Доктор Шарк

Стакан в руке Лёни мелко и противно звякал о зубы. Бурбон плескался, оставляя на толстом стекле маслянистые дорожки. Лёня был зеленовато-бледен, а выражение лица у него было такое,  будто он только что избежал лобового столкновения на хайвее.
Семён, сидевший напротив в выцветшей майке-алкоголичке, лениво наблюдал за другом через сизый шлейф сигаретного дыма. Кухня его бруклинской квартиры, арендованной еще в начале двухтысячных, пахла жареным луком, старыми обоями и неистребимым иммигрантским уютом.
— Сёма, я тебе клянусь, я не сумасшедший, — сиплым шепотом произнес Лёня, наконец-то сделав залпом большой глоток. — Я выпил всего одну бутылку пива. Утром. Для храбрости. Потому что с моим английским звонить в страховую — это каждый раз как на плаху.
— Лёня, выдохни, — Семён потянулся к бутылке и щедро обновил порцию друга. — В Нью-Йорке сумасшедших три четверти города, и половина из них возит людей в такси. Ты толком скажи, что стряслось? Тебя ограбили? Карточку заблокировали? Служба иммиграции прислала «письмо счастья»?
— Хуже, Сёма. Я сегодня был у окулиста.
Семён удивленно приподнял бровь:
— И из-за этого ты три часа ломился ко мне в дверь с криками, будто за тобой гонится ФБР? Тебе просто проверили зрение, Лёня. В этой стране это делают безболезненно, уверяю тебя.
— Безболезненно?! — Лёня аж привстал со стула, но вовремя поймал равновесие. — Сёма, они дали мне адрес в шедулере. Сказали: «Доктор Шарк, оформляйте аппоинтмент». Ну, я и поехал. Думаю, фамилия такая. Мало ли в Америке Шарков? Может, от Шапиро сократили.
— Сёма, там над дверью... — Лёня сглотнул, подбирая слова, — над дверью висела голова. Огромная такая башка, пасть распахнута, зубищи в три ряда. И обои синие, с водорослями.
Семён хмыкнул, стряхивая пепел прямо в пустую консервную банку из-под шпрот.
— Ну и что? Обычный тематический дизайн. На Брайтоне один стоматолог себе на вывеску золотой челюстной протез размером с капот от «Шевроле» повесил, и ничего, люди ходят. Шарк — это же «акула» по-ихнему. Мужик просто обыгрывает фамилию. Креативный маркетинг, Лёня. Ты из-за чучела так затрясся?
— Да если бы из-за чучела! — Лёня снова схватился за стакан. — Я захожу в приемную, а там аквариумы вдоль всех стен. Огромные, под самый потолок. И свет такой приглушенный, зеленовато-синий, как на дне океана. И пахнет... Сёма, там пахло не спиртом и не поликлиникой. Там пахло йодом, тиной и сырой рыбой!
Семён лениво зевнул и подпер щеку рукой:
— Лёня, ты в Бруклине. Тут в метро иногда пахнет так, будто там кто-то три дня назад помер, а ты из-за рыбы переживаешь. Ну, держит доктор аквариумы для успокоения нервов. В Штатах все помешаны на психотерапии: рыбки плавают, пациент расслабляется, давление падает. Логично же! Секретарша-то на ресепшене нормальная была?
— Секретарша? — Лёня на секунду задумался. — Да вроде обычная. Улыбалась только как-то... слишком широко. Приняла мою страховку, выдала бланк на планшете. А в углу бланка, Сёма, логотип — акулий плавник. Ладно, думаю, бог с ним, с дизайном. Сажусь в очередь.
— Во-о-от, — оживился Семён. — И кто в очереди сидел? Сумасшедшие? Эмигранты? Чего люди-то говорили?
— В том-то и фокус, Сёма, что ничего! — Лёня подался вперед, понизив голос до шепота. — Обычная очередь. Бабка американская кроссворд гадает. Парень молодой в наушниках сидит, ногой в кроссовке подергивает. Женщина с ребенком — пацан лет пяти, капризничает, она ему тихонько так: «Будешь баловаться — доктор тебе капли закапает». Все абсолютно спокойные, адекватные. На стены никто не смотрит, аквариумы никого не удивляют. Акулья тема вообще никак не обсуждается! Будто они всю жизнь в подводную лодку к окулисту ходят!
Семён понимающе кивнул, подливая в стаканы еще по паре пальцев бурбона:
— Ну правильно. Американцы — люди законопослушные и ко всему привыкшие. Им сказали «ждите здесь», они и ждут. Им некогда чужие обои разглядывать, у них парковка оплачена. Давай дальше. Досидел ты до своего времени? Вызвали тебя?
— Вызвали, — Лёня шумно сглотнул, и на лбу у него выступили мелкие капли пота. — Выходит из кабинета дедок такой благообразный, в очках. Протирает их тряпочкой и говорит секретарше: «Спасибо, мисс, доктор Шарк сегодня в отличном настроении». И тут она называет мою фамилию. Я встаю, открываю эту дверь... под акульей пастью... захожу внутрь...

