Феерия пёстрых гор

В зарослях можжевельника, у подножья Кара-Кумбеля, нашлось последнее свидетельство – миниатюрный блокнот в чёрном кожаном переплёте. Там были дневниковые записи.
Айгерим прочитала их залпом, чтобы скорее понять. И действовать, не теряя времени.
 
День первый

Ехали долго. Мой друг Данат, сидя за рулём белой «Нивы», завёл разговор о поэзии. Он считает меня в этой области знатоком. Я, однако, мало поддерживал эту тему. Было как-то тревожно. Всё-таки еду в совершенно незнакомую местность, к людям, которых никогда не видел. Конечно, они – близкие Даната, а уж он-то мне совсем не чужой: пять лет мы учились в одной группе, попадали в разные передряги. И всегда он был надёжным и всё понимающим. После университета он всё так же поддерживал со мной добрые отношения, хотя жили мы в разных концах земного пространства: я, как прежде, в Москве, а он давно уж вернулся на родину, в Казахстан. Собственно, именно Данат и предложил мне выделить пару недель от отпуска для поездки в горы. Здесь на чабанской базе в заповедном тянь-шаньском ущелье Нур-Булак вот уже много лет хозяйствовали его отец и дядя, мать и младшая сестра – вся семья Тылсымовых.
Мне, действительно, пора отдохнуть и проветриться. Устал. От Москвы, от себя, от всего. Суета задавила мне душу. И я согласился на предложение друга. Правда, не сразу. Всё размышлял да взвешивал. Лишь теперь, в последнюю декаду лета, я, наконец, сподобился поехать.
Упорная «Нива» одолевала подъёмы и повороты горной дороги, легко  проскакивала огромные глинистые лужи и оползни, точно истый вездеход Леконта де Ангруа.
– Подъезжаем! – Данат возвещает об этом с торжественным волнением в голосе.
Мы достигли последнего поворота и оказались на относительно ровной площадке, откуда уже виднелся чабанский домик, со всех сторон окружённый большими горами.
Внезапно я вздрогнул. Вниз по голому южному склону неслось что-то огромное и бесформенное. Оно устремлялось нам навстречу.
– Что это? Приближается! Ты видишь, Дан? Видишь? Оранжевое чудовище! Не может быть! Орангутанг?..
– Ты что? О чём ты? – спрашивает Данат, отрывая взгляд от дороги и ужаснувшись на моё неожиданное смятение.
Он посмотрел туда, куда указывал мой перст. И с явным облегчением засмеялся:
– Не пугайся, Евгений! Что, неведомы тебе такие звери?.. Но это зверь хороший. Его зовут Душман. Порода, редкая для наших краёв, – эштрельская овчарка.
Вот оно что! Это был всего лишь пёс. Огромный, как лев. Именно размеры животного, да ещё эта рыжая неопрятная шерсть ввели меня в заблуждение.
Оптическая иллюзия невольно заставила вспомнить Эдгара По с его «Сфинксом». В точности, как у персонажа безумного Эдгара! Возможно, моё видение – тоже следствие переутомления. Ещё бы! В Москве я верчусь как извечная белка в извечном колесе. Действительно, устал. Даже начал курить кой-какие снадобья. 
Приняли нас тепло. Это надо признать без всяких оговорок. Все четверо жителей базы, а также охотник и сторож Душман, приветствовали нас, как долгожданную дружественную делегацию. Нет – как долгожданных богов. Понятно, что с Данатом они виделись нечасто и потому всякий раз были счастливы увидеться вновь. Ну а меня, как выяснилось, Дан расписал в блистательных эпитетах, высылая сюда письма ещё весной, а потом и в июле.
