Это было давно

          Пятидесятые годы. Тёплый октябрьский день. В забайкальском посёлке Кенон, во дворе одного из домов по улице Долиновской, посельчане провожают в армию Борьку Морозова и Кольку Корнилова – двоих кенонских ребят, которых знают с малых лет. За накрытыми в ряд столами люди разных возрастов и поколений. Виновники торжества – с родителями; чуть поодаль – их невесты, две местные девчонки в простеньких крепдешиновых платьях. Девчата с любовью поглядывают на своих любимых, а одна из них во время напутственного слова деда Андрея Соколова, покалеченного ещё в Первую мировую войну и поведавшего в своей речи, как его провожала в армию и ждала с войны жена Улита, даже прослезилась.
 
          Возле поленницы наколотых дров резвится малышня. Детей накормили в первую очередь и выпроводили из-за стола, чтобы не надоедали. Женька, автор этих строк, остался за столом. Он сидит у бабушки на коленях и наблюдает, как гармонист дядя Коля подбирает на гармони какую-то мелодию.
 
          – Давайте за родителей призывников выпьем, – предложил дядя Миша Рябцев, поселковый печник, чьи печи стояли почти в каждом доме.

          – Правильно! – поддержала тётя Ира Гончаренко, соседка и подруга тёти Веры Морозовой, сына которой провожали в армию. – Пожелаем, чтобы дети отслужили как следует да живыми и здоровыми домой возвратились.

          Присутствующие задвигались, приподнялись, чокаясь друг с другом, и, проделав установленный ритуал, выпили.

          – Ты, Мария, пошто не до конца? – заметив, что Женькина бабушка ставит на стол недопитый стаканчик, спросила тётка Нюра Кузьмина, уборщица в поселковой школе.

          – Я потом, – вполголоса ответила бабушка, – не могу, лихотит что-то…

          – Ну, как всегда, – пробурчала тётя Нюра, – только пригубишь.

          – Мы споём или чё? – послышалось из-за стола. – Куда это наш гармонист запропастился?

          Колька Лохмач, как звали гармониста, хотя у него и его матери, тёти Ариши, была другая фамилия, никуда не запропастился: он по-прежнему сидел у края стола под косматой веткой черёмухового дерева. Под аккомпанемент его гармони уже спели несколько песен, которые, по общему признанию, звучали не хуже «чикойских», то есть в исполнении известного хорового коллектива забайкальского села Чикой. При этом, как сказала тётя Нюра Журавлёва, если бы с ними пели ещё старшая дочка Тони Рябцевой Лида и дочери Мариши Ивановой, то точно никто бы не сравнился.

          – Сыграй нам, паря, про проводы, про это… ну, как мать сына провожала, – обратился к гармонисту дед Евграфов – поселковый жестянщик, изготавливающий односельчанам ванны, вёдра, тазы и другие нужные в хозяйстве вещи и занимающийся их лужением в случае износа.

          Дядя Коля послушно закинул за плечо ремень музыкального инструмента и заиграл. Покачивая полысевшей головой с остатками седых волос, живущий на этом свете девятый десяток лет старый жестянщик запел:

          – Как родная меня мать провожа-ала, тут и вся моя родня набежа-ала! – и, поддерживая его, остальные бойко и разноголосо: – Ах, куда же ты, милок? Ах, куда ты? Не ходил бы ты, Ванёк, во солда-аты!..

          По окончании песни и выпитого под пожелания «чтобы не было войны» запели про «разлуку»:

          – Разлука ты, разлука, чужая сторона; никто нас не разлучит, лишь мать-сыра земля… – Пели от души, с присущей сибирякам затаённой грустью. – Зачем нам разлучаться, зачем в разлуке жить? Не лучше ль повенчаться, друг друга нам любить?
 
          После «разлуки» грустное настроение сменилось весельем; пришла очередь частушек.
 
          – Мой милёнок чернобровый в тёплых валенках, бедовый, на вечёрке заплясал, всех девчонок испугал! – поднявшись из-за стола и притопывая перед гармонистом, пропела тётя Поля Мельникова. Следом два куплета спела тётя Маша Кособродская, один из которых, с охальным содержанием, вызвал хохот присутствующих. Острая на язык тётя Маша за словами в карман никогда не лезла. Однажды Женька по какой-то надобности зашёл к своему товарищу Володьке Кособродскому и, поздоровавшись, спросил у его матери:

          – Тётя Маша, где Вовка?

          – На крыше, задницей гвозди дёргает, – недовольно ответила Вовкина мать и добавила: – Увидишь, передай, чтобы домой шёл!

          Подозревая, что тётя Маша сказала неправду, Женька, тем не менее, выйдя во двор, осмотрел крышу дома, желая убедиться, что его товарищ не «дёргает» вместо гвоздодёра гвозди нижней частью тела, не приспособленной для таких работ.

          Праздничное застолье подошло к концу. Наступила пора расходиться. Пожелав будущим воинам и их родителям добра и радости, люди встали из-за стола. Некоторые решили пойти на озеро. Во главе с гармонистом, сопровождаемые детворой и чьей-то лохматой собакой, направились в сторону магазина.

          Заметив приближающуюся компанию, из ворот дома на углу переулка выкатился на тележке безногий дядя Миша Устюгов. Он достал из-за пазухи гранёный стакан, который всегда держал при себе для таких случаев, и одна из женщин налила в него водку. Не отказали инвалиду и в куреве, выделив несколько папирос.
 