Лёня замолчал, глядя в одну точку перед собой.
— Ну? — Семён прищурился, и в его глазах впервые промелькнул настоящий, живой интерес. — И кто там сидел за столом?
— За столом, Сёма, стола вообще не было, — тихо, почти беззвучно произнес Лёня. — То есть, стол-то был, но какой-то странный, высокий, пластиковый. А за ним стояло кресло. Огромное, кожаное. И в этом кресле... Сёма, там сидела большая серая акула. В белом медицинском халате.
Семён замер с зажигалкой в руке. Огонёк чиркнул, осветил его небритые щеки и погас.
— Лёня, ты перегрелся на солнце. В Нью-Йорке сегодня тридцать пять в тени. Это был какой-то продвинутый терапевтический робот? Или костюм? Ну, знаешь, для детей, чтоб не боялись?
— Какой костюм, Сёма?! — Лёня со стуком опустил стакан на клеенку. — Оно дышало! Живое! По бокам воротника халата, прямо над плечами, такие щели... жабры, понимаешь? И они вот так: хш-ш-ш, хш-ш-ш — двигались. Оно повернуло ко мне башку. Цвета мокрого асфальта. И глаз — черный, круглый, абсолютно немигающий, как пуговица. На меня смотрит. И тишина в кабинете, только кондиционер гудит и вода где-то булькает.
Семён медленно прикурил, не сводя с друга глаз.
— И что ты сделал? Заорал? Выбежал?
— Да если бы! Меня как парализовало. Знаешь, этот наш иммигрантский комплекс — «главное не устроить скандал, а то полицию вызовут, со страховкой проблемы будут, депортация». Мозг в секунду выдал: «Лёня, ты в Америке всего три месяца. Ты ни черта не знаешь про их медицину. Может, у них тут так принято. Сиди тихо». В общем, я выдавил из себя: «Hello, Doctor. How are you?»
Семён неожиданно прыснул в кулак, но тут же взял себя в руки:
— Так. И что Акула?
— Акула делает глубокий вдох — жабры так фьюить — и отвечает мне на чистейшем английском, только с таким странным, влажным пощелкиванием: «Hello. Please, sit down». Голос низкий, утробный, будто из бочки. Сажусь я на стул, руки-ноги ватные. Он берет плавниками — ну, то есть, у него плавники, но на концах такие как бы короткие толстые пальцы с перепонками — берет мою распечатку из страховой. Изучает. Потом говорит: «Жалобы на зрение?» Я киваю.
— Слушай, — Семён подался вперед. — А как он тебя осматривал? У него же лапки... в смысле, плавники. Как он приборы трогал?
— Вот тут я чуть не отрубился, — признался Лёня, вытирая пот со лба. — Он подкатывает ко мне на своем кресле этот их аппарат, щелевую лампу. Говорит: «Поставьте подбородок на подставку. Не моргайте». Я прижимаюсь лицом к этой рамке. И тут доктор Шарк наклоняется ко мне вплотную. Сёма, его пасть была прямо перед моим носом. Ледяной воздух из жабр, запах океанской бездны и ряды... бесконечные, сука, ряды острых, треугольных зубов, один за другим, как пилы. И этот немигающий черный глаз прямо в мой зрачок смотрит через линзу. Я зажмурился от страха, а он строго так: «Open your eyes, please. Я не вижу глазное дно». Я открыл. Думал, всё, сейчас сожрёт. Кровь в ушах стучит, пальцами в подлокотники вцепился так, что ногти трещали. А он посмотрел один глаз, потом второй, откинулся в кресле и давай на компьютере что-то печатать. Перепонками по клавиатуре — тыщ-тыщ-тыщ.
 — Вот тут я чуть не отрубился, — признался Лёня, вытирая пот со лба. — Он подкатывает ко мне на своем кресле этот их аппарат, щелевую лампу. Говорит: «Поставьте подбородок на подставку. Не моргайте». Я прижимаюсь лицом к этой рамке. И тут доктор Шарк наклоняется ко мне вплотную. Сёма, его пасть была прямо перед моим носом. Ледяной воздух из жабр, запах океанской бездны и ряды... бесконечные, сука, ряды острых, треугольных зубов, один за другим, как пилы. И этот немигающий черный глаз прямо в мой зрачок смотрит через линзу. Я зажмурился от страха, а он строго так: «Open your eyes, please. Я не вижу глазное дно». Я открыл. Думал, всё, сейчас сожрёт. Кровь в ушах стучит, пальцами в подлокотники вцепился так, что ногти трещали. А он посмотрел один глаз, потом второй, откинулся в кресле и давай на компьютере что-то печатать. Перепонками по клавиатуре — тыщ-тыщ-тыщ.