Отведённая нам с другом боковая комнатка, где предстоит провести недельки две, в общем, понравилась нам обоим. Ничего лишнего: на полу коврик с орнаментом, у стены топчан для Даната, у окна кровать для меня («дорогого гостя», как величала меня весь этот день мать семейства Марфуга). В окошко был виден дворик и, несколько дальше, загон для овец.
Разглядывая нехитрое убранство комнатушки, я спросил моего верного спутника:
– Что это по стенам?
– А! Это штуки интересные. Онгоны. Так у нас называют обереги. Вот оленьи рога… А это – волчьи клыки… Когда-то отец был хорошим охотником…
Отец Даната нравится мне: хлебосольный добродушный  толстяк. Байтас-ага нетороплив и тяжеловесен, однако с ним легко общаться, я это почувствовал с первых минут.
Мне нравится и его брат Жуматай (или Жумаш, если коротко и душевно). Дядя моего друга – полная противоположность Байтасу: сухонький, маленького росточка, с седенькою бородкой и очень подвижный, весёлый, говорливый.
Мне нравится и хозяйка. Её зовут Марфуга, но муж кличет её «кемпир». Я выяснил: это означает «старуха». Грубовато, но Байтас, вероятно, произносит это слово по привычке, по старой любви.
Кстати, все здесь хорошо понимают и неплохо говорят по-русски. Вероятно, это влияние нашего общего прошлого. Да и Данат выступает для своей семьи в качестве отменного лингвиста.
Конечно, мне нравится и сам Данат. Он открывается мне с новой стороны, в новом качестве – как проводник в этом мире неведомого.
– Ну а это моя сестрёнка Айгерим, можно просто Айгеша, – так представил мне Дан миловидную стройную девушку лет шестнадцати.
Она тоже понравилась мне. Чем? Своей юностью.  Или нет, скорее, улыбкой. Удивительно, как меняет человека улыбка! Раньше я этого как-то не подмечал. Вот и Айгерим: вся в себе, когда занята делом и сосредоточена. А вот она улыбнулась – и это совсем другой человек! Душа  у этого нового человека лёгкая, открытая. И чистая, как ключевая вода.
Что ж, утоляй свою жажду, странник!..
Вообще, я чувствую, мне здесь будет интересно. Пожалуй, буду носить записную книжку всё время с собой, чтобы заносить в неё знаменательные впечатления по свежим следам. А что: мой блокнотик в чёрном кожаном переплёте – компактный, легко помещается даже в нагрудный карман рубашки.
Ближе к вечеру я услышал странный шум. Я вышел из дома и увидел, как Жуматай входит в загон для овец, те в ужасе жмутся друг к другу с диким блеянием. Они просто кричат! Видно, Жумаш решил выбрать барашка на ужин, а стадо, почуяв это, страшно перепугано. При  виде человека овцы, предчувствуя смертельную угрозу, впали в настоящую панику. Когда же барашек, наконец, выбран, они успокаиваются: сегодня съедят не меня, а стало быть, чего волноваться?
Вечером хозяева режут бедного жертвенного барашка. Я отворачиваюсь, делая вид, будто меня заинтересовало что-то неодолимо чудесное на северо-западе горизонта.
А вокруг жертвенника, словно ополоумев, носятся куры и, к моему изумлению, со свирепой жадностью пожирают кровавые мясные ошмётки, с боем отбирая у своих сородичей куски, что получше.


