Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 96

Графская доля Мусина-Пушкина.

Глава 96. Черноморский мол и Алазанский рубеж

Раннее тифлисское утро распахнулось над Головинским проспектом пронзительной, хрустальной прохладой гор. Мтацминда, сбросив ночную пелену сизого тумана, выставила навстречу первому солнцу свои сухие, каменистые ребра, а внизу, в глубоких тенистых аллеям Александровского сада, дворники уже лениво сгребали палую, обледеневшую за ночь листву. Наместнический дворец, едва проснувшись, мгновенно наполнился ровным, сухим и деловым шумом государственной машины: у парадного подъезда фыркали кони вестовых казаков, а в приемных второго этажа шуршали бумагами проснувшиеся референты.

Владимир Владимирович Мусин-Пушкин не спал с пяти часов утра. Сменив дорожное платье на строгий, застегнутый на все пуговицы темно-серый министерский вицмундир Дворцового ведомства, он сидел за просторным рабочим столом в Малой приемной. По правовую руку от него, навалившись тяжелой грудью на разложенный исполинский ватман, полулежал гражданский инженер Александр Петрович Чемесов. Чемесов, прибывший ночным дилижансом из Новороссийска, пах серным паровозным дымом, дешевым дорожным табаком и речной сыростью, но его воспаленные от бессонницы глаза горели тем самым фанатичным техническим огнем, который Владимир Владимирович так ценил в людях дела.

— Взгляните сюда, Владимир Владимирович, вот сюда, к трети Западного мола! — Чемесов ткнул промасленной от карандашного графита ладонью в синюю тушевую линию, врезавшуюся в нарисованную акваторию Новороссийского рейда. — Ситуация была критической. Французы из «Русского Стандарта» кулуарно пытались затянуть межевание береговой полосы, уверяя строительную комиссию, что глубина у мыса Кадош не позволит подойти тяжелым нефтеналивным судам Кредитной канцелярии. Они умышленно фальсифицировали данные промеров фарватера, чтобы причалы остались под их частным контролем! Если бы не казначейские выкупные ордера, которые вы прислали из Петербурга за личной подписью Столыпина, портовые тузы заблокировали бы укладку бетонных массивов еще в октябре.

Владимир Владимирович наклонился над чертежом, прижимая пальцем край ватмана. Его суровое лицо оставалось неподвижным, но взгляд въедливо фиксировал каждую отметку глубины и каждый казенный фунт цемента.

— Акцизные чины Баку подтвердили финансирование, Александр Петрович? — сухо спросил граф, не поднимая головы. — Каспийское золото дошло до казначейства Новороссийска?

— До последнего сантима, ваше сиятельство! — Чемесов удовлетворенно грохнул кулаком по столу. — Едва Кредитная канцелярия запечатала Галатский транзит, французские акционеры прикусили языки. На казенные субсидии Столыпина мы уже выкупили тридцать десятин береговой полосы у цементного завода. Теперь Западный мол пойдет по казначейскому галсу. Модернизация рейда обеспечена: к весне Черноморский флот получит закрытую, полностью защищенную от боры стоянку с казенными мазутными складами. Ни один иностранный закупщик больше не сможет диктовать свои условия на наших причалах. Вот подлинные акты межевания, заверенные Сенатом. Нужна лишь ваша окончательная виза Дворцового ведомства.

Владимир Владимирович взял тяжелое гусиное перо, обмакнул его в чернильницу-непроливайку и размашисто, с жестким нажимом вывел свою подпись на углу ватмана, запечатав чертеж Чемесова мастичной гербовой печатью. Кавказская портовая пуповина, за которую он едва не отдал жизнь у мыса Кадош, теперь была юридически прикована к телу Империи железными казначейскими цепями.

— Ступайте, Александр Петрович, отдыхайте, — Мусин-Пушкин поднялся, крепко пожав инженеру руку. — Ваша работа для Новороссийска — это половина нашего парижского триумфа. Оставшиеся чертежи Прогульбицкий сдаст в архив Наместничества.

