляд обращен не во вне, а во внутрь себя. Окружающее занимает ее очень мало. Все что она рисует — это мир ее фантазий, грез и, в особенности, снов. И какие удивительные сны она видит! Простые смертные (сужу по себе) начисто лишены этого дара.

Но я отвлеклась!

Отозвавшись на мою просьбу, Нора привела в институт свою приятельницу Фиму. Так вышло, что я тоже запросто зову Серафиму Яковлевну Кручинину Фимой, хотя в этом, есть своя дерзость. Ведь я с ней совсем не так коротка, как Нора. Да и та ей не ровня! Фима  заметно старше Норы. Ей уже под 30. Она вдова (ее муж, морской офицер, пропал без вести во время Цусимского сражения) и одна воспитывает маленького сына. Она из тех современных независимых женщин, которые «делают себя сами», не ожидая поддержки от мужчины. И в этом смысле представляет большой интерес (ведь и мне, очевидно, предстоит такая же судьба).  Лицо у Фимы сухое, вытянутое, смуглое, с прямым носом, с темными, крепко сжатыми губами. За модой она не следит. Носит платья позапрошлого года, да и те с какой-то нарочитой небрежностью. Прическа  ее вообще неописуема: что-то вроде башенки из черных волос, поставленной  перпендикулярно к темени. Впрочем, все это ее не портит, а даже наоборот, идет на пользу. По порывистым движениям, по быстрой походке, по стремительным речам сразу чувствуется беспокойная душа. Со слов Норы я знаю, что Фима хорошо рисует, пишет для журналов феминистские статьи, но более известна как переводчица с немецкого. Чтобы содержать себя и сына, ей приходится много работать (порой, когда материал определен в ближайший номер, она в буквальном смысле сидит над переводами с утра до вечера), но похоже, это ее совсем не тяготит. Круг Фиминых знакомств весьма широк. Посчитай, во всех петербургских редакциях есть у нее свои друзья и приятели. Известно, что писатели, художники и, в особенности, поэты разделены на множество кружков и течений. Ожесточенная полемика (а порой и неприкрытая брань) между ними никогда не утихает. Однако Фима имеет счастливый дар оставаться со всеми в ровных отношениях. Даже крайние неприятели, которые на дух друг друга не переносят, с удовольствием принимают ее на своих вечерах. Ни одно окололитературное событие не обходится без ее участия. Мы с Татой на это и рассчитывали!

- Спасибо, что пришла, дорогая, - сказала Тата, обнимая Фиму и целуя ее в щеку. – Знаю, что занята. Но нам и вправду нужен твой совет.
- Пришла, потому что знаю тебя, подруга, - отвечала Фима, улыбаясь. – По пустякам отвлекать не будешь. Ну, что у вас за криминальная драма?

Мы присели на диванчик в углу залы. Тут меня охватило сомнение. Отнесется ли она всерьез к моим обстоятельствам или увидит здесь всего лишь причуду незрелой институтки? (Пропала портрет покойного батюшки? И вы из-за этого поднимаете на ноги всех  знакомых? Похоже, вам просто нечем себя занять!). Я рассказала, как все было и закончила описанием внешности неизвестной женщины, соблазнявшей Настю пятью рублями. Фима слушала меня внимательно. Она перестала улыбаться и сделалась очень серьезна.

- И в самом деле, странная история! - сказала она. – Чертовщина, да и только!
Я была озадачена таким заключением, а Нора спросила:
- Ты ее знаешь?

- Полная женщина с рыжеватыми волосами и голубыми глазами в возрасте под пятьдесят? – повторила Фима. - На руке перстень с аметистом? Имеет загадочный, таинственный вид? Выражается туманно и бессвязно? Конечно, бывают совпадения, но здесь оно маловероятно. Все сходится. Полагаю, что эта незнакомка никто иная, как София Демидовна Дробышевская.

Мне это имя ни о чем не говорило. Тате тоже. Однако Нора вдруг рассмеялась и спросила:
- Постой-ка! Не та ли это чудачка, которая с месяц назад объявилась в доме Глезера? Приплыла в Петербург чуть ли не из Каира. А до этого десять лет странствовала по миру, жила попеременно то в Индии, то в Тибете?

— Это она и есть! – сказала Фима. – Приверженка и проповедница Люцефера. Потому я и говорю: где объявляется Дробышевская, там начинает твориться всякая чертовщина. Мне очень не нравится, что именно она замешана в историю с портретом.
- Почему? – спросила Тата.