День второй

Мне нравятся горы, их манящая даль, изменчивость их расцветки с течением дня, их белые, зелёные, коричневые,  а порой красноватые оттенки. Бурые морены и жёлтые льды, тенистый ельник, багровые скалы… Набор акварельных красок.
Вчера вечером воздух гор открыл мне всю панораму вселенной. Когда совсем стемнело, мы с Данатом долго-долго смотрели на звёзды. Как снегом, занесли они всё небо, запорошили. Непонятно, как могли наши древние предки определять созвездия, вычислять астрономические законы? Разве можно что-нибудь разобрать в этом половодье звёзд!
А нынче поутру мы с Данатом пошли к реке. Это мощный горный поток, бьющий брызгами белой пены. Умывались ледяной, ледниковой водой, она заставляет проснуться быстрее всякого будильника. И воздух! Он донельзя чист.
Вот настоящая жизнь, без всяких подпорок и костылей развращающего комфорта.
По двору бегают суетливые жёлтые комочки – цыплята и бродят надутые собственным величием индюки. А это что? Кому это Марфуга налила в мисочку молока и поставила под крыльцо? Спросил об этом Даната. Он пояснил: там, в траве под крылечком нашего домика, проживают змеи. И их-то и подкармливает наша кемпир Марфуга: согласно старинным поверьям, если змея свила гнездо у дома, это приносит благополучие.
Вообще, всё здесь пропитано духом жизни природной. И я не удивляюсь, что хозяин базы Байтас напоминает мне мифического Пана.
А девушка мне всё более симпатична. Смешная. Озорные глаза, две чёрных косы, очаровательное, смягчённое «р». А ещё – её ловкость и трудолюбие. Она во всём помогает матери, возится с живностью во дворе, бегает к реке за водой…
Сегодня мы с Айгерим хорошо беседовали. У неё были свободные минуты, и я расспросил, где она учится и что собирается делать в жизни дальше. А ничего. Во всяком случае, пока. Ей нравится здесь. И не очень нравится от лета до лета жить в нижнем посёлке, где она ходит в школу.
– Ничего! – ободряюще говорю я ей. – Все дороги ведут в Рим, Айгерим!
Она улыбается. Но понимает ли всю тонкость моих мыслей и свежесть моих образных выражений?
После обеда я пригласил всех сфотографироваться на фоне горного хребта и ущелья. Над нами вился беркут, а к ногам прибился пёс Душман. В итоге получилась фотографическая группа, напоминавшая античные скульптуры вроде Лаокоона или гордых Данаид.
Мне нравятся ночные беседы чабанов на незнакомом, колдовском языке. О чём они говорят? Да так подолгу и так живо обсуждая. Какие новости их будоражат? Разве что-нибудь происходит в их жизни? Разве не пребывают они словно в вечности, среди медленных облаков и неподвижных суровых гор?.. Всё странно, во всём есть загадка. Если, конечно, всматриваться в жизнь пристально и пристрастно.
Ещё мне очень нравится кумыс, пьянящий напиток, вызывающий лёгкие и приятные мечтания, фантазии отдохнувшей души.
– Ещё бешбармака? – склоняется надо мной Марфуга.
– Нет, спасибо!
Хозяйка огорчённо произносит:
– Не понравилось?
– Что вы, всё очень вкусно!
– Тогда давайте добавлю ещё!
– Ну что ж! – вынужден я согласиться ввиду неотразимой хозяйкиной логики. – Но тогда и кумыса ещё немного можно?..
Конечно, можно!
Вечером я потерял из виду Байтаса. Потом оказалось, он готовил на завтра новую партию кобыльего молока. Засел в своей каморке и колдовал при свете тускловатой лампы среди каких-то склянок, бутылок, вёдер… Все уж ложились спать, а он всё сидел в своей заперти ради завтрашнего острого напитка.

