Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 97

Графская доля Мусина-Пушкина.

Глава 97. Окружной баланс

Пелена тумана, набрякшая от ледяной алазанской сырости, надежно укрывала кавалерийский дозор Кредитной канцелярии. Владимир Владимирович Мусин-Пушкин, перехватив поудобнее тяжелую трость, бесшумно сошел с коня на раскисшую, покрытую прелыми дубовыми листьями землю. Рядом, словно грозовая тень, двигался полковник Прогульбицкий. Его черкеска, потемневшая от дождя, не шуршала, а шаги были такими легкими, словно этот грузный ветеран шел не по алазанской грязи, а по коврам Наместнического дворца.

Сквозь густые ветви ежевичника отчетливо угадывался вражеский лагерь у самой кромки реки. Большой костер из сырого карагача яростно трещал, выбрасывая в ночное небо снопы грязных оранжевых искр и густой, едкий дым. Вокруг огня, укутавшись в грубые суконные бурки, сидели девять человек. Оседланные по-горски кони, привязанные к толстому стволу поваленной ивы, тревожно прядали ушами и вскидывали головы, чуя чужаков, но люди у костра были слишком увлечены спором на резком, гортанном тюркском наречии и ничего не замечали.

В центре круга, прямо на расстеленной попоне, сидел худощавый мужчина в добротных кожаных сапогах и дорогой каракулевой папахе, сдвинутой на затылок. Из-под его распахнутого суконного чекменя виднелся изящный серебряный пояс, а на коленях лежал раскрытый плотный брезентовый мешок, тускло отсвечивавший в пламени костра тяжелым, желтым блеском. Это было чистое золото — ровные, чеканные кругляши турецких лир и спекулятивных Галатских монет. Человек в папахе торопливо пересчитывал их, перекладывая в кожаные поясные кошели, и что-то яростно доказывал остальным, то и дело указывая рукой на восток, в сторону Алиабадского участка.

— Наш курьер, — едва слышно, одним дыханием выдохнул Прогульбицкий в самое ухо Мусину-Пушкину. — Золото еще в мешке, не успели раздать по джамаатам. Тот, что в каракулевой папахе — явно связной из Баку от Мамед-хана. Остальные — наемные нукеры, обычная шваль из приграничных сел. Ну что, Владимир Владимирович, казаки на местах. Пора брать эту кассу на казенный учет.

Владимир Владимирович слегка наклонил голову, его лицо в полумраке тугаев казалось высеченным из гранита, а пальцы левой руки намертво сжали ремни потрепанного егермейстерского портфеля, который он не оставил в седле.

— Без выстрелов, Илья. Нам нужен этот связной в папахе и весь его брезентовый мешок. Действуй.

Прогульбицкий вскинул руку, и в ту же секунду из тумана, словно духи Алазани, без единого крика и шума выросли пограничные казаки.

Схватка началась беззвучно и завершилась сокрушительно быстро. Из плотной пелены алазанского тумана, прямо за спинами сидящих у огня людей, выросли массивные фигуры пограничных казаков. Первый из наемников Мамед-хана, сидевший ближе всех к зарослям ежевичника, даже не успел повернуться на едва уловимый шорох — тяжелый, кованый обух казачьей шашки с глухим, страшным стуком опустился на его папаху, мгновенно отправляя лазутчика в глубокое беспамятство.

Второй нукер краем глаза уловил чужую тень и судорожно рванул из деревянных ножен длинный кинжал, но урядник линейцев перехватил его запястье мертвой хваткой. Короткий, яростный удар рукоятью плети в висок — и наемник мешком повалился на расстеленную попону, подняв облако золы.

Полковник Прогульбицкий действовал лично и с той профессиональной беспощадностью, которая отличала ветеранов сухумских зачисток. Связной в каракулевой папахе, мгновенно оценив обстановку, попытался вскочить, опрокинув брезентовый мешок с золотом, и выхватить из-за пояса револьвер. Но полковник всей своей кавказской глыбой уже навалился сверху. Мощная, узловатая ладонь Прогульбицкого намертво зажала рот связного, глуша любой возможный крик, а лезвие граненого кинжала уперлось прямо в основание его подбородка, едва заметно проколов кожу.

— Тихо, золотоискатель, — густым, леденящим басом прошептал Прогульбицкий ему в самое ухо. — Одно движение — и кавказская сталь выйдет через затылок. Дыши носом и молись.

Остальные нукеры, прижатые к сырой земле тяжелыми коваными сапогами казаков и стволами трехлинейных винтовок, даже не пытались рыпаться. Всё было кончено ровно за полторы минуты. Без единого выстрела Кварельская переправа перешла под полный контроль Кредитной канцелярии.

