Крематорий

КРЕМАТОРИЙ
;Мы празднуем мой день рождения. Пьем красное вино в небольшой компании. По очереди с Люськой вспоминаем смешные случаи из жизни.
;— А помнишь, как мы хоронили твою маму? — говорю я сквозь смех.
;После короткой паузы за столом раздается взрыв хохота.
;— Байки из склепа, — резюмирует Соня.
;— Тещу хоронили — три баяна порвали, — напоминает Саша бородатый анекдот.
;
;— Леля, ты сможешь завтра в три часа съездить со мной в крематорий? Надо похоронить мать. Сможешь?.. Тогда встретимся возле ДК Чкалова!
;— Мне нужно в крематорий, — сообщила я на работе.
;Переодела в укромном месте черную футболку, взяла розарий и пошла на остановку.
;Люська пришла в цветастом сарафане, без малейшего намека на траур. Собственно, сама кремация состоялась полгода назад. А вчера ей позвонили и сообщили, что очередь на ячейку в колумбарии подошла и в три часа состоится захоронение.
;«Помолиться за упокой души — и не более того», — решила я, стараясь не преувеличивать значение события.
;На входе в зону крематория охранник требует пропуск. Люська предъявляет документ.
;— Всего двести рублей стоит! Хорошо, что кого попало сюда не пускают. Не то что на православном кладбище — пьет кто хочет!
;Золотистый купол православной часовни со скорбящим ангелом виден издалека. Мы идем к нему по тщательно подметенной дорожке. Вокруг — ели. На некоторых деревьях висят бубенцы неведомого нам погребального обряда. Под ветками — памятники, изящные лавочки.
;— Здесь самые дорогие места! — деловито сообщает Люська. — А я выбрала все самое дешевое: верхний ряд колумбария, самую простую урну, скромную ячейку — безо всяких там барельефов, вазочек для цветов и прочей ерунды!
;— Экономная ты наша! — хвалю я подругу.
;«Адажио» Альбинони звучит все слышнее. По обочинам на газоне — скульптуры всех времен и народов. Вот Иисус, несущий крест. Рядом — египетская мумия. Чуть дальше в позе лотоса сидит Будда. С ним соседствует ангел в виде женоподобного юноши с крыльями.
;Навстречу нам движется траурная процессия под предводительством блондинки в длинной черной юбке и шляпке с вуалью. Странно поражает отсутствие покойника. Дама подводит группу скорбящих людей к огромному металлическому бубну, снимает колотушку и с выражением произносит:
;— Ударим по колоколу памяти в знак скорби по усопшему!
;Бред какой-то. Раздается низкий гул.
;— Что за странный обряд? — спрашиваю я Люську. — Похож на языческий.
;— Да сами они всё изобрели, — отмахивается она. — Не могут просто сжечь!
;Ангамбль струнных нон-стоп переходит на «Аве Мария» Баха — Гуно.
;Офисная часть крематория сочетает в себе бюрократизм с приторными атрибутами погребальной конторы. На письменном столе менеджера рядом с компьютером стоит коробка с одноразовыми носовыми платками — на случай, если родственники прослезятся во время оформления документов. Рядом со стопкой бланков сидит кукла Барби в кружевах, наряженная ангелом. Везде кстати и некстати воткнуты искусственные розы. На звуковой колонке лежит спящая «вечным сном» игрушечная собачка из настоящего меха. Помещение густо декорировано слащавыми картинами и статуями, всячески поэтизирующими смерть.
;— Сейчас вам выдадут урну. Посидите, вас пригласят. Потом мы оформим документы, и после этого состоится захоронение, — тихо и сочувственно объясняет дама в черном.
;Мы ожидаем в холле, разинув рты, как в музее. Затем нас провожают в небольшую комнатку за занавесочку с рюшами.
;Усаживаемся в удобные креслица за низенький столик. На нем — выдержанное в том же лубочном стиле нагромождение предметов. Тот же ангел-Барби, та же хорошенькая коробочка с платочками, изобилие пластиковых цветов и куча каких-то рюшечек непонятного назначения. Мы разглядываем этот китч, затем в поисках новых впечатлений выглядываем из-за занавески.
;— А там что? — спрашиваю я.
;— Там хранятся урны. Полгода лежат, а если за ними никто не приходит, прах высыпают в братскую могилу! А вон там — печальный туалет!
;— Мне туда и надо! — и я выбираюсь из-под траурного занавеса.
;Путь в «печальный туалет», усеянный скорбными статуями, проходит мимо стеллажей с урнами на любой вкус и уровень достатка.