День третий

Старик Жуматай, нагишом, с бодрыми возгласами и гимнастическими телодвижениями, купается в луже. Надо же, как просто. Он похож на весёлого загорелого гнома.
– Покушали? – кричит он нам с Данатом.
– Да! – отзываемся мы дружно.
– Молодцы! – в его голосе я слышу искреннюю радость за наш успех.
Днём я занимался с Данатом дублением бычьей кожи для бурдюка. А за час до того Байтас-ага интересовался у меня:
– Евген, ты видел мой старый курдюк?
– Что?.. Н-нет, – я слегка опешил от такого вопроса, учитывая, что курдюк у Байтаса был, между нами говоря, немаленький.
Сидевший рядом Данат шепнул мне на ухо:
– Он говорит – «бурдюк»; это ёмкость, в которой взбивают свежее кобылье молоко.
– А-а… – облегчённо проговорил я. – А мне показалось…
Так я узнал о сущности бурдюка.
Что касается его дубления, работка была, признаться, не из сладких! Я изрядно устал, зато ещё больше зауважал Даната и его родных. Трудятся от зари до зари, и «заря» здесь не просто речевая красивость.
После обеда я сидел, покуривая, на завалинке неподалёку от дома, как вдруг поймал на себе взгляд Айгерим, которая сидела напротив с каким-то рукодельем. Странный он был, этот взгляд. Полный заметного интереса ко мне, пытливый, внимательный, словно изучавший меня и мою скрытую суть. Неужто я чем-то понравился ей? Или мне почудилось, будто в её взгляде промелькнула печаль? «Вот, он скоро уедет, а я останусь тут, без него…». А может, и впрямь показалось. Или придумалось.
– Айгерим! – повелительный зов матери прервал эту немую сцену.
…А девушка хороша, без экивоков.
Совсем уже поздним вечером семья собралась за ужином. Он, как всегда, обилен.
Насытившись, Байтас начинает меня расспрашивать. Ему интересно всё.
– Евген, ты же учился с моим сыном?
– Да, мы окончили философский факультет МГУ.
– Данат говорил, у вас училась певица, знаменитая…
– Певица? Ах да, Замира. Но это в другие годы.
В беседу робко вступает Айгерим:
– А недавно какая-то девушка сбежала к террористам, в Сирию?
– Откуда ты это узнала? – я слегка удивлён её осведормлённости.
– По радио.
– У вас есть радио?...
– Иногда работает.
– Да, – отвечаю я, – и такое бывает у нас на факультете.
– А для чего философия? – интересуется Байтас.
– Призвана развивать человека. Но больше голову, чем душу.
– А, я понял, – говорит Байтас. – Значит, люди неразвиты?
Я засмеялся на его прозорливость:
– Ну, не совсем так… Хотя…
металлическом мире.
– Тут беда  в том, что мы живём в металлическом мире. Так сказать, существуем в тоннелях да на мониторах.
– Как это?
– Да вот как. Крохотные, невидимые роботы и электронные приспособления обслуживают нас каждый день, показывают нам кино, крутят музыку, сообщают новости, помогают общаться с другими людьми… Сами же мы по собственной доброй воле (добрая ли она, однако?) начинаем потихоньку вырождаться. Общаемся не прямо, как друг общается с другом, а через океан, через гор. На одном языке – но заморском, чужом. По нескольку часов ежедневно мы проводим в глубоких подземных шахтах. В головы себе встраиваем специальные втулки, чтобы уйти из мира и погрузиться в мир другой, которого не существует. Мы смотрим, как живут другие семьи, по телевизору, где всякий вечер нам демонстрируют жизнь вымышленных существ, но это нас так завораживает, что мы не в силах оторваться от экранов. Мы обитаем в пещерах. Кто соседи у нас, не знаем. И узнать не спешим. Всюду носим с собой телефоны, и они трезвонят на все лады день и ночь, где бы мы ни находились: в кино, в театре, в кино, на учёном собрании, похоронах…  Почему? Потому что нами интересуются все кому не лень. Где мы, что с нами? И сами спешат сообщить нам, где находятся они, что делают, что видят, что едят… Это же так интересно, не правда ли?.. Конечно, иногда звонят и по делу. Вот только дел этих стало у всех ужасно много, все стали такими деловыми, что времени жить уже не остаётся. Зато мы часами общаемся с нашими невидимками-друзьями, забывая выходить из дому, а потом уж и вовсе не желая выходить. Зачем? Мы и так всё знаем о жизни наших людей, а Всемирная Сеть всё говорит нам обо всех остальных. И нам уже некуда идти, не нужно, нет смысла. Мы знаем всё, и мы на связи со всеми…
Данат кивает:
– Евгений прав. Так и есть. К сожалению.
– Да, я слышал, что горожане не очень-то счастливы, но что вот так… – задумчиво говорит Байтас.
– А у вас мне нравится… – говорю я от души. – Дом на земле, чистый воздух, чистая вода… Общение, труд… В общем, вы – настоящие. И жизнь у вас – реальная.
– Ай, Евген, раз так, оставайся! – восклицает Байтас. – Сколько тебе лет? Двадцать восемь? И до сих пор не женат! Вот видишь! Найдём, найдём тебе жену!
– Вон, в соседнем ущелье есть одна подходящая, – подшучивает Жуматай.
Все согласно смеются и тоже зовут оставаться у них. Хлебосольные добрые хозяева!
Снова кумыс, а к нему – курт, солёный, как тузлук. И ещё iримшiк – переходное звено в эволюции от творога к сыру.
Наконец, часа в два, все расходятся по своим углам.
Нужда гонит меня в ночь. А там, во дворе, пёс Душман! Возлежит у порога, смотрит, и глаза сверкают в звёздной ночи. Страшновато.
Впрочем, он тут же встал и давай ластиться ко мне, как домашняя кошка.