Едва Чемесов, бережно сворачивая свои бесценные ватманы в кожаный тубус, покинул приемную, как из глубокой тени дверного проема бесшумно выросла мощная фигура полковника Прогульбицкого. Полковник уже сменил гражданский английский плащ, в котором брал австрийского лазутчика в Вержболове, на привычную строгую кавказскую черкеску из тонкого сукна со скромными серебряными газырями. Его правая рука по-прежнему привычно и веско покоилась на рукояти кинжала, а старый сухумский шрам на щеке зловеще потемнел в утреннем свете.

— Лошади готовы, Владимир Владимирович, — негромко, густым басом доложил полковник, ставя на край стола дорожный баул графа. — Взвод пограничной стражи Кредитной канцелярии уже в седлах у Кахетинских ворот. Конвой проверенный, казаки из линейцев, лишних слов не знают, стреляют без промаха. Дорога через Телав и Сигнах на Алазанскую долину чистая, но Гайкович из Закатальского округа шлет нарочных: в Белоканах неспокойно. Местные джамааты шепчутся, что султан в Стамбуле объявил конституцию и скоро «наши придут». Турецкая агентура работает точечно. Тратят золото, не считая.

Мусин-Пушкин подошел к окну, застегивая замки своего потрепанного егермейстерского портфеля. Внизу, на Головинском проспекте, Мари как раз вывела в сад маленьких Ларика и Лизу. Дети смеялись, пытаясь поймать первые холодные солнечные лучи на мраморной балюстраде, а Мари зябко поправляла оренбургскую шаль, провожая взглядом окна Малого кабинета. Владимир Владимирович замер на секунду, впитывая этот хрупкий, завоеванный на рю де Риволи семейный покой, а затем резко повернулся к Прогульбицкому. Лицо его снова стало высеченным из камня.

— Кто с той стороны держит шелковую нить, Илья? Что дали бакинские фискальные выписки Путилова?

Прогульбицкий вытащил из-за пазухи узкий листок шифрованного донесения Русско-Китайского банка:

— Основной хаб — в Алиабадском участке. Там кустарными шелкомотальными фабриками заправляет местный бек из бывших нукеров Елисуйского султаната, некий Мамед-хан. По бумагам он продает коконы французским коммивояжерам из Лиона через Галатский филиал. Но золото из Парижа идет напрямую в Константинополь, а в Закаталы везут наличные турецкие лиры и немецкие листовки панисламистского толка. Начальник Алиабадского участка коллежский регистратор Джагангир-бек Шихлинский пытается зажать бека в тиски, но у него под рукой всего три десятка стражников. Окружной казначей Джегерчи-эфенди Бакраков крутит волыну — кричит, что без официальной ревизии Дворцового ведомства он не имеет права арестовывать счета Мамед-хана, иначе «Лионский кредит» выставит неустойку казне.

Владимир Владимирович жестко, по-столыпински усмехнулся, укладывая шифровку Путилова на самое дно портфеля.

— Ну что ж, раз Бакракову нужна официальная ревизия Дворцового ведомства — он её получит. Полковник Гайкович и капитан Дибиров обеспечат нам военный заслон, а шелковую бухгалтерию мы с тобой вскроем до последнего вершка. По коням, Илья. Нельзя терять ни минуты, пока османские ищейки не поняли, что Кредитная канцелярия уже перешла Кавказский хребет.

Через пятнадцать минут кавалькада пограничной стражи под командованием егермейстера Мусина-Пушкина, глухо стуча копытами по мокрой брусчатке, пронеслась через Кахетинские ворота Тифлиса, беря стремительный курс на восток — к бурлящим, опасным закатальским рубежам Империи.