;— Где же мать-то? — говорит Люська через двадцать минут. — Они что, про нас забыли?
;К нам заглядывает знакомая грустная дама и произносит со скорбным соболезнованием в голосе:
;— Ну, вы еще немного с ней посидите, и можно будет оформить документы.
;— То есть? — удивляется Люська. — С кем это — «с ней»? Она что, здесь?!
;— А это кто, по-вашему? — дама берет со стола черный предмет, на который надеты черные кружева на резинке, образующие «юбочку».
;— Это разве она?!
;— Вы хотите сказать, что вам принесли чужую урну? — женщина начинает терять терпение. Она снимает с эбонитовой банки кружева и читает: — «Тупицына Валентина Ильинична». Она?
;Люська кивает.
;— Ну вот видите! А вы говорите! — женщина снова натягивает «юбочку» на урну и гордо удаляется.
;Мы в ужасе смотрим друг на друга.
;— Давай срочно молиться!
;Я выхватываю из сумки розарий, и мы тараторим молитву, будто за нами гонятся. Боимся не успеть.
;После оформления бумаг коротко стриженый браток в черных очках и белых перчатках берет урну, освобождает ее от кружев и не спеша выносит на улицу. Он бережно держит ее, как запеленатого младенца, скорбно склонив голову набок. Мы понуро бредем следом. По второму кругу зазвучало «Адажио».
;Во дворе посреди стройки только-только возведен новый колумбарий, еще почти пустой. Перешагивая через ведра с раствором и кучи строительного мусора, но сохраняя задумчивый вид, парень в перчатках добирается до стремянки. Поднявшись по ступенькам на самую верхотуру, он достает инструменты и замуровывает урну в ячейку. Затем, скорбно постояв с минуту, исчезает.
;— Знаешь, тут, конечно, спокойненько так, печальненько, и все-таки это какая-то пародия на похороны! — говорю я, когда мы едем домой в маршрутке. — Чего-то главного не хватает…
;
;Я не собиралась туда идти. Я просто гуляла. У меня шли духовные упражнения в монастыре иезуитов, во время которых полагается много ходить пешком.
;Я бездумно брела по дороге, как вдруг увидела знакомый золоченый купол. «Крематорий! — вспомнила я. — Так это же совсем рядом!» Я пошла на купол — не все ли равно, где бродить.
;Дошла до пропускного пункта. Навстречу вышел охранник:
;— К кому?
;— К Тупицыной Валентине Ильиничне, — вдруг сказала я себе под нос. И подумала: «Выгонит — пойду обратно».
;Парень позвонил по мобильнику и махнул рукой:
;— Проходите.
;Я прошла мимо часовни, мимо Иисуса с крестом, мимо Будды и села на скамейку под колумбарием. Посмотрела на ячейку в самом верхнем ряду.
;«А ведь она сама меня позвала, — вдруг сообразила я. — Может, хочет, чтобы я за нее помолилась?»
;
;Я мало общалась с Валентиной Ильиничной, но часто слышала о ней от дочери. Низенькая, худенькая, улыбчивая. Совершенно безобидная на первый взгляд, но властная и нетерпимая к любому мнению, кроме собственного.
;— К ней как-то зашла приятельница с внуком, — рассказывала Люська. — Так она ей говорит: «Ну-ка живо уведи своего пискуна домой и поскорее возвращайся! Я давно тебя не видела, соскучилась, хоть поговорим!» Я ей: «Мама, что ж ты так, ведь это ребенок!» — «Да зачем он мне нужен, — отвечает, — такой некрасивый, синий! Ребенок должен быть красивым! Вот ты у меня была красивая. А он — синий!»
;Люська действительно красивая, и не только в детстве: румяная, синеглазая, блондинистая и веселая. Но такая же своенравная, как ее мать.
;Валентина Ильинична выросла в паре с сестрой-близнецом. Валя — умница, Галя — лентяйка. Экзамены в институт Валя сдавала и за себя, и за сестру. Но старенький преподаватель однажды просек маневр: «Сестры Гореловы, заходите вместе!» — и тетя Галя так и не получила высшего образования.
;В итоге Валя выгнала мужа-пьяницу и защитила диссертацию. Галя часто меняла мужчин и ездила по курортам, а потом вдруг скоропостижно умерла — сердце не выдержало. С этих пор старшая сестра стала часто говорить о смерти.
;
;Когда Люська училась на втором курсе консерватории, пришло сообщение: у матери инсульт. Кое-как сдав сессию досрочно, она поехала в Томск. Почти полгода разрывалась между двумя городами, между больницей и учебой. Валентина Ильинична была парализована, с трудом разговаривала и поначалу называла дочь мамой. Люська ночевала в палате, выносила горшки и плакала.