День четвёртый

Сегодня в обед я впервые в жизни отведал рыбу форель. Жумаш поймал её прямо в горной реке, руками. Потом пожарил её на сковородке. Вкусная, нежная! А расцветка слегка напоминает пятнистого леопарда.
После обеда сидели с Данатом возле дома и, подобно сектантам-трясунам, битый час взбивали бурдюки, в которых плескался свежий кумыс. Стараясь побыстрей довести его до нужной кондиции, то и дело проверяли освежающий напиток на себе, готов ли.
Вечером за ужином речь зашла о древних мифологических представлениях прародителей казахского народа. Жуматай с весёлым видом рассказывал, а Данат время от времени уточнял и пояснял. Кое-что из вечерних историй мне запомнилось. Оказывается, как повествуют предания, были странные существа, которых предки казахов побаивались. Есть несколько таких образов. Один из них – Мыстан Кемпир (если я правильно воспроизвёл это имя на бумаге). Это персонаж, который часто встречается в архаических и классических эпосах, например, в «Алпамыс батыре»: «Трехсот лет от роду, евшая только горячее, бранившая каждого встречного, всегда с нахмуренными бровями, с мыслями никому неведомыми, с рогатой головой и кошачьим задом…». (Я усмехнулся, живо представив себе этого женского монстра.) Но Мыстан Кемпир умеет ещё и разгадывать сны. Во многих эпосах герои обращаются к ней для того, чтобы она расшифровала им сны и предсказала будущее. Не задаром, конечно. Мыстан Кемпир требовала, к примеру, чтобы хан выдал свою красавицу-дочь замуж за её сына-дурака, к тому же болевшего паршой.
Ближе к ночи мы с Данатом снова заговорили о древних мифах и легендах. В этом вопросе мой друг, похоже, неплохой знаток. Ему бы заняться этим всерьез, профессионально.
– Как и все народы, – рассказывает Дан, – казахи в древности создали собственную картину мира. В архаические времена они обожествляли всё: и небо, и горы, и все природные явления. Древним народам Луна представлялась в облике джигита. Известен миф о девушке, которую мачеха послала ночью к колодцу за водой. А надо сказать, по народным обычаям девушек нельзя выпускать из дому ночью. Так вот, пришла девушка к колодцу и в воде увидела отражение красивого юноши. Она разговорилась с ним, поплакалась на свою горькую судьбу и попросила забрать её. Он и забрал. Вот почему в полнолуние на поверхности Луны ты можешь увидеть силуэт девушки с двумя вёдрами.
– Вот как? – изумился я.
– Да.  Существовал и культ предков, верили в аруахов – бессмертные души умерших. Считалось, что после смерти душа возвращается к создателю, к Тенгри, и что аруахи могут помогать нам. Верили и в видимых, и в невидимых духов.
– Занятные образы… – промолвил я, покачав головой. – Из них можно бы вылепить нечто прекрасное и небывалое…
Вечер свалился в ночь. Выйдя перед сном на крыльцо, я увидел Марфугу рядом с её извечным очагом. В свете затухающего огня Кемпир похожа на… Нет, не скажу «на Мыстан», однако очень напоминает сказочную ведунью. Вроде той, что у Гофмана. А ещё её кот Аймур! Что за неприятное создание: чёрный как смоль, золотые глаза, а главное – взгляд, который он то и дело бросает в мою сторону. Взгляд просто человеческий! Впечатление, прямо скажу, отталкивающее.