***

Дорога на восток, прочь от залитых утренним солнцем садов Тифлиса, вела кавалькаду через пологие холмы Внешней Кахетии. Пограничные казаки-линейцы шли ровным, мерным аллюром, их длинные кавказские пики покачивались в такт шагам коней, а черные барашковые папахи казались издали грозовой тучей, катящейся по краю выгоревшей степи. Владимир Владимирович шел во главе отряда, глубоко надвинув на глаза фетровую шляпу и укутавшись в тяжелую суконную бурку, защищавшую от пронзительного, сырого ветра со стороны Кавказского хребта. Потрепанный кожаный портфель с пулевой царапиной был надежно пристегнут ремнями к луке его седла. На коленях графа лежала подробная военно-топографическая карта Кавказского военного округа, но он почти не смотрел на неё — каждый поворот этого тракта, каждая древняя каменная сторожевая башня на склонах гор были знакомы ему по прошлым ревизиям.

Полковник Прогульбицкий держался чуть левее, на своем тяжелом вороном карачаевском жеребце. Его зоркий, привыкший к кавказской зеленке взгляд непрерывно сканировал окрестные заросли держи-дерева и глубокие овраги, где в прежние годы так любили устраивать засады лезгинские и чеченские абреки.

— К полудню будем в Сигнахе, Владимир Владимирович, — густым басом произнес полковник, поправляя поводья. — Коней покормим на Почтовой станции, перекусим кахетинского сыра с чуреком — и сразу на спуск, в Алазанскую долину. Там дорога пойдет низиной, через тугайные леса и болота. К ночи доберемся до Лагодехского карантинного поста, а там и до закатальской черты рукой подать. Главное, чтобы погода не обрушилась — на Главном хребте тучи тяжелые стоят, как бы со снегом дождь не пошел. Если Алазань разольется, мосты у Нухи и Белокан смоет, придется вброд идти.

Мусин-Пушкин лишь сдержанно кивнул. Монотонный стук копыт и свист ветра в ушах располагали к глубоким, сосредоточенным думам. Казначейские весы, которые он с таким трудом уравновесил в Париже, здесь, на окраине Империи, казались тонкими и хрупкими. Младотурецкий переворот в Константинополе отозвался на Кавказе не просто глухим эхом — он стал фискальным насосом, выкачивающим имперское золото через кустарные промыслы. И за всем этим стояла холодная, расчетливая воля берлинских и венских банкиров, которые не смогли взять Петербург штурмом через Кредитную канцелярию Мариуса Люка, но теперь пытались поджечь Россию с кавказского подбрюшья.

Сигнах встретил отряд к исходу шестого часа пути. Город, словно ласточкино гнездо, лепился к крутым склонам горного утеса, окруженный мощной крепостной стеной с двадцатью восемью оборонительными башнями, возведенными еще во времена царя Ираклия. Узкие, мощенные диким камнем улочки круто уходили вверх, мимо глухих каменных заборов и двухэтажных домов с резными деревянными балконами, с которых свисали тяжелые грозди подсыхающего винограда. Воздух здесь был густым, пряным, пропитанным кислым запахом бродящего в карасах молодого вина, овечьего сыра и конского пота.

На Почтовой станции, расположенной у самых крепостных ворот, царила привычная дорожная суета. Смотритель станции — отставной унтер-офицер с медалями за турецкую кампанию — едва взглянув на чрезвычайный открытый лист Дворцового ведомства со столыпинским грифом и имперской печатью, вытянулся во фрунт, едва не выронив из рук станционную книгу.

— Свежих коней егермейстеру! Экстренно! Во вторую упряжь и под казаков! — зычно закричал смотритель, бросая испуганные взгляды на замершего за спиной графа полковника Прогульбицкого. — Ваше сиятельство, не прикажете ли чаю или фазана холодного? Изволите передохнуть в чистой комнате?

— Времени нет, смотритель, — сухо отрезал Владимир Владимирович, сбрасывая бурку на руки подбежавшему казаку. — Полчаса на водопой и кормежку коней. Из Закатальского округа нарочные через Сигнах сегодня проходили?