;Постепенно больная пришла в себя, снова начала ходить и говорить, однако к прежней активной жизни так и не вернулась.
;
;В прошлой жизни это была успешная, самостоятельная женщина с отличной зарплатой и обширными связями. Раз в три дня на такси ездила в парикмахерскую, импортные шмотки ей приносили на дом, ее без конца отправляли в командировки в Москву.
;И вдруг она осталась не у дел. Физически оклемалась, но годами пребывала в тяжелой депрессии. А потом попала в психиатрическую больницу — всерьез и надолго.
;— Мать опять соседям дверь топором порубила, — вздыхала Люська, возвращаясь из очередной поездки. — Надо ее забирать в Новосибирск, не наездишься.
;Энергично взявшись за дело, она обменяла жилье, съехавшись с матерью в одну большую квартиру.
;
;Вот только после этого в психбольницу превратился её собственный дом. У матери появилась навязчивая идея, что её использовали, отняли жилплощадь и теперь с нетерпением ждут кончины.
;— Не дождетесь! — скандалила она. — Сами сдохнете раньше меня!
;Особенно доставалось мужу Люськи, Вовке — добрейшему и бескорыстнейшему парню, контрабасисту. Валентина Ильинична атаковала его, когда дочери не было дома. Запертые двери не помогали — она из коридора часами осыпала зятя оскорблениями и проклятиями. Кончилось тем, что Вовка сбежал в театральное общежитие, а вскоре они развелись, и он женился на певице.
;И Люська зажила вдвоем с больной матерью.
;
;— Похорони меня в Томске! — торжественно просила та. Она полюбила эту тему задолго до финала. — А то здесь даже на могилку ко мне прийти нему.
;— Я тебя в Москве похороню — на Красной площади, только умри! — обещала Люська. Это была шутка, если что.
;Они практически не виделись: мать не выходили из своей комнаты, Люська почти не появлялась дома. Питались отдельно — Валентина Ильинична сама покупала продукты и готовила. Правда, иногда голодная дочь поздно вечером выпрашивала у нее какую-нибудь банку консервов.
;— Приходит новый русский к старому еврею и говорит: «Папа, дай денег!» — ворчала мать, но еду давала.
;Её маразм прогрессировал. Она ни с того ни с сего могла сорваться на Люськину подругу, та поспешно уносила ноги, дома вспыхивал скандал. Мать в ответ клятвенно обещала отписать свою долю квартиры государству — это был ее главный козырь. Она умело доводила дочь до бешенства, и пару раз дело доходило до рукоприкладства.
;— Я схватила ее за волосы! — рыдая, рассказывала мне Люська. — Мать испугалась и неделю не выходила из комнаты. Но у меня до сих пор стоит перед глазами её лицо — с выражением дикого ужаса!
;Не жизнь, а именины сердца.
;А ко мне Валентина Ильинична почему-то всегда относилась хорошо. Называла Олечкой и просила «присмотреть за Люськой, когда меня не станет». Она явно преувеличивала мое влияние. Люська — как кошка, гуляет сама по себе. Кроме того, между нами все чаще случались размолвки, и каждая длилась все дольше.
;Просто Люська чем дальше, тем больше становилась похожа на свою мать.
;
;Как-то после очередной ссоры мы случайно встретились в автобусе и разговорились, как ни в чем не бывало.
;— Как себя чувствует Валентина Ильинична? — поинтересовалась я.
;— В январе умерла, — буднично ответила Люська.
;— Что ж ты не сообщила?
;— Я звонила, но ты не взяла трубку, — соврала она.
;Вскоре после смерти матери Люська сдала квартиру под аптеку, а сама уехала в Сингапур — с прицелом на постоянное жительство.
;
;«Пусть земля будет вам пухом, Валентина Ильинична!» — произношу я мысленно, подняв глаза к ячейке, и тут же спохватываюсь. Какая земля! Скажем иначе: «Царствие вам небесное».
;Крематорий развивается. На огромном щите — реклама новой услуги: «Погребальный кортеж». На фото — пара зашоренных лошадей в черных попонах, возница во фраке и цилиндре. Вороные уже пасутся на газоне за часовней в ожидании богатых покойников.
;«Ну вот, Валентина Ильинична, у Люськи все хорошо. Я за вас помолюсь, раз пришла», — я достаю розарий и не торопясь читаю молитву.
;А куда торопиться? У меня духовные упражнения.