День пятый

Утром обнаружилось: куда-то исчез табун лошадей. Мужчины отправились искать пропажу. Данат, конечно, вызвался помогать отцу и дяде. Ну а я, по неумению разыскивать бежавших лошадок, пролежал весь день на траве на склоне ближайшего холма.
Думал об Айгеше. Вспоминал её косички, юбку в крупных синих цветах, смешно сочетавшуюся с лёгкими кроссовками. Вспоминал тонкие пальчики и загорелые руки юной пастушки.
Я и сам хотел хорошо загореть. Но в итоге, кажется, несколько переборщил.
Зато увидел в небесах немало причудливых форм: облака превращались в слонов и верблюдов; потом в бородатых козлов и волков, которые преследовали рогатых, словно Ахилл черепаху.
Облака… Ярчайшая иллюстрация всеобщего трансформизма. Всё меняется, потому что течёт, не имея твёрдой основы.
И вообще. Бытие – ничто. Потому что слагается из постоянных, неизменных исчезновений.


День шестой

Я снова не у дел. И потому, напившись кумысу, отправился отдыхать на склон горы к западу от реки. Только на сей раз захватил с собой выцветшую бейсболку.
Снова думаю о девушке Айгерим. Никак не могу понять, что за странные образы являются в моём сознании, едва я взгляну на неё или вспомню о ней. Образы эти размыты, аморфны, однако кое-что в них проглядывает относительно ясно. По ту сторону карих глаз Айгерим каждый раз мне видятся горы, южные склоны коричневых осыпей, седловина перевала, а за нею – могучие ледовые пики. А иногда – незнакомый городок или посёлок, безлюдная площадь, дорога ввысь. И всё это сопровождается щемящим чувством: живу не там.
Может быть, в прошлой жизни я был чабанским сыном?..
Так я лежал долго, смотрел в небо, иногда поводил глазами по окрестным предметам. Вон дерево, ручей, травянистый склон, где я лежу. По дереву, ели, бежит какая-то дрожь. Но воздух от зноя недвижен, я не чувствую ни малейшего ветра. Похоже, будто невидимое тело взбирается по стволу и ветвям легко, точно белка. А, нет, это просто-напросто птица. Чёрный вран… Достиг верха столетней ели, умостился на его острие и – молчит. Поглядывает окрест, наблюдатель…
Потом взлетает в небеса. Летит на фоне облаков. Те медленно принимают причудливые формы вновь, как было вчера. И я различаю в облачных пертурбациях что-то определённое. А, это огромный лик. Это лицо старика.
Он смотрит мне в душу.
Черты его расплываются, как у мертвеющей плоти.