Смотритель испуганно оглянулся на закрытую дверь канцелярии, переступил с ноги на ногу и понизил голос до заговорщического шепота:

— Как же, ваше сиятельство, буквально на рассвете проскакал верховой от полковника Гайковича. Лошадь под ним пала прямо у моей привязи, вся в мыле была, хрипела страшно. Пока мои хлопцы в конюшне свежий курьерский тандем снаряжали, казак у меня в дежурной комнате к ковшу с водкой припал, сам не свой от страха. Кричал, что в Нухинском уезде и в Белоканах заваруха начинается, какие-то приезжие персы и турки на шелковых складах золото раздают, аварцев мутят. Говорит, сам полковник Гайкович с ротой Аварского резервного батальона экстренно ушел к Алиабаду — боится, как бы Мамед-хан свои склады не запер и бунт не поднял.

Владимир Владимирович резко остановился, его глаза сузились, превратившись в две холодные фискальные щели. Он веско, с нажимом опустил ладонь на набалдашник трости:

— Ты, смотритель, чин имеешь малый, а судишь о движениях регулярных рот и турецкой агентуре так, словно у тебя в подсобке стоит прямой телеграфный аппарат Певческого моста. Откуда у почтового чиновника такие подробности о закатальской кассе? Не много ли на себя берешь?

Смотритель мгновенно побледнел, попятился к стене и судорожно прижал к груди казенную станционную книгу с имперским орлом:

— Ваше сиятельство... Помилуйте! Под присягой стою, пред Богом и Государем чист! Мне ли в политику соваться? Да только депеша-то от окружного казначея Бакракова на прогонные деньги в Тифлис к Коковцову три часа назад через мои руки по эстафете пошла! Я лично пакет со штампом Закатальского казначейства регистрировал в журнале, в графе «экстренная казенная надобность». Бакраков официально требует немедленно подкрепить округ звонкой монетой из Тифлиса, потому как обыватели и беки на шелковых фабриках в панике бумажные рубли на золото меняют. Биржа-то в Тифлисе лихорадит, купцы бегут через Сигнах, у меня все подорожные листы их бакинскими штампами исписаны. Вот и до нас докатилось, ваше сиятельство... Всё как на ладони перед станцией проходит, не утаишь.

Прогульбицкий, стоявший у окна и внимательно наблюдавший за перроном, жестко усмехнулся:

— Вот тебе и шелковый паритет, Владимир Владимирович. Тютша из Парижа выгнали, так они решили закатальскую кассу изнутри обнулить. Если обыватели золото выгребут, Гайковичу нечем будет платить жалованье туземной милиции и стражникам капитана Дибирова. А без денег кавказский всадник в седло не сядет. Это классическая диверсия, подрыв доверия к государственному рублю на окраине.

Мусин-Пушкин подошел к столу смотрителя, его пальцы жестко сжали набалдашник трости с потайным клинком. Перед его глазами снова встали бисерные ряды цифр из путиловской записной книжки. Все сходилось с чудовищной, математической точностью: Галатский филиал «Лионского кредита» намеренно выбрасывал на кавказский рынок фальшивые или спекулятивные золотые лиры, чтобы обесценить бумажный имперский рубль и спровоцировать панику среди суннитского населения.

— Коней в седло, Илья, — ледяным тоном произнес Мусин-Пушкин. — Мы не пойдем через Лагодехи по общему тракту. Там нас наверняка ждут турецкие пикеты или абреки Мамед-хана, предупрежденные из Баку. Пойдем низом, через Алазанские тугаи, напрямую к Белоканскому участку поручика Измайлова. Нам нужно перехватить золото до того, как оно расползется по джамаатам.

***

Спуск из Сигнаха в Алазанскую долину напоминал падение в серую, бурлящую бездну. Дорога крутым серпантином уходила вниз, зажатая между отвесными скалами и глубокими обрывами, на дне которых шумели горные потоки. Плотный, сырой кавказский туман, пришедший со стороны Дагестана, мгновенно окутал кавалькаду, превращая всадников в призрачные силуэты. Дождь, начавшийся еще на перевале, быстро превратился в ледяной ливень со снегом. Земля под копытами коней раскисла, превратившись в жирное, скользкое месиво. Кони скользили, храпели, почти садясь на зады при каждом крутом повороте.

