Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 95

Графская доля Мусина-Пушкина.

Глава 95. Возвращение на Головинский

Ноябрьский Санкт-Петербург 1908 года напоминал застывший ледяной склеп. Набережная Фонтанки, стиснутая тяжелым серым гранитом, покрылась бугристым торосистым льдом, а пронзительный, бьющий наотмашь балтийский ветер крутил над мостовыми колючую снежную крупу. У парадного подъезда Министерства внутренних дел выстроилась вереница министерских карет, из труб которых валил густой, пахнущий березовыми дровами дым. Лошади, укутанные в попоны, тяжело дышали, оглашая морозный воздух глухим фырканьем.

В Малом кабинете Председателя Совета министров Петра Аркадьевича Столыпина было натоплено докрасна, но атмосфера здесь разительно отличалась от того кошмарного октябрьского оцепенения, когда столица задыхалась от позора Бухлау. На массивном столе премьера, среди раскрытых карт Генерального штаба и фискальных ведомостей, теперь сиротливо лежала та самая сафьяновая папка австрийского казначейства, которую Владимир Мусин-Пушкин привез с рю де Риволи как главный трофей этой тайной казначейской войны.

Столыпин стоял у камина, заложив правую руку за борт суконного сюртука. Его монументальная фигура больше не казалась сгорбленной. Напротив, в развороте широких плеч и в жестком, проницательном взгляде из-под густых бровей читалось глубокое, почти триумфальное удовлетворение государственного мужа, который сумел переиграть противника на его же поле.

Владимир Мусин-Пушкин, облаченный в строгий, неприметный темно-серый вицмундир Дворцового ведомства без лишней парадной позолоты, сидел напротив. На спинке его кресла висело тяжелое дорожное пальто, а на коленях привычно покоился потрепанный портфель с пулевой царапиной Кадоша. Позади него, у самых дверей, замер полковник Прогульбицкий. Сухумский шрам на щеке полковника побелел от уличного мороза, но сам он выглядел как часовой, успешно сдавший караул.

— Жозеф Кайо оказался еще большим эгоистом, чем мы предполагали, Владимир Владимирович, — веско, своим глубоким грудным басом произнес Столыпин, медленно подходя к столу и опуская ладонь на австрийскую папку. — Ваша парижская диверсия с кодами Русско-Китайского банка произвела в Париже эффект тектонического сдвига. Едва министерство финконтроля Третьей республики подтвердило, что австрийские облигации — это фикция, а казна Вены сожрана мобилизацией трех корпусов, Кайо лично заблокировал бульвар Капуцинов для Эренталя. Французские рантье не станут платить за австрийские гарнизоны. Вчера наш посол Нелидов с улицы Гренель донес: синдикат Cr;dit Lyonnais официально аннулировал соглашение.

Столыпин жестко, удовлетворенно усмехнулся и посмотрел на Владимира с предельным уважением:

— Эренталь думал, что взял Боснию без единого выстрела и оставил Россию в изоляции. А в итоге остался с голодной, отмобилизованной армией и пустым карманом перед лицом взбешенной Сербии. Мы удержали европейский паритет, граф. Без единого штыка, одними лишь казначейскими вершками. Государь сегодня на утреннем докладе в Царском Селе лично изволил читать ваш отчет по рю де Риволи. Его Величество крайне удовлетворен тем, как чиновник Дворцового ведомства, состоящий в должности егермейстера, исправил промахи дипломатических павлинов с Певческого моста. Извольский сейчас в Лондоне кусает локти, но сделать уже ничего не может — финансовый узел затянут наглухо. Из этих двухсот миллионов Кайо уже перенаправил первую треть на пролонгацию нашего Рублёвого фонда, причем на наших, казначейских условиях. Это победа, Владимир Владимирович. Чистая фискальная победа.

Владимир сдержанно наклонил голову, сохраняя свое привычное ледяное спокойствие:

— Я лишь выполнял Высочайческое повеление и ваш мандат, Пётр Аркадьевич. Алексей Путилов дал мне верное оружие — кавказский транзит нефти и марганца изнутри вскрыл всю бухгалтерию Ротшильдов. Если бы не Русско-Китайский банк, французский эгоизм сыграл бы против нас. Теперь, когда заем отклонен, у Вены уйдет минимум полгода на то, чтобы перекредитоваться в Берлине у Круппа. Эти полгода — наш чистый выигрыш.