День седьмой

За обедом говорили о чём ни попадя, однако разговор незаметно перешёл на темы религии и её адептов, порой излишне эмоциональных. Байтас даже воскликнул в сердцах:
– Ой-бай, Иса-пайгамбар! (Ой-бай, Иса-Пророк!)
На что Данат дружелюбным тоном возразил:
– Пай;амбар емес, ата. Ол ;;дай С;з. (Не Пророк. Он – Слово Бога.)
Я потом расспросил Даната и записал его любопытную фразу.
Потом к нам присоединился ещё один человек, седьмой. Он вошёл, не здороваясь, и умудрился втиснуться на свободный клочок пространства. Возможно, это был одинокий старый лесник с верхнего лога. Я о нём что-то слышал краем уха. Откуда он взялся, я не заметил. Да и какое мне до этого дело?
Старик молчал и ничего не ел. Но внимательно слушал всех, иногда поглядывал на меня со значительным видом. Похоже,  я для него настоящая невидаль. Признаться, и я глядел на него в недоумении. По крайней мере, было совершенно непонятно, во что он, собственно, одет. Это было нечто белое, как халат, но почти прозрачное, точно лёгкая простыня. И его борода. До чего ж седая и длинная! Истинный аксакал, оправдывающий своё названье. Может, это местный тихо помешанный?..
Потом он куда-то ушёл. Я не видел, куда и когда.
Кто такой?
Я спросил об этом Айгешу, но она посмотрела на меня каким-то посторонним взглядом, как видно, не поняв моего вопроса. А Данат, когда я спросил теперь уже его, ответил с вымученной улыбкой и обдал меня таким же странным, потусторонним  взглядом:
– Старик? Какой старик?.. А! – Он помолчал. – Ну да… Ну да. Наверное, это был аруах…
Я не уловил сути его ответа. В нём ощущалась некая ирония. По отношению ко мне? Или к тому старику? Может быть, впрочем, это какая-то местная шутка. А старик, вероятно, и не лесник вовсе, а дальний родственник Байтаса, из соседнего аула. Непривычный моим глазам, однако привычный обитателям чабанской базы. Настолько, что на него никто давным-давно не обращает внимания.


День восьмой

Отец поручил Данату добраться до верхней базы, к сотоварищам по чабанскому ремеслу. Отвезти кое-что, передать  приветы. Друг предложил мне поехать с ним вместе: это не будет скучно. Я, чтоб не выглядеть окончательным трутнем, принуждён был согласиться.
Поездка туда и обратно предстояла длинная, на весь световой день. Мы собирались поэтому со всей тщательностью. Захватили бурдюки с кумысом; ножи, верёвки, аптечку и прочие нужные причиндалы. Натянули на бёдра извечные джинсы – надёжные штаны, привычные к трудностям походной жизни; подпоясались жёсткими ремнями. Я, подальше от греха (то бишь от зноя) нацепил на голову бейсболку, а Данат – солдатскую панаму.
Когда мы вышли из дома, солнце только-только вставало. В лучах зари Данатова рубаха нараспашку делала своего хозяина подобием рыцаря в коротком плаще с алыми отливами.
Гривастые кони поначалу смутили, да и, что скрывать, устрашили меня. Прежде я никогда не ездил верхом. Данат начал было подтрунивать над неопытным всадником, однако решил-таки заменить предложенного мне спесивого жеребца на меланхоличную покорную кобылу.
Поездка на лошадях в синюю высь была испытанием возвышенной красотой и пугающим величием. Кругом – опасные ущелья, крутые километровые склоны.
– А это что за ямы, там и тут? – с интересом спросил я Даната.
– Это кабаны ищут себе коренья.
– Кабаны! Любопытно было бы увидеть!
– Ты что, Женя! Не дай бог! Встреча с ними крайне опасна. Это ж не зоопарк. Если кабан рассвирепеет, он с разбегу вспорет брюхо лошади – и тогда пиши пропало.
После этих слов я присмирел.
В пути по горным склонам и гребням я созерцал красную глину, странные цветы, невиданные прежде, иногда на привале срывал душистую мяту и натирал ею пальцы, чтобы время от времени вдыхать чудесный аромат.
– Альпийские луга, – поясняет мне Дан. – Трогать цветы не стоит, если не различаешь их рода и племени. Здесь может быть сладкий дурман, белена, а то и неопалимая купина… Трава и отрава – близкие родственники. Есть тут, конечно, немало целебных и съедобных растений.
– И что будет, если я попользуюсь травой-отравой, мой проводник, мой Вергилий?
– Будет сон наяву. Или того хуже – увидишь айдахара.
– Кто это айдахар?
– Дракон, обитает вон там, на северном склоне Тайсая…
– А! Я видел его позавчера на рассвете. Как над гребнем полыхало пламя: видно, это пробуждался дракон-айдахар…
– Ты поэт! – усмехнулся Данат.
– Почему же поэт? Я реально видел дракона. Он пролетел к юго-востоку, похож на птеродактиля. Правда, голов у него много…
Почему после этих слов Дан смотрел на меня как-то странно – немного слишком внимательно?..
Возвращались мы уже в темноте: моя лошадка оказалась чересчур медлительна. Поэтому Данат взял её «на мурундук» – в связку, и, так ускорив скачку по тёмным извилинам ущелья, мы к полуночи добрались до нашего дома.