К исходу дня отряд выскочил на простор Алазанской долины. Здесь, среди бесконечных дубовых и карагачевых лесов, переплетенных диким виноградом и колючим ежевичником, царил вечный полумрак. Великая кавказская река Алазань, раздувшаяся от осенних дождей, катила свои желтые, бурлящие воды всего в версте от тракта, оглашая лес глухим, грозным рокотом. Дождь у переправы временно поутих, сменившись плотной, осязаемой сыростью, которая намертво прибивала к земле дым редких костров. Казачий дозор уже бесшумно ушел в тугайные заросли, обтекая вражеский пикет с флангов. По знаку Прогульбицкого отряд залег в густом карагачевом перелеске в полуверсте от реки, выжидая, пока урядники займут позиции у коновязей.

Владимир Владимирович плавно опустил поводья своего карабахца и, приприподняв край тяжелой бурки, прислушался к глухому рокоту Алазани. Напротив него, упершись широкими плечами в ствол векового дуба, замер полковник. Прогульбицкий неторопливо достал из кармана черкески массивный серебряный портсигар с кавказской чернью, но зажигать спичку не стал — лишь задумчиво покатал в пальцах крепкую, пахнущую дегтем папиросу.

— Странное это место, Владимир Владимирович, — негромко, едва слышным басом произнес полковник, глядя сквозь пелену тумана туда, где за рекой начиналась невидимая в темноте черта Закатальского округа. — Сколько лет на Кавказе служу, а каждый раз, когда к этой границе подхожу, спиной чую: здесь воздух другой. Вроде и Тифлис под боком, и Елизаветпольская губерния рукой подать, а юридически — словно чужая земля. Свои законы, свои суды, а полковник Гайкович в своем окружном управлении сидит как удельный князь. Почему Воронцов-Дашков эту территорию так жестко в кулаке держит, в абсолютной изоляции от соседей?

Владимир Владимирович спокойно перехватил ремни егермейстерского портфеля, и его взгляд, устремленный в ночную глушь, стал холодным и аналитическим:

— В этой изоляции, Илья, и кроется весь смысл кавказской фискальной архитектуры. Закатальский округ — это бывшая Джаро-Белоканская область, земля вольных джамаатов и старого Елисуйского султаната. Вспомни историю: эти горские общества — аварцы и цахуры — веками сидели на стыке Грузии и Азербайджана, признавая лишь власть своих старшин. Они не просто воевали с грузинскими царями, они были главным транзитным узлом для набегов лезгин Дагестана на Алазанскую долину. Когда генерал Паскевич в тысяча восемьсот тридцатом году окончательно привел эти джамааты к присяге Империи, Петербург совершил гениальный и очень жесткий административный ход.

Граф подался вперед в седле, и в его голосе прозвучали те самые академические, столыпинские ноты, которыми он оперировал на рю де Риволи:

— Округ умышленно вырезали из состава соседних территорий и заперли в абсолютной административной блокаде. Его нельзя было отдавать Тифлисской губернии — христианская грузинская администрация мгновенно увязла бы в бесконечной кровной мести и религиозных клинчах с местными мусульманами-суннитами. Но его категорически нельзя было сливать и с шиитским Елизаветполем или Баку — иначе мы получили бы монолитный, гигантский исламский массив от Каспия до Кахетии, который при первом же удобном случае поднял бы знамя газавата под диктовку Константинополя. Поэтому округ оставили сиротой — под прямым, единоличным подчинением Кавказскому Наместнику.

— Военно-народное управление, — хмуро кивнул Прогульбицкий, сминая папиросу. — Шариатские суды под присмотром русских штыков.

— Именно, — веско подтвердил Мусин-Пушкин. — Здесь нет земства, нет гражданских губернаторов, нет столичных прокуроров с их параграфами. Полковник Гайкович — это и гражданский правитель, и командир гарнизона в одном лице. Капитан Дибиров командует окружной полицейской стражей, подчиняясь только ему. А шариатские суды и местное сословное управление беков оставлены для того, чтобы горцы управлялись по своим вековым обычаям, но под неусыпным контролем Дворцового ведомства. Империя создала здесь идеальный стратегический затвор. Закаталы — это замок на воротах, которые ведут из Дагестана на равнины Закавказья. Если этот замок сорвать, то вся Алазанская долина, вся наша кавказская инфраструктура окажется под ударом за три дня.