          По песчаному откосу спустились к воде и, пройдя по берегу, остановились возле двух перевёрнутых вверх днищем лодок. На одной из них расстелили кухонные полотенца, выложили еду, поставили бутылки, стаканы… На другой разместились желающие.

          Первому налили гармонисту.
 
          – Выпей, Николай, а то про тебя вечно забывам. – И когда гармонист выпил, – вот помидоры, вот огурчики малосольные, – закусывай.
 
          – Вы чё вытворяете! – заметив, как несколько мальчишек зашли в воду, – заругалась тётя Мариша Иванова, – хотите, чтобы нечистая сила вас на дно утащила? После Ильина дня купаться нельзя! Ну-ка, выходите!

          Однако, набрав в грудь воздух, один из мальчишек, взвизгнув, погрузился в воду с головой, а за ним, явно напоказ, нырнули другие.
 
          – Ну их, – досадливо махнула рукой тётя Мариша, – стращай не стращай – всё бестолку!

          Тёплый вечер. Склонившись к горизонту, солнце окрасило водную поверхность в розовый цвет.

          – Как браво! – восхищались на берегу. – Озеро как зеркало! Такая красота!
 
          Озеро действительно было красивым. Недаром древние люди, поселившиеся много веков назад в этих местах, назвали его «Кёнон», что на их языке означало «красивое озеро».
 
          Любуясь великолепием уходящего дня, каждый думал о своём. Жили люди в посёлке в постоянном труде, выращивая в условиях вечной мерзлоты на своих небольших огородах на продажу редиску, морковь, картофель… Молодые работали в городе, который находился в относительной близости. Одно время создали рыболовную артель для лова кенонского карася, славившегося своими большими размерами и отменным вкусом, но во второй половине тридцатых годов многих мужиков арестовали, и общественное объединение прекратило своё существование. Некоторые держали в хозяйстве коров, свиней, коз… у кого-то были лошади. Однако в начале шестидесятых годов на личный скот ввели налоги, и собственники, не имея возможности выплачивать непосильные суммы, стали забивать животных на мясо. Привычный уклад жизни с ведением личного хозяйства разрушился. Мясную и молочную продукцию стали покупать в магазинах, а покосы для заготовки кормов за ненадобностью оказались заброшенными.

          – Запевай, Маруся, – попросили Женькину бабушку, зная, что она сейчас запоёт, и она запела:

          – Это было давно – лет пятнадцать назад, вёз я девушку трактым почтовым. – И красива она, – подхватили другие, – словно роза цвела, и покрыта шалковым платочком.

          Пели не под гармонь. Положив на колени тальянку, гармонист молча смотрел на уходящее за горизонт солнце.

          – Попросила она, – звучало в вечерней тишине, – чтоб я песню ей спел, я запел, а она зарыдала.
 
          Сидя на перевёрнутой лодке, Женька смотрел на бабушку. В светлом штапельном платье, полушерстяной кофте, накинутой на плечи, полуботинках на низком каблуке и повязанном на голове синем платочке – она была очень красивая.
 
          – Вдруг казачий разъезд перерезал нам путь, – продолжали петь люди, – наши кони как вкопаны стали. Кто-то выстрелил вдруг прямо девушке в грудь, и она как светочек увяла. – При этих словах на глазах у женщин навернулись слёзы. – Напоследок она лишь успела сказать: «Из тюрьмы я на волю бежала».

          Закончив петь, сидели молча. Вечерние сумерки прикрыли противоположный берег, оставив на небосклоне багровую полоску. Темнота медленно опускалась на озеро, ещё не погубленное будущей теплоэлектростанцией.
 
          Первым прервал молчание дядя Филя Кириллов. Поднявшись с лодки, он подошёл к берегу и, напившись, заявил:

          – Пора расходиться, завтра дел много.

          В молодые годы Филипп Антонович работал счетоводом при строительстве церкви. Стройка велась на деньги прихожан, в основном братьев Долиновских, занимавшихся частным извозом. У посельчан братья пользовались большим уважением, и в их честь была названа одна из улиц. Однако в годы советской власти в рамках борьбы с религиозными предрассудками церковь закрыли: сняли крест, разрушили купол и после нескольких лет использования в качестве складского помещения приспособили для показа кинокартин. Улицу Долиновскую, на которой стоял сельский храм, переименовали.
 
          – Пойдём, сынок, – позвала Женьку бабушка, – уже стемнело.

          – Я посижу маленько и приду.

          – Ну ладно, не задерживайся, – попросила она, – а то я беспокоиться буду, – и с тётей Фисой Огородниковой, своей давней подругой, пошла домой.

          Оставшись один, Женька глядел на водную поверхность, на которой отражались первые звёзды. Летом, поставив на ночь перемёты, он мог оставаться на озере до рассвета. Собрав засветло дрова, разжигал костёр и, сидя у огня, вслушивался в ночные звуки: плеск рыбы, хватающей с поверхности воды упавших мошек, шорох песка от набегающей на берег крупной ряби… «Сегодня, – думал он, – замечательный день: всем было весело, люди о чём-то говорили, что-то вспоминали, смеялись». В этом возрасте Женька и представить себе не мог, что прожитый сегодня день, как и другие, навсегда ушёл в прошлое. Сохранится он лишь в его памяти: со своим вечерним закатом, нарядной бабушкой, лицами жителей любимого им посёлка и песней: «Это было давно, лет пятнадцать назад…» Эх! Если бы лет пятнадцать!.. Как давно это было! И как до сих пор болит душа по тому ушедшему в небытие времени…