День девятый

Тяжко после вчерашней скачки.
Айгеша, увидев меня скрюченного и едва переставляющего ноги, посоветовала размяться: так быстрее придёшь в себя.
Ладно! Побитые члены и впрямь нуждаются в разминке.
Взобрался высоко по склону Кара-Кумбеля. Здесь царство альпийских цветов. Преобладают, если не ошибаюсь, эдельвейсы.
Отсюда прекрасный вид на южный хребет, сверкающий на солнце. Прикрыв глаза рукой, рассматриваю снежные громады и небо над ними. Близится полдень, и облаков, как обычно, становится больше.
Но что это? Вон там, на  уступе скалистой вершины? Птица? Да нет, не похожа.
Я прищуриваюсь и вижу, отчётливо вижу: это же Айгерим! Почему она там? Как сумела туда подняться? И почему задумчиво сидит на чёрной скале?
Ореада! Горная нимфа!
А если и все насельники базы, вся  семья Тылсымовых, – всамделишный миф? Быть может, все они – колдовство или морок? Байтас – хозяин Пёстрых гор – не кто иной, как Пан. А брат его – гном, истинный гном; старая Марфуга –  ведьма, это я уже понял. Мой Данат – батыр из легенд. И тот неведомый белый старик – аруах… 
Где же, однако, чабанская база? Всё это время она была в поле моего зрения как главный ориентир. Не вижу! Её просто нет! Глубоко внизу – лишь белопенный горный поток, а по его берегам – кусты можжевельника и, конечно, дурмана.
Я вглядываюсь в даль. Прямо передо мною скальные нагромождения, там выше летают орлы. И – она!.. Она тоже взмывает в сверкающий воздух. И воспаряет в небе над гребнем. 
Девушка-птица!.. Летящая в сторону ледника Муз-Тау.
– Айя! – кричу я что есть сил.
Она не слышит меня. Облака и крылья уносят её всё дальше и дальше.
Плывущая по облакам, я иду за тобою!..


* * *

На этом дневник обрывался. Последние фразы были написаны каракулями, их было нелегко разобрать сразу. Видно, Евгений заторопился.
Но что же произошло? Убедив себя, что базы не существует, гость отправился к высотам Муз-Тау?.. Бросился искать свою ореаду и новый мир, сотканный из легенд и правды, из воздуха мифов и Пёстрых гор…
Быть может, ещё не поздно его сыскать.
Но Айгерим остановилась. Новая мысль поразила её. А что если Евгений вовсе не хочет вернуться? Что если он решил остаться в горах, чтобы приблизить свою безумную мечту?
И самому превратиться в миф?..
Девушке вдруг почудилось, что она когда-то слышала подобную историю, странную повесть о пропавшем госте. Кажется, то была семейная легенда – о небесном Чабане, покровителе Пёстрых гор.
Неужели злосчастный Евгений – тот вечный Пастух, что в голубой вышине пасёт и приумножает стада своих облаков?..

2016, август