Владимир Владимирович коснулся носком сапога бока своего коня, заставив того переступить с ноги на ногу на раскисшей тропе:

— Но у этой медали оказалась опасная изнанка, Илья. Столичный Минфин и Кредитная канцелярия Коковцова годами не совались сюда, боясь нарушить особый военно-народный статус. В итоге Закаталы превратились в черную фискальную дыру. Пользуясь тем, что гражданские законы здесь не работают, лионские и берлинские банкиры через Галатский филиал свили здесь идеальное спекулятивное гнездо. Округ богат шелком высшего качества и грецким орехом. Иностранцы скупают коконы напрямую у джаро-мухахских и алиабадских беков за наличное золото. Налоги в окружную кассу Бакракова они платят — копейки по старому кавказскому тарифу. А реальная прибыль, миллионы франков, уходит в Константинополь на счета младотурок и в Берлин к Круппу.

— И теперь, когда Извольский сдал Боснию, эти миллионы возвращаются к нам в виде турецких лир и проповедей о панисламизме в закатальских мечетях, — Прогульбицкий жестко выругался сквозь густые усы. — Закрыли границы от соседей, да проглядели потайную дверь в Европу через шелковые склады.

— Вот эту дверь мы и обязаны заколотить казначейскими гвоздями, — ледяным тоном подытожил Владимир Владимирович, покрепче перехватывая набалдашник своей тяжелой трости. — Дворцовое ведомство имеет право ввести здесь чрезвычайный таможенный и фискальный аудит, невзирая на любые старые привилегии. Гайкович и Дибиров дадут нам штыки, а мы с тобой заставим закатальских беков и французских коммивояжеров вспомнить, что Алазань — это река Российской империи, а не провинция турецкого султана. Наш крупный капитал на бирже в Тифлисе и Петербурге ждет твердого рубля, а не младотурецких листовок. Время вышло, Илья. Глянь-ка на реку — урядник дает знак.

На краю переправы, сквозь мокрую пелену тумана, дважды коротко и глухо ухнула выпь — условный знак пограничных казаков. Заслон у костра был полностью обложен. Казначейский спецназ Столыпина и Воронцова-Дашкова бесшумно снялся с места, устремляясь в ночную атаку, чтобы затянуть фискальную петлю на шее османских лазутчиков.

***
Пелена тумана, набрякшая от ледяной алазанской сырости, надежно укрывала кавалерийский дозор Кредитной канцелярии. Владимир Владимирович Мусин-Пушкин, перехватив поудобнее тяжелую трость, бесшумно сошел с коня на раскисшую, покрытую прелыми дубовыми листьями землю. Рядом, словно грозовая тень, двигался полковник Прогульбицкий. Его черкеска, потемневшая от дождя, не шуршала, а шаги были такими легкими, словно этот грузный ветеран шел не по алазанской грязи, а по коврам Наместнического дворца.

Сквозь густые ветви ежевичника отчетливо угадывался вражеский лагерь у самой кромки реки. Большой костер из сырого карагача яростно трещал, выбрасывая в ночное небо снопы грязных оранжевых искр и густой, едкий дым. Вокруг огня, укутавшись в грубые суконные бурки, сидели девять человек. Оседланные по-горски кони, привязанные к толстому стволу поваленной ивы, тревожно прядали ушами и вскидывали головы, чуя чужаков, но люди у костра были слишком увлечены спором на резком, гортанном тюркском наречии и ничего не замечали.