Владимир Владимирович Мусин-Пушкин спокойно вышел из тени карагачевого перелеска. Его бурка была мокрой от непрекращающегося дождя, но сам он сохранял то самое ледяное, чиновное спокойствие Дворцового ведомства, с которым ломал хребет австрийской дипломатии в Париже. Он подошел к костру, носком сапога аккуратно поправил брезентовый мешок, из которого на раскисшую траву высыпались тяжелые, чеканные золотые диски турецких лир, и опустился на корточки перед связанным связным.

Прогульбицкий слегка ослабил хватку, но кинжал от шеи пленника не убрал. Связной, тяжело дыша и брызгая слюной, смешанной с грязью, бешено вращал глазами, в которых страх боролся с кавказской гордостью.

— Вы не имеете права... Я — подданный персидского шаха! Я торговый агент лионских фирм! Мой паспорт... — хрипло закричал он на ломаном русском языке.

— Оставьте ваши сказки для французских консулов, милостивый государь, — тихо, но поразительно веско произнес Владимир Владимирович, вытаскивая из своего потрепанного портфеля узкую шифрованную выписку Путилова. — Вы — Абдул-Керим-бек, бывший нукер нухинского казначейства, уволенный за растрату в тысяча девятьсот пятом году. Последние три месяца вы числитесь старшим закупщиком Галатского филиала «Лионского кредита». Вот фискальные коды ваших транзакций, по которым Русско-Китайский банк отслеживал каждый ваш шаг от Баку до этой переправы. Это золото, — Мусин-Пушкин указал тростью на мешок, — неофициальная субсидия младотурецкого кабинета для поджога Закатальского округа. Официально вас здесь нет, Абдул-Керим. Вы — обычный контрабандист, задержанный пограничной стражей Кредитной канцелярии.

Связной мгновенно осекся. Имя, названное русским графом, и точные коды банковских проводок подействовали на него сильнее, чем острие кинжала Прогульбицкого. Вся его спесь мгновенно испарилась, уступив место серой, липкой панике кавказского чиновника, пойманного на государственной измене.

— Что вам нужно?.. — прошептал бек, сглатывая подступившую к горлу кровь.

— Нам нужны три вещи, Абдул-Керим, — Владимир Владимирович поднялся во весь рост, запахнув бурку. — Первое — это золото мы изымаем на казенное хранение в пользу Закатальского казначейства Джегерчи-эфенди Бакракова. Второе — ты сейчас подробно, под протокол полковника Прогульбицкого, распишешь всю шелковую бухгалтерию Мамед-хана в Алиабадском участке. Нам нужны имена местных беков, которые брали у тебя турецкие лиры в обмен на обещания поднять джамааты к весне. И третье — ты назовешь точное место в Закаталах, где сидит твой связной из Константинополя, присланный младотурками. Если ответишь честно — до Берлина в собачьем ящике не поедешь, останешься в тифлисской тюрьме под присмотром Наместника. Живой и сытый. Если соврешь — Алазань глубокая, мороз крепкий, к утру твое тело найдут у Нухинских постов без документов. Выбирай, бек. Время Кредитной канцелярии стоит дорого.

Абдул-Керим-бек обвел взглядом угрюмые лица казаков-линейцев, державших шашки наголо, посмотрел на суровый шрам Прогульбицкого и сломался окончательно.

— Я всё скажу... Всё скажу, ваше сиятельство. Только не отдавайте меня Дибирову, его стражники меня живым не оставят. Мамед-хан прячет основную кассу в Джаро-Мухахском участке, на старой шелкомотальной фабрике у Телешева... Там французский инспектор сидит, немец из Кенигсберга, у него все шифры...

Владимир Владимирович удовлетворенно кивнул Прогульбицкому:

— Пиши протокол, Илья. Да поторопись. Рассвет близко. Нам нужно перекрыть Алиабадский и Джарский тракты до того, как Мамед-хан узнает, что его курьерская нить перерезана.

***

Допрос продолжался еще около получаса под монотонный шум алазанского дождя. К исходу ночи, когда первые блеклые, серые лучи ноябрьского солнца начали с трудом пробивать тяжелые тучи над Главным Кавказским хребтом, кавалькада Мусина-Пушкина снова была в седлах. Пограничные казаки бережно навьючили тяжелый брезентовый мешок с изъятым турецким золотом на запасную лошадь, а связанного Абдул-Керим-бека, укутанного в бурку, зажали между двумя рядами конвоя.

