Триумф Турбиных. Ч. 3. Репетиции

"Дорогой Сергей Леонтьевич!

Немедленно в Театр! Завтра начинаю репетировать"Черный снег" в 12 часов дня.

Ваш Ф. Стриж"

...

-Как же это могло случиться?

- Этого даже я не пойму, никто не поймет и даже никогда не узнает. Думаю, что это сделали Панин со Стрижом. Но как они это сделали - неизвестно, ибо это выше человечески сил. Короче: это чудо."(с)

"Театральный роман"


Причастный к "чуду" Илья Судаков 26 января сообщает Булгакову не без оттенка затаенного ликования, которое прорывается в подчеркнутых им фразах:

"Дорогой Михаил Афанасьевич!

В связи с сегодняшним постановлением соединенного заседания обоих органов Театра о немедленном начале репетиций над "Белой гвардией" прошу Вас завтра в 12ч. прибыть в Театр. Послезавтра начало репетиций бурным темпом."

Пьеса репетировалась без перерывов вплоть до 25 июня (то есть до конца сезона). Судаков вел работу стремительно и талантливо. Марк Прудкин позже рассказывал: "Мы были куражированы самой возможностью, которую нам дали "старики". Репетировали беспрерывно, без отдыха, в особой, не повторившейся больше никогда атмосфере дружбы, взаимности, любви, помощи друг другу."

При этом, по ходу репетиций, пьеса беспрерывно перестраивалась, вносились уточнения и изменения. Так, доктор Алексей Турбин стал полковником Турбиным - на месте рефлексирующего интеллигента появился интеллигент героического склада в самом точном и каноническом смысле этого слова, который, имея возможность выбора, брал на себя полноту ответственности и отвечал за свой выбор жизнью. С обретением героя пьеса обретала новую стать, новый действенный стержень и необходимую энергию, а гибель Турбина приобретала значение кульминации, становилась катарсисом пьесы и поднимала её на уровень осознания проблемы "интеллигенции и революции". Теперь сюжет шел о человеке, интеллигенте, носителе культуры, который решил кровью отстоять свои принципы.

Весной шли репетиции картин "У Турбиных", которые выстраиваются с тем чувством семьи и родного дома, которое поражало потом в спектакле. Многие актеры позже воспоминали об участии Булгакова в репетициях, его рассказах и показах. Ток творчества, идущий от молодых исполнителей, передавался драматургу, заряжал его фантазию. Булгаков сам становился актером и режиссером, как любой подлинный драматург, пишущий не слова для пьес, а некую понятную и прочувствованную жизнь, скрытую за словами.

Станиславский в 1930 году в письме напишет: "Большие надежды возлагаем на Булгакова. Вот из него может выйти режиссер. Он не только литератор, но он и актер. Сужу по тому, как он показывал на репетициях "Турбиных". Собственно - он поставил их, по крайней мере дал те блестки, которые сверкали и создавали успех спектаклю."

Может быть значение сорежиссерства Булгакова Станиславский преувеличил в связи с негативным отношением к Судакову, но в том, что вклад писателя в создание документально убедительной атмосферы турбинских сцен и многих иных тонкостей спектакля был огромен, сомнения, конечно, нет.

Недавняя жизнь воспроизводилась с теми уютными подробностями и мелочами, которые так любили на мхатовской сцене. Незначительных мелочей не было. Канувший быт реконструировался с такой тщательностью, как будто он исчез не восемь лет назад, а восемьсот. Создание атмосферы Дома было едва ли не самой важной художественной задачей.

Сцена у гетмана или кульминационная сцена в гимназии требовали той же зоркой и точной памяти на подробности, что и жизнь "за кремовыми шторами". Историческая точность была залогом исторической правды, которой добивались театр и автор.

15 апреля в дневнике репетиций появляется подробная запись о шумовой и звуковой партитуре спектакля, которую Судаков создавал в духе мхатовских традиций. С величайшей тщательностью подбирались инструменты и приспособления для метели, вьюги, бурана, "пробовали куранты и гармошки", пригласили весь состав музыкальной студии, который по нотам стал озвучивать спектакль. "Зерно пьесы - буря, ураган и заблудившиеся люди. Я изображал музыкальными шумами "ветер, ветер на всем Божьем свете". Я пустил в ход все аппараты, изображающие ветер. Зав. музыкальной частью Израильский прибавил к этому скрипки. Они гудели и стонали так, как гудят от ветра провода." (из Воспоминаний И.Я. Судакова).

Булгаков между тем внутри каждой сцены разрабатывал собственный музыкальный комментарий. Вне музыкальной интонации он вообще не видел, не чувствовал сцены. Николкины песни, эпиталама Шервинского из оперы "Нерон", гимн "Боже, царя храни" и романсы Вертинского, песня на пушкинские строки "Буря мглою небо кроет", сопровождающая гибель гимназии, нежный менуэт Боккерини, начинающий пьесу, и звуки "Интернационала", которые её заканчивают, - все это многоголосие было найдено на весенних репетициях. Музыкальный комментарий нигде не выполнял функцию сопровождающую или настроенческую. Он резко разламывал ту или иную сцену, заставляя понять её внутренний смысл.

Репетиции шли полным ходом, а названия у пьесы не было.

13 мая "нижняя палата" ( в неё входили И. Судаков, Б. Вершилов, Ю. Завадский, Е.Калужский и др.) обсуждает четыре варианта: "Белый декабрь", "1918", "Взятие города", "Белый буран". В этот момент Булгаков вновь проявил упрямую и резкую несговорчивость, которая 4 июня обрела форму гневного и категорического ультиматума - либо у пьесы будет другое название, либо пьесы не будет вовсе.

И вновь автор победил, название пьесы оставалось "Белая гвардия" вплоть до 25 июня. А 24 августа, после возвращения театра из отпуска, в первый же день репетиций появляется запись о совещании по поводу пьесы, где фигурирует окончательное название для афиши "Дни Турбиных" ("Белая гвардия"). Длительные споры не были напрасными: название пьесы соединяло семейную хронику с исторической, что с совершеннейшей точностью отвечало духу спектакля.

Вместе со сменой названия идут и последние переделки текста. Так, Судаков убеждает Булгакова дать такой текст капитану Мышлаевскому: "Да, пойду к большевикам и буду служить, по крайней мере я буду знать, что служу в русской армии."

23 сентября в дневнике репетиций появляется краткая запись: "Полная генеральная с публикой".

Смотрят представители правительства Союза ССР, прессы, представители главреперткома, Станиславский, Высший Совет и режиссерское управление.

25 сентября в "Нашей газете" публикуется официальное сообщение о разрешении спектакля "Дни Турбиных".

5 октября - премьера.

Литература: А. Смелянский. "Михаил Булгаков в Художественном театре"