В центре круга, прямо на расстеленной попоне, сидел худощавый мужчина в добротных кожаных сапогах и дорогой каракулевой папахе, сдвинутой на затылок. Из-под его распахнутого суконного чекменя виднелся изящный серебряный пояс, а на коленях лежал раскрытый плотный брезентовый мешок, тускло отсвечивавший в пламени костра тяжелым, желтым блеском. Это было чистое золото — ровные, чеканные кругляши турецких лир и спекулятивных Галатских монет. Человек в папахе торопливо пересчитывал их, перекладывая в кожаные поясные кошели, и что-то яростно доказывал остальным, то и дело указывая рукой на восток, в сторону Алиабадского участка.

— Наш курьер, — едва слышно, одним дыханием выдохнул Прогульбицкий в самое ухо Мусину-Пушкину. — Золото еще в мешке, не успели раздать по джамаатам. Тот, что в каракулевой папахе — явно связной из Баку от Мамед-хана. Остальные — наемные нукеры, обычная шваль из приграничных сел. Ну что, Владимир Владимирович, казаки на местах. Пора брать эту кассу на казенный учет.

Владимир Владимирович слегка наклонил голову, его лицо в полумраке тугаев казалось высеченным из гранита, а пальцы левой руки намертво сжали ремни потрепанного егермейстерского портфеля, который он не оставил в седле.

— Без выстрелов, Илья. Нам нужен этот связной в папахе и весь его брезентовый мешок. Действуй.

Прогульбицкий вскинул руку, и в ту же секунду из тумана, словно духи Алазани, без единого крика и шума выросли пограничные казаки.

Схватка началась беззвучно и завершилась сокрушительно быстро. Из плотной пелены алазанского тумана, прямо за спинами сидящих у огня людей, выросли массивные фигуры пограничных казаков. Первый из наемников Мамед-хана, сидевший ближе всех к зарослям ежевичника, даже не успел повернуться на едва уловимый шорох — тяжелый, кованый обух казачьей шашки с глухим, страшным стуком опустился на его папаху, мгновенно отправляя лазутчика в глубокое беспамятство.

Второй нукер краем глаза уловил чужую тень и судорожно рванул из деревянных ножен длинный кинжал, но урядник линейцев перехватил его запястье мертвой хваткой. Короткий, яростный удар рукоятью плети в висок — и наемник мешком повалился на расстеленную попону, подняв облако золы.

Полковник Прогульбицкий действовал лично и с той профессиональной беспощадностью, которая отличала ветеранов сухумских зачисток. Связной в каракулевой папахе, мгновенно оценив обстановку, попытался вскочить, опрокинув брезентовый мешок с золотом, и выхватить из-за пояса револьвер. Но полковник всей своей кавказской глыбой уже навалился сверху. Мощная, узловатая ладонь Прогульбицкого намертво зажала рот связного, глуша любой возможный крик, а лезвие граненого кинжала уперлось прямо в основание его подбородка, едва заметно проколов кожу.

— Тихо, золотоискатель, — густым, леденящим басом прошептал Прогульбицкий ему в самое ухо. — Одно движение — и кавказская сталь выйдет через затылок. Дыши носом и молись.

Остальные нукеры, прижатые к сырой земле тяжелыми коваными сапогами казаков и стволами трехлинейных винтовок, даже не пытались рыпаться. Всё было кончено ровно за полторы минуты. Без единого выстрела Кварельская переправа перешла под полный контроль Кредитной канцелярии.

Владимир Владимирович Мусин-Пушкин спокойно вышел из тени карагачевого перелеска. Его бурка была мокрой от непрекращающегося дождя, но сам он сохранял то самое ледяное, чиновное спокойствие Дворцового ведомства, с которым ломал хребет австрийской дипломатии в Париже. Он подошел к костру, носком сапога аккуратно поправил брезентовый мешок, из которого на раскисшую траву высыпались тяжелые, чеканные золотые диски турецких лир, и опустился на корточки перед связанным связным.

Прогульбицкий слегка ослабил хватку, но кинжал от шеи пленника не убрал. Связной, тяжело дыша и брызгая слюной, смешанной с грязью, бешено вращал глазами, в которых страх боролся с кавказской гордостью.

— Вы не имеете права... Я — подданный персидского шаха! Я торговый агент лионских фирм! Мой паспорт... — хрипло закричал он на ломаном русском языке.