Отряд шел на предельной скорости, минуя раскисшие тугайные леса и выходя на финишную прямую — к официальной административной черте Закатальского округа. Воздух здесь становился всё более холодным, чистым и наэлектризованным предчувствием близкого, решающего фискального штурма. Казначейские весы Империи Столыпина и Воронцова-Дашкова вступили на суверенную землю Джаро-Белоканских джамаатов, и обратного пути у егермейстера Дворцового ведомства больше не было.

Ноябрьский рассвет наползал на Закаталы тяжело и неохотно, словно не решаясь перевалить через обледеневшие, зазубренные пики Главного Кавказского хребта. Плотный, рваный туман, пахнущий ледниковой сыростью и кислым дымом кизячных очагов, клубился в узких ущельях, сползая к подножию полуразрушенной крепости, заложенной еще во времена генерала Головина. Сам окружной центр — суровое, замкнутое в себе гнездо военно-народного управления — только просыпался. За глухими саманными заборами, сложенными из речного булыжника, глухо и лениво брехали огромные волкодавы, а у казенных зданий пограничной стражи редкие фонари тускло боролись с наступающими сумерками.

Кавалькада Кредитной канцелярии втянулась на узкие, мощенные разбитым сланцем улицы Закаталы в начале седьмого часа утра. Кони линейных казаков, измотанные бешеной ночной скачкой по Алазанским тугаям, тяжело хрипели, их бока были покрыты серой коркой подсохшей грязи и мыла. Связанный Абдул-Керим-бек, бледный и осунувшийся от страха и холода, едва держался в седле между двумя конвойными, а тяжелый брезентовый мешок, навьюченный на припряжную кобылу, при каждом шаге глухо и зловеще брякал чистокровным турецким золотом.

Владимир Владимирович Мусин-Пушкин шел во главе отряда. Его лицо, осунувшееся и потемневшее после тяжелого ночного перехода сквозь алазанские туманы, казалось высеченным из серого кавказского камня, а пальцы в кожаных перчатках намертво сжимали поводья. Позади него, ни на секунду не расслабляясь, двигался полковник Прогульбицкий. Взгляд полковника непрерывно сканировал плоские крыши саклей и темные арки кустарных лавок. Кавказ научил его: в тишине пограничных анклавов всегда кроется самая большая опасность.

У двухэтажного каменного здания Окружного управления, украшенного строгим казенным портиком и облезлым имперским орлом, царил предвоенный беспорядок. На коновязях переминались с ноги на ногу около трех десятков оседланных кавалерийских коней туземной милиции. Вестовые казаки Аварского пехотного полка торопливо проверяли подпруги, а на парадном крыльце, резко жестикулируя, спорили офицеры в суконных папахах.

Едва егермейстерский конвой осадил коней у крыльца, как навстречу Владимиру Владимировичу стремительно вышел начальник округа, полковник Владимир Фаддеевич Гайкович. Полковник был без парадного мундира — в обычном защитном походном офицерском кителе с полковничьими погонами и орденом Святого Владимира на шее, из-под которого виднелась расстегнутая суконная рубаха. Его лицо, осунувшееся от бессонных ночей, выражало крайнюю степень нервного истощения. Рядом с ним, заложив ладонь за серебряный пояс тяжелого кинжала, замер капитан полицейской стражи Ахмед-бек Дибиров — подтянутый, с тонкими ястребиными чертами лица и быстрыми, опасными глазами.

— Граф! Владимир Владимирович! — Гайкович быстро сбежал по ступеням, крепко пожимая руку Мусину-Пушкину. — Слава Богу, дошли! Мне из Сигнаха телеграфировали о вашем выезде, но я не думал, что вы рискнете идти низом через тугаи. В округе ситуация на грани взрыва. Извольский в МИДе сдал Боснию, а расхлебывать нам! Джаро-Мухахский уезд гудит, в Белоканах на мечетях младотурецкие прокламации клеят. Я вынужден был стянуть последние резервы Аварцев к Алиабаду, чтобы удержать Мамед-хана от открытого выступления. Мои люди в седлах по двое суток!

Владимир Владимирович спокойно сошел с коня, передав поводья уряднику, и поправил ремни своего потрепанного портфеля.

— Спокойно, Владимир Фаддеевич, — тихо, но поразительно отчетливо произнес граф, и его ледяной столыпинский тон мгновенно заставил суетящихся на крыльце офицеров прикусить языки. — Буря на Алазани не начнется, если мы вовремя перекроем фискальный кран. Капитан Дибиров, прикажите вашим стражникам снять с седла вон того господина в каракулевой папахе и препроводить в подвал управления под усиленный конвой моих казаков. И позаботьтесь, чтобы до завершения моей ревизии к нему не подошел ни один человек, включая местных писарей. Это Абдул-Керим-бек.