— Именно так, — Столыпин тяжело опустился в кресло и подвинул Владимиру запечатанный казенный конверт с личным штампом премьер-министра. — Вот распоряжения по казенным субсидиям для модернизации Черноморского рейда и выкупным ордерам Крестьянского банка. Вы заслужили эту передышку, граф. Ваша чрезвычайная миссия в Европе завершена с полным успехом. Возвращайтесь на Кавказ. Илларион Иванович на Головинском проспекте уже оборвал весь телеграф — требует вашего немедленного возвращения. Баку и Новороссийск не ждут, кавказская пуповина должна быть запечатана окончательно, пока Вена зализывает раны. Езжайте домой, Володя. К семье. Вас там заждались.

***

Владимир поднялся, бережно убрал конверт Столыпина в портфель и крепко пожал руку премьер-министру. Через час литерный поезд егермейстера Мусина-Пушкина, плавно оттолкнувшись от дебаркадера Николаевского вокзала, взял южный курс — домой, на Кавказ, оставляя позади холодный, насупленный Санкт-Петербург.

Дорога через бескрайние просторы Империи, зажатые первыми ноябрьскими заморозками, заняла почти трое суток. По мере того как состав продвигался на юг, ледяная питерская крупа сменялась тяжелыми донскими грязями, а затем — бескрайней, выгоревшей за лето кубанской степью. На третьи сутки пути, когда поезд миновал извилистые ущелья Дарьяла, в окна вагона ворвался тот самый, ни с чем не сравнимый воздух — густой, напоенный запахом сухих трав, близкого винограда и пронзительной горной свежести.

Сентябрьский зной Тифлиса давно сменился мягкой, золотой кавказской осенью. Вершина Мтацминды была окутана легким сизым туманом, а Кура внизу шумела ровно и уверенно, катя свои мутные воды мимо древних каменных стен.

Экипаж Наместника доставил Владимира к Головинскому проспекту в предвечерний час, когда городские фонари только начинали загораться вдоль тенистых аллей. Дворец жил своей привычной, размеренной, но теперь совершенно спокойной жизнью. Военные патрули у ворот бодро вытянулись во фрунт при виде кареты, а старый кавказский ветеран-швейцар у парадных дверей низко поклонился, широко распахивая двери в тепло вестибюля.

Не успел Владимир снять дорожное пальто, как из глубины анфилады комнат раздался звонкий, радостный детский крик. Маленькие Ларик и Лиза, бросив на ковре в гостиной свои неизменные деревянные кубики, со всех ног бросились навстречу отцу, едва не сбив с ног строгого наставника-француза.

— Папа приехал! Из самого Парижа! — звенел голосок Лизы, когда Владимир подхватил ее на руки, прижимая к своей груди, всё еще пахнущей креозотовым дымом дальних дорог. Ларик крепко обхватил отца за шею, с восторгом ощупывая пулевую царапину на портфеле, который полковник Прогульбицкий бережно передал вестовому.

На пороге малой гостиной появилась Мари. Она стояла, зябко кутаясь в ту самую оренбургскую шаль, но в её глазах больше не было той испуганной столичной тоски, которая мучила её перед отъездом Владимира. Лицо её светилось тихим, глубоким счастьем женщины, чья молитва была услышана. Она медленно подошла ближе, всматриваясь в осунувшееся, обветренное лицо мужа.

— Слава Богу, Володя... Ты вернулся, — тихо произнесла она, протягивая руки. — В газетах писали такое, что у папы в кабинете телефоны не умолкали. Говорили, что на Балканах вот-вот начнется...

— Буря миновала, Мари, — Владимир бережно опустил детей на паркет и крепко обнял жену, вдыхая родной запах её волос. — Казначейские весы удержали паритет. Теперь у нас есть время. Как наши мальчики?

Мари улыбнулась, и эта улыбка окончательно прогнала остатки ноябрьского питерского холода из сердца графа:

— Роман сегодня заперся в библиотеке — директор гимназии прислал ему редкое латинское издание Тацита. Мальчик бредит древней историей. А Володя-младший... — Мари заговорщически понизила голос, — весь день провел на Почтовой станции. Ждал инженера Чемесова из Новороссийска. Они везут новые чертежи расширения Западного мола. Наставник ругается, что у него хромает география, а сын отвечает, что его география — это каспийская нефть и потийские причалы. Весь в тебя, Володя. Строгий и упрямый. Варя сейчас закончит свой урок на фортепиано и прибежит — она приготовила для тебя новый пассаж.

Дверь малой гостиной тихо отворилась, и из глубины коридора донеслись ровные, мягкие аккорды фортепиано — Варя доигрывала последний пассаж, еще не зная, что в доме снято двухмесячное звенящее напряжение.