— И какой диагноз поставил хищник морей? — тихо спросил Семён.
— Да, погоди, перед этим он же меня еще к таблице с буквами повернул, — вспомнил Лёня, нервно сглотнув. — К этой, американской, где сверху одна большая «E», а ниже всё мельче и мельче. Отошел к стене, взял указку — плавником так ловко подцепил — и показывает на строчки. Из-за страха, Сёма, у меня такой адреналин в кровь хлынул, что у меня зрение, наверное, как у телескопа Хаббл стало. Он указкой тычет, а я с перепугу на одном дыхании, без запинки: «T, Z, P, E, O, L, C, F, D...». До самой нижней строчки всё прочитал, где буквы уже размером с муравьев!
Доктор Шарк даже указку опустил. Головой своей серой одобрительно так поводит из стороны в сторону и хмыкает с бульканьем: «Прекрасно, мистер Церкевич. Зрение как у орла... Или, точнее сказать, как у барракуды. Давление в норме. Небольшое переутомление от монитора, но ничего критического». Потом отъехал к столу и давай перепонками по клавиатуре стучать — тыщ-тыщ-тыщ.
Лёня замолчал, перевел дух и вытащил из кармана джинсов аккуратно сложенный пополам листок плотной бумаги.
— Вот. Выписал рецепт на капли и защитные очки для компьютера. Сказал еще: «Меньше смотрите в гаджеты. И... побольше гуляйте у океана. Морской воздух творит чудеса. Лично мне всегда помогает». Я этот листок выхватил, «сэнкью вери мач» пробормотал и боком, боком к двери. Вывалился в коридор — а там бабка всё так же кроссворд гадает, парень в наушниках сидит... Выскочил на улицу, добежал до сабвея и к тебе.
Семён молча взял листок из Лёниных пальцев. Развернул, отодвинул пустую банку из-под шпрот и внимательно, по-деловому въелся глазами в текст. Провел пальцем по строчкам, изучая печать клиники и размашистую подпись на латинице в самом низу.
Лёня сидел ни жив ни мертв, ожидая, что друг сейчас наконец-то вызовет ему неотложку.
Семён долго рассматривал рецепт, аккуратно поправил очки и наконец перевел взгляд на бледного друга.
— Короче, Лёня. Страховка твоя этот визит покрыла? Покрыла. Доплата — стандартные двадцать долларов. Очки он тебе выписал отличные, линзы японские, с защитой от синего спектра. Чего ты разнервничался, я не понимаю?
— Сёма, ты меня слышал вообще?! — Лёня аж привстал со стула, расплескав остатки бурбона на клеенку. — У него жабры! У него три ряда зубов! Он моргает третьим веком, Сёма! Это не человек, это пятиметровая белая смерть в белом халате! И вообще... Интересно, что фамилия на табличке была написана на двух языках: «Dr. Shark» и «Д-р Акулов».
Семён удивленно приподнял бровь:
— Так он русский, что ли?
— Выходит, что так...
— Ну а ты? Ты с ним говорил по-русски?
Лёня пожевал губами, глядя в свой стакан с бурбоном, и тихо признался:
— Сём... Да я растерялся. Мне в голову не пришло обратиться к нему по-русски, понимаешь? Когда перед тобой такая пасть, ты вообще забываешь, что умеешь разговаривать.
Семён глубоко затянулся, выпустил плотную струю дыма к потолку и авторитетно произнес:


— Ой, я тебя умоляю. В Нью-Йорке хорошего офтальмолога днем с огнем не сыщешь. Если у него есть лицензия Американской медицинской ассоциации и он берет твой страховой план — да пусть он хоть Кракен из Марианской впадины, сиди тихо и не отсвечивай. Ты радуйся, что тебя по «Медикейду» в государственную клинику к какому-нибудь выпускнику из Алабамы не отправили, тот бы у тебя он, вообще, глаз на затылке искал. А доктор Шарк — светило, я про него слышал. Кстати... — Семён прищурился, снова глядя на размашистую закорючку подписи.  Акулов? Ну, хоть не Акунин… Акула-окулист... Не удивлюсь, если он родом из Окуловки?
– Что?
– Окуловка. Город в Новогородской области.
– А в Новогородской области водятся акулы?
– А в Нюю-Йорке? Выходит, водятся. Скажи, а врач вообще мужчина был или женщина?
Лёня на секунду завис, пытаясь переварить вопрос и сопоставить его со своим кошмаром.
— В смысле, самец или самка? Ну, я как-то не догадался под халат заглянуть, не разбираюсь в их биологии... Но голос был мужской, низкий такой, с бульканьем. А что?
Семён глубоко затянулся, выпустил плотную струю дыма к закопченному потолку бруклинской кухни и абсолютно авторитетно произнес:
— Да так, просто подумал. Если бы это была женщина, вполне вероятно, что её звали бы Акулина. На Брайтоне бы её точно так звали. Наливай давай, фантаст. Нормальный доктор. Нам бы еще такого дантиста найти...

Кирьят-Экрон
9.07.2026