Капитан Дибиров мгновенно подобрался, его глаза хищно блеснули, а рука непроизвольно легла на рукоять шашки:

— Абдул-Керим?.. Тот самый бакинский связной Мамед-хана, которого мы тщетно ловили по всему Нухинскому тракту?

— Он самый, капитан, — веско добавил полковник Прогульбицкий, снимая с луки седла тяжелый брезентовый мешок. — Взяли три часа назад у Кварельской переправы. Без единого выстрела, по-казначейскому. Владимир Фаддеевич, прикажите немедленно вызвать в ваш кабинет окружного казначея Бакракова. У нас к нему накопилось несколько сугубо математических вопросов.

***

В просторном, мрачном кабинете начальника округа, обставленном тяжелой казенной мебелью из мореного дуба и заваленном картами генерального штаба, пахло сыростью, остывшим чаем и махорочным дымом. Полковник Гайкович устало опустился в свое кресло, а Владимир Владимирович занял место напротив, положив портфель Дворцового ведомства на зеленое сукно стола.

Спустя минуту дверь кабинета робко приоткрылась, и на пороге появился окружной казначей — надворный советник Джегерчи-эфенди Магомет-Али-оглы Бакраков. Это был плотный, седеющий мужчина в строгом сюртуке VII класса с чиновными петлицами, чье круглое, кавказское лицо сейчас выражало крайнюю степень чиновного перепуга. Бакраков держал в руках толстую, перевязанную суровым шпагатом папку с окружными ведомостями, но его пальцы заметно дрожали.

— Ваше сиятельство... Полковник... — Бакраков низко поклонился Мусину-Пушкину. — Извещен о вашем чрезвычайном визите по линии Дворцового ведомства. Клянусь честью, в закатальской кассе всё исправно! Казенные пошлины с шелкомотальных фабрик Алиабада и Джар взымаются строго по кавказскому тарифу тысяча восемьсот девяносто третьего года! Придраться не к чему, подворный налог собран до последней копейки...

— Оставьте ваши копейки для лионских ткачей, Джегерчи-эфенди, — ледяным тоном оборвал его Владимир Владимирович, даже не взглянув на протянутую папку. — Вы три недели крутили волыну и отказывали полковнику Гайковичу в аресте счетов Мамед-хана, ссылаясь на отсутствие официального аудита. Вы уверяли Наместничество, что шелковый транзит через Галатский филиал «Лионского кредита» чист, как горный ручей. А в это время под вашим носом из округа выкачивалось имперское золото для нужд младотурецкого кабинета в Константинополе.

— Ваше сиятельство, помилуйте! — Бакраков побледнел так, что его лицо стало цвета казенного бланка. — «Лионский кредит» — это международное соглашение! Если я заблокирую кустарный экспорт коконов Мамед-хана без Высочайшего ордера, французские акционеры в Париже выставят нашей казне иск на миллионы франков! Меня под суд отдадут, в Сибирь сошлют! Я лишь охранял международный кредит Империи!

Владимир Владимирович жестко, по-столыпински усмехнулся. Он медленно развязал ремни своего портфеля, вытащил оттуда извлеченные из пакета Столыпина чрезвычайные предписания для Кавказского наместничества и путиловскую записную книжку Русско-Китайского банка.

— Французский «Лионский кредит» больше не выставит казне ни одного иска, надворный советник. Три недели назад в Париже, на рю де Риволи, министр финансов Франции Жозеф Кайо лично аннулировал все австрийские и сопутствующие соглашения Галатского филиала. Вот официальный ордер Дворцового ведомства и чрезвычайный мандат Председателя Совета министров Петра Аркадьевича Столыпина. С этого утра вся финансовая система Закатальского округа переходит под мой прямой, единоличный контроль.

В этот момент полковник Прогульбицкий сделал шаг вперед и с глухим, тяжелым грохотом бросил брезентовый мешок прямо на стол, прямо поверх карт Гайковича. Узел развязался, и на зеленое сукно, звеня и сверкая в тусклом утреннем свете, хлынул сплошной поток тяжелых золотых турецких лир.

Бакраков отшатнулся, словно перед ним упала разорвавшаяся бомба. Его глаза едва не вылезли из орбит, а губы судорожно задвигались, не издавая ни звука.