— Оставьте ваши сказки для французских консулов, милостивый государь, — тихо, но поразительно веско произнес Владимир Владимирович, вытаскивая из своего потрепанного портфеля узкую шифрованную выписку Путилова. — Вы — Абдул-Керим-бек, бывший нукер нухинского казначейства, уволенный за растрату в тысяча девятьсот пятом году. Последние три месяца вы числитесь старшим закупщиком Галатского филиала «Лионского кредита». Вот фискальные коды ваших транзакций, по которым Русско-Китайский банк отслеживал каждый ваш шаг от Баку до этой переправы. Это золото, — Мусин-Пушкин указал тростью на мешок, — неофициальная субсидия младотурецкого кабинета для поджога Закатальского округа. Официально вас здесь нет, Абдул-Керим. Вы — обычный контрабандист, задержанный пограничной стражей Кредитной канцелярии.

Связной мгновенно осекся. Имя, названное русским графом, и точные коды банковских проводок подействовали на него сильнее, чем острие кинжала Прогульбицкого. Вся его спесь мгновенно испарилась, уступив место серой, липкой панике кавказского чиновника, пойманного на государственной измене.

— Что вам нужно?.. — прошептал бек, сглатывая подступившую к горлу кровь.

— Нам нужны три вещи, Абдул-Керим, — Владимир Владимирович поднялся во весь рост, запахнув бурку. — Первое — это золото мы изымаем на казенное хранение в пользу Закатальского казначейства Джегерчи-эфенди Бакракова. Второе — ты сейчас подробно, под протокол полковника Прогульбицкого, распишешь всю шелковую бухгалтерию Мамед-хана в Алиабадском участке. Нам нужны имена местных беков, которые брали у тебя турецкие лиры в обмен на обещания поднять джамааты к весне. И третье — ты назовешь точное место в Закаталах, где сидит твой связной из Константинополя, присланный младотурками. Если ответишь честно — до Берлина в собачьем ящике не поедешь, останешься в тифлисской тюрьме под присмотром Наместника. Живой и сытый. Если соврешь — Алазань глубокая, мороз крепкий, к утру твое тело найдут у Нухинских постов без документов. Выбирай, бек. Время Кредитной канцелярии стоит дорого.

Абдул-Керим-бек обвел взглядом угрюмые лица казаков-линейцев, державших шашки наголо, посмотрел на суровый шрам Прогульбицкого и сломался окончательно.

— Я всё скажу... Всё скажу, ваше сиятельство. Только не отдавайте меня Дибирову, его стражники меня живым не оставят. Мамед-хан прячет основную кассу в Джаро-Мухахском участке, на старой шелкомотальной фабрике у Телешева... Там французский инспектор сидит, немец из Кенигсберга, у него все шифры...

Владимир Владимирович удовлетворенно кивнул Прогульбицкому:

— Пиши протокол, Илья. Да поторопись. Рассвет близко. Нам нужно перекрыть Алиабадский и Джарский тракты до того, как Мамед-хан узнает, что его курьерская нить перерезана.

***

Допрос продолжался еще около получаса под монотонный шум алазанского дождя. К исходу ночи, когда первые блеклые, серые лучи ноябрьского солнца начали с трудом пробивать тяжелые тучи над Главным Кавказским хребтом, кавалькада Мусина-Пушкина снова была в седлах. Пограничные казаки бережно навьючили тяжелый брезентовый мешок с изъятым турецким золотом на запасную лошадь, а связанного Абдул-Керим-бека, укутанного в бурку, зажали между двумя рядами конвоя.

Отряд шел на предельной скорости, минуя раскисшие тугайные леса и выходя на финишную прямую — к официальной административной черте Закатальского округа. Воздух здесь становился всё более холодным, чистым и наэлектризованным предчувствием близкого, решающего фискального штурма. Казначейские весы Империи Столыпина и Воронцова-Дашкова вступили на суверенную землю Джаро-Белоканских джамаатов, и обратного пути у егермейстера Дворцового ведомства больше не было.