- Этого так просто не объяснить! Тут надо начинать издалека. Не знаю, как вы относитесь к колдовству, к черной магии. Очевидно, полагаете, что это средневековый вздор?
- А разве, нет? – спросила я. – Конечно, люди необразованные могут иметь другие убеждения, но мы…

- Думаю, что в этом что-то есть, - не согласилась Тата. – Пусть о магах рассказывают много несуразностей, но вера в них возникла не на пустом месте.
- Итак, мнения разделились! – усмехнулась Фима. – Если придется познакомиться с госпожой Дробышевской (а я вижу, что все к этому идет!) перед вами откроется много удивительного. И прежде всего, Мари, ты убедишься, что пристрастие к магии совсем не признак скудоумия или невежества. Как раз наоборот! Какой бы темы ты не коснулась в разговоре с госпожой Дробышевской, обнаружатся познания поистине безграничные. Будь то египетская Книга мертвых, поверия индейцев доколумбовой Америки, учение лам Тибета, индуистские веды, Авеста Заратуштры, еврейская каббала, манускрипты европейских алхимиков и много чего другого. Говорят, что свои познания она почерпнула из хроник разных эпох и стран, которые читала в подлинниках. Затрудняюсь сказать, сколько древних языков Дробышевская успела изучить, но основными современными европейскими языками она владеет вполне свободно. Правда многие (в особенности мужчины из числа «деловых») полагают все это вздором и намекают, что усиленные занятия теософией не укрепили, а ослабили ее ум. По правде сказать, доля истины здесь есть, поскольку эксцентричность Софии Демидовны выходит за всякие рамки, так что нередко она ведет себя и говорит как полупомешанная. Но это не то безумие, когда человек начинает путать свои фантазии с реальностью. Ненормальным я бы назвала ее убеждение в важности своей миссии. Я вообще не встречала людей, которые были бы так твердо и беззаветно преданы идее своего служения.

- И за что она, собственно, проповедует? – спросила я, заинтересованная Фиминым рассказом.
- Выражается Дробышевская на редкость туманно. Насколько я могла понять, существует некое Братство (представителем которого в России она себя и рекомендует) выдающихся интеллектуалов, людей разных культур и национальностей, объединенное служением Люциферу.
- То есть Дьяволу? – уточнила Тата.

- В общем и целом – да! Люцифер – противник Бога (они называют его Демиургом), но он совсем не тот мрачный и коварный интриган, каким его изображают христианские проповедники.  Просто Люцифер не находит сотворенный Богом мир достаточно совершенным. Полагает, что кое-что можно было бы поправить. И человеку он совсем не враг!

- Странное и опасное убеждение, - сказала Нора.
- Но погодите, - воскликнула я. – Разве Глезер пишет не о том же самом? Все его последние стихи – это прославление дьявола. Он благодарит за то, что тот снизошел к нему в минуту отчаяния, дал покой вместо смятения и всезнанием излечил от сомнений.

- Именно! – кивнула Фима. – Среди моих знакомых немало таких, кто разочаровался в былых идеалах, кто в душе отрекся от христианского Бога. Среди всеобщего шатания и сомнения они готовы уверовать в кого угодно. Так что проповеди госпожи Дробышевской совсем не глас вопиющего в пустыне. Им внимают со вниманием. И даже лучшие наши умы находят в них утешение.

- Из твоих слов можно заключить, - сказала я, - что цели госпожи Дробышевской глубоки, а замыслы обширны. Но в голове не укладывается, как все это увязать с фотографией моего отца.
- Есть в этом какая-то загадка, - согласилась Фима. – Вопрос в том, насколько глубоко она тебя занимает?

- Не буду скрывать, что сильно заинтригована, - призналась я. – Все это очень странно, начиная с того, что Дробышевская вообще проявила интерес к моей скромной персоне. Из того, что ты о ней рассказала, невозможно найти ни одного связывающего нас обстоятельства.

- Лучший способ все разъяснить, это расспросить саму Софию Демидовну, - решила Фима. – Думаю, я смогу устроить вашу встречу. Вчера я была в доме у Езерского (он принимает каждую среду). Дробышевская тоже оказалась среди гостей. Разговор зашел о спиритизме. Вы ведь слышали об этом модном увлечении?

Мы с Татой кивнули, пусть и ни очень уверенно. Действительно, эта туманная материя настолько не вяжется с нашей обыденной институтской рутиной, что даже разговоров на данную тему между нами не бывает.  Хотя Тата увлекается всем потусторонним и истории такого рода должны быть ей интересны.