Владимир, бережно обнимая Мари за плечи, повернулся на звук шагов. В гостиную вошла графиня Елизавета Андреевна. Увидев зятя, старая графиня остановилась, прижала ладони к груди, и на её мудром лице, покрытом сеточкой благородных морщин, отразилось глубокое облегчение. Она быстро подошла к Владимиру, перекрестила его и крепко поцеловала в лоб:

— Живой, Володенька... Слава Богу. Весь октябрь в Тифлисе только и молились, чтобы Илья твой наган из кармана не доставал. Илларион из кабинета не вылезал, всё сухумские и потийские депеши перебирал. Ступай к нему, сынок, он ждет. У него со вчерашнего дня на столе бакинские гроссбухи лежат, а сам он бледный, сердится на министерских. Иди, порадуй старика. А мы пока к ужину накрывать велим. Мари, вели подавать тот кахетинский лаваш и фазанов, что утром с охоты привезли.

Владимир поклонился теще, ласково потрепал по волосам Ларика, который уже пытался примерить отцовскую фетровую шляпу, и, взяв из рук Прогульбицкого портфель, направился по длинной, застланной тяжелыми коврами анфиладе дворца к Малому кабинету Наместника.

У дверей кабинета полковник Прогульбицкий остановился, привычно замирая на часах:

— Я здесь побуду, Владимир Владимирович. Сундуки с вещдоками казаки уже в подвальный цейхгауз сдали, караул выставлен. Доложусь Иллариону Ивановичу позже.

Владимир кивнул и без стука толкнул тяжелую дубовую дверь.

Малый кабинет Наместника встретил его привычным полумраком, густым запахом дорогого турецкого табака и легким ароматом каминного дыма. Граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков сидел за своим огромным столом, инкрустированным зеленой кожей. Наместник был без генеральского мундира — в простом домашнем шерстяном сюртуке. Его благородное лицо с окладистой седой бородой казалось очень усталым, а очки в тонкой золотой оправе сползли на самый кончик носа. Он внимательно изучал карту кавказских железнодорожных веток, сверяя её со свежей телеграммой от Коковцова.

При звуке открывшейся двери старый граф стремительно поднялся. Очки упали на карту, но Наместник даже не обратил на это внимания. Его глаза блеснули прежним, молодым и яростным огнем государственной воли.

— Володя! — Илларион Иванович сделал три быстрых шага вперед и крепко, по-отцовски обнял зятя, трижды поцеловав по русскому обычаю. — Ну, слава Богу! Додавил-таки Кайо? Додавил француза, шельма егермейстерская?

— Заем Вены аннулирован, Илларион Иванович, — Владимир спокойно положил на стол портфель, щелкнув замками, и вытащил запечатанный пакет Столыпина. — Официальное уведомление ушло в «Лионский кредит» еще три недели назад. Тютш уехал в Вену ни с чем. А Пётр Аркадьевич передал лично вам вот эти ордера. Нам выделили казенные субсидии на Черноморский рейд, выкуп причалов Поти и Почтовую станцию.

Воронцов-Дашков взял пакет, сорвал личный штамп Столыпина и, быстро пробежав глазами по строкам чрезвычайных казначейских ассигнований, тяжело, с облегчением опустился в кресло. На его губах появилась жесткая, торжествующая усмешка:

— Ай да Путилов, ай да Кредитная канцелярия... Срезать Габсбургов на кавказском транзите — это чистый гроссмейстерский шаг, Володя. Извольский на Певческом мосту до сих пор шлет мне растерянные ноты, пытается понять, почему Париж вдруг стал к нему лоялен и продлил Рублёвый фонд. Он думает, это его лондонские беседы помогли! Слепец. Он даже не догадывается, что судьбу его Дарданелл и нашей границы вы с Прогульбицким решили в тишине парижского кабинета на рю де Риволи.

Наместник отложил бумаги Столыпина и внимательно посмотрел на зятя. Усталость на его лице мгновенно сменилась суровой, деловой озабоченностью. Он прикрутил фитиль настольной лампы, заставив тени в углах кабинета стать глубже:

— Но расслабляться рано. Вена сейчас унижена. Эренталь утрется, но Берлин ему этого фискального позора не простит. Крупп начнет качать деньги через частные немецкие банки, и через полгода они снова попробуют поджечь Балканы. Столыпин прав: эти полгода — наш единственный шанс запечатать Кавказ наглухо. Завтра утром к нам прибывает инженер Чемесов из Новороссийска и акцизные чины из Баку. Нам нужно экстренно переводить потийские марганцевые рудники под прямой контроль Дворцового ведомства, чтобы ни один франк из Алаверди больше не уходил налево. Но есть проблема куда ближе и опаснее, Володя. Пока ты воевал на рю де Риволи, у меня под самым боком, на Алазанской долине, завязался скверный, гнилой узел.