- Так вот, - продолжала Фима. – На этот счет было высказано много глубоких и разнообразных суждений, поскольку все присутствующие на вечере, как оказалось, давно и плодотворно общаются с умершими посредством стуков и переписки. А госпожа Дробышевская так вообще почитается за сильного и многоопытного медиума. Мое молчание истолковали как глухое невежество, но зато я получила зараз два или три предложения принять участие в ближайшем спиритическом сеансе. На первый раз хотя бы в качестве зрителя. Одно из них исходило от  Софии Демидовны. На светлой седьмице кружок известных петербургских спиритов собирается в новой квартире Глезера на Садовой. Будут Езерский и модный философ Грицкевич. Говорили что-то о Льве Гурском. Не знаю, найдет ли время художник Тарханов, но жена его Евдокия Аркадьевна, небезызвестная актриса, заедет наверняка. Будут также баронесса Рунге и твой брат. Ты ведь слышала, конечно, что Глезер часто берет Серебрянского с собой на гастроли? — Они вместе выступают и читают свои стихи по очереди. Относительно себя, я прежде была в сомнении: принимать мне приглашение или нет? Но теперь решила, что пойду. Дробышевская любезно разрешила мне привести с собой одну — две подруги. Не хотите присоединиться?

- Глезер и Езерский за одним столом! И еще мой в придачу, – воскликнула я. – Цех поэтов, да и только. Если мне удастся получить отпуск, я поеду непременно. Пусть ничего не узнаем про портрет, так посмотрим хотя бы на Дмитрия Сергеевича. Когда еще представится такая возможность!
Фима не удивилась моим словам. Она и Тата знают, как нравятся мне стихи Глезера. Воистину, никто из современных поэтов не может с ним сравниться. Никто! Разве, что Александр Блок…
- А чей дух собираются вызывать, - осторожно поинтересовалась Тата. – Какую-то знаменитость?

- Мишеля Нострадамуса, - сказала Фима. – Был такой пророк во Франции в XVI в. Предсказал смерть короля Генриха II. Его предсказания всегда сбывались.
Ни я, ни Тата никогда о Нострадамусе до сегодняшнего дня не слышали. Нора пообещала порыться в домашней библиотеке. Кажется, у них есть об этом пророке какая-то книга. Надо будет почитать, чтобы не выглядеть во время сеанса полной невеждой. На этом наш разговор с Фимой завершился. Она куда-то торопилась, да и мне надо было возвращаться к своим обязанностям.   

После ужина все воспитанницы под надзором дежурных дам собрались в церкви. В память о тайной вечере отец Иоанн сменил черные ризы на белые. Литургия была соединена с вечернею, а воспитанницы во время чтения Евангелия  держали в руках зажжённые свечи.

По завершении службы княжна пригласила нескольких пепиньерок и меня в их числе в свои апартаменты на чашку чая. Присутствовали также две инспектрисы, а из высшего начальства – господин Ермолов (член совета по учебной части) и гофмейстер де-Каррер.

Спустя какое-то время между княжной и инспектрисой Герстфельд зашел разговор о пепиньерках, которым надлежало дежурить в институте во время пасхальных вакаций. Среди прочих прозвучала и моя фамилия. Сердце мое дрогнуло и забилось сильнее. Я сказала себе: «Сейчас или никогда!» и направилась к княжне.

- Прошу прощения, maman, - обратилась я к ней. – Но я хотела попросить вас об отпуске. Агата Асмус приглашает меня к себе на всю светлую седмицу. Вы позволите принять приглашение?
- Я уже включила вас в расписание, Мари, - возразила г-жа Герстфельд.
Княжна, казалось, была озадачена. Она задумалась на минуту, но потом приняла решение и сказала:

- Агния, полагаю, мы должны уважить просьбу m-lle Серебрянской. Вам придется переписать расписание дежурств. Я вспомнила, что Мари безвыездно провела в институте все рождественские вакации. И после ей пришлось работать в непростых классах. Она заслужила отпуск.

Услышав эти слова, я испытала острую радость. Итак, задуманная Фимой поездка, похоже, состоится. Как странно складываются обстоятельства! Нет сомнения, что отец Иоанн не одобрил бы мое намерение присутствовать на собрании людей, занимающихся заклинанием мертвых и вообще общающихся с потусторонним миром. К тому же открыто отвергающих Святое писание и объявивших себя сторонниками Люцифера-Дьявола! Что же так властно влечет меня туда? Неужели только любопытство? Или это гальская сторона моей натуры берет верх над русской?
__________________________

* Не беспокойтесь, господин профессор! Я дам разъяснения (нем.).
** Благодарю вас, фройляйн! (нем.)
*** - Эта экскурсия, папа… Как долго она продлится?
- Полагаю, часа два, не меньше…
- Я стесняюсь говорить об этом. Но они могли бы и сами догадаться.
- Позвольте, я провожу вас, мисс… (англ.)
**** немножко чересчур

"Пять пророчеств Нострадамуса" - 4 http://proza.ru/2026/07/09/1801

Хроники Серебряного века http://proza.ru/2026/04/11/1308