Илларион Иванович поднялся, подошел к узкому дубовому шкафу и достал оттуда тонкую папку, перевязанную черной тесьмой — знак особой, секретной переписки Наместника. Он бросил её на стол поверх столыпинских ордеров.

— Закатальский округ, — коротко произнес старый граф, постучав сухим пальцем по обложке. — Наша маленькая суверенная пороховая бочка. Начальник округа полковник Владимир Фаддеевич Гайкович шлет шифровки одна тревожнее другой. Из Баку доносят: за последние два месяца через Галатский филиал «Лионского кредита» в Константинополь ушло почти полмиллиона рублей золотом. И следы этих денег ведут не к бакинским нефтяным вышкам, а в закатальские кустарные шелкомотальные фабрики и ореховые склады Белокан и Алиабада. Под видом закупки коконов для лионских и миланских ткачей кто-то кулуарно выкачивает наличное золото из Империи и подкармливает младотурецкий кабинет султана.

Владимир Мусин-Пушкин мгновенно подобрался, его глаза сузились:

— Шелковый транзит? Но Закаталы подчинены лично вам, Илларион Иванович. Там ведь военно-народное управление Гайковича, мышь без паспорта не проскочит. К тому же, закатальский шелк всегда шел под строгим фискальным присмотром.

— В том-то и беда, что военно-народное, — хмуро отозвался Воронцов-Дашков, раскуривая папиросу. — Полковник Гайкович умеет ловить абреков в горах и держать в узле джаро-белоканские джамааты силами полицейской стражи капитана Дибирова. Но когда на кустарную фабрику в Джарах заявляется коммерсант с прусским или французским паспортом и выкладывает перед местными беками чистокровное золото за партию ореха или шелка — окружное управление бессильно. Местный казначей Джегерчи-эфенди Бакраков разводит руками: по бумагам налоги платятся исправно, пошлины в окружную кассу вносятся, придраться не к чему. Гражданский Минфин туда соваться боится, кричат, что у них нет полномочий в особом военном округе. А турецкая агентура там уже свила гнездо. Пользуясь суннитскими настроениями аварцев и цахуров, эти «французские инспекторы плантаций» открыто шепчут в мечетях о панисламизме и конституции в Стамбуле. Нам нужен повод, чтобы зажать этот транзит в тиски казенного контроля Дворцового ведомства.

Владимир медленно провел пальцем по завязанной папке, просчитывая фискальные ходы:

— Повод простой, Илларион Иванович. Раз Галатский филиал завязан на «Лионский кредит», а Кайо аннулировал австрийские соглашения, мы имеем полное право объявить чрезвычайную ревизию всех заграничных контрактов на экспорт сырья из Закатальского округа. Если Бакраков чист — он сам отдаст мне гроссбухи. Если нет — капитан Дибиров вспомнит, кому он давал присягу. Пётр Аркадьевич и Государь наделили меня чрезвычайными полномочиями. Для Закатальского округа Дворцовое ведомство сейчас — высший аудит.

— Вот и отлично, — Наместник подошел к окну, за которым ночной Тифлис зажигал свои мирные, тихие огни. Лицо старого графа снова стало жестким, словно отлитым из бронзы. — Завтра на рассвете примешь Чемесова, подпишешь портовые бумаги Новороссийска, а послезавтра — в Кахетию. Бери Прогульбицкого, взвод пограничной стражи и поезжай к Гайковичу. Твоя задача — вскрыть эту шелковую бухгалтерию, растрясти закатальское казначейство Бакракова, взять под казенный контроль весь экспорт Белокан у поручика Измайлова, Алиабада у Шихлинского и вышвырнуть османских ищеек за кордон. В Париже ты удержал европейский паритет. Теперь удержи его здесь, на Алазани. Готов к работе, егермейстер?

Владимир Мусин-Пушкин спокойно взял со стола закатальскую папку, и замки его потрепанного портфеля защелкнулись с тем самым, уже знакомым зловещим металлическим звуком.

— Кредитная канцелярия всегда готова, Илларион Иванович. Мы запечатали Новороссийск, запечатаем и закатальские ворота. Завтра на рассвете я приступаю.