— Это то самое золото, Джегерчи-эфенди, которое Галатский филиал списывал под видом оплаты за коконы лионского шелка, — тихо, но страшно произнес Мусин-Пушкин, глядя на казначея в упор. — Ваша «чистая» шелковая бухгалтерия на самом деле оказалась фискальным насосом, который Вена и Берлин использовали, чтобы обесценить наш бумажный рубль и поднять суннитские джамааты к весне. Эти лиры Абдул-Керим-бек вез Мамед-хану. Полковник Гайкович, прикажите капитану Дибирову немедленно взять под охрану окружную кассу. Джегерчи-эфенди, вы сейчас же выдадите мне все закрытые гроссбухи Джаро-Мухахского и Алиабадского участков. Если в них не сойдется хотя бы один казенный вершок — к полудню вы разделите купе в подвале с Абдул-Керимом.

Казначей судорожно сглотнул, перевел взгляд с золотых лир на суровый шрам Прогульбицкого и, шатаясь, подошел к сейфу, вытаскивая ключи.

— Я всё отдам... Всё отдам, Владимир Владимирович... Все книги здесь. Но умоляю, выслушайте! — Бакраков упал на колени перед столом, протягивая дрожащие руки. — Не во мне дело! В Джаро-Мухахском участке, на старой фабрике у Телешева, сидит этот французский инспектор, мсье Дюран. Он прусский подданный из Кёнигсберга, его настоящая фамилия фон Клаус! Это он ведет всю тайную бухгалтерию беков! Он распределяет золото! Бакраков тут ни при чем, я лишь подписывал таможенные листы, которые мне привозил Шихлинский из Алиабада!

Владимир Владимирович медленно поднялся, застегивая замки портфеля. Его лицо снова стало высеченным из камня, а в глазах зажглась та самая холодная, математическая решимость, которая помогла удержать европейский паритет на рю де Риволи.

— Ну что ж, Владимир Фаддеевич, — граф повернулся к начальнику округа. — Карта ясна. Шелковую петлю Вены мы нащупали. Капитан Дибиров, готовьте взвод полицейской стражи. Мы с полковником Прогульбицким отправляемся в Джаро-Мухахский участок к Телешеву. Пора навестить этого «французского инспектора» из Кёнигсберга и закрыть Галатский транзит раз и навсегда. Кавказский затвор Империи должен быть запечатан наглухо.

***

Дорога к Джаро-Мухахскому участку вилась узкой, изрезанной глубокими промоинами колеёй вдоль бурных, вспененных притоков Алазани. Ноябрьский туман здесь, ближе к горным отрогам, становился еще плотнее, оседая тяжелыми серыми каплями на сукне казачьих черкесок и конских гривах. Всадники шли рысью, кутаясь в бурки: впереди — капитан Дибиров с тремя десятками всадников окружной полицейской стражи, следом — Владимир Владимирович и полковник Прогульбицкий в окружении линейных казаков Кредитной канцелярии.

Капитан Ахмед-бек Дибиров шел ходко, его поджарый кабардинский жеребец уверенно держал тропу, обходя предательские осыпи дикого сланца. Дибиров то и дело оглядывался на Мусина-Пушкина, и в глазах этого кавказского офицера читалось глубокое, охотничье нетерпение.

— Джаро-Мухахский участок — место глухое, Владимир Владимирович, — негромко, оборачиваясь в седле, произнес капитан, перекрывая глухой рокот горной реки. — Местный начальник, коллежский секретарь Лев Телешев, чиновник исполнительный, из бывших армейских поручиков, но джамааты его не боятся. Телешев сидит в своей канцелярии, строчит рапорты Гайковичу, а на кустарных шелкомотальнях в Джарах заправляет этот мсье Дюран, чтоб ему пусто было. Горцы за ним как за пророком ходят, потому что он платит чистым золотом, а не нашими казенными ассигнациями, которые в местных лавках после бакинских забастовок неохотно берут. Если этот кёнигсбергский лис фон Клаус успеет пустить слух, что Кредитная канцелярия идет с обыском, джамааты перекроют ущелье за полчаса. Придется вызывать Аварский полк и стрелять.

Владимир Владимирович поправил ремни своего потрепанного портфеля, мерно покачиваясь в седле. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах горел холодный фискальный расчет Столыпина:

— Мы не дадим ему времени пустить слух, капитан. Наша задача — не усмирять бунт силой оружия, а изъять гроссбухи и запечатать Галатский транзит до того, как золото превратится в патроны. Прогульбицкий, урядники готовы?

Полковник, шедший по левую руку, жестко усмехнулся, поглаживая густые усы:

— Казаки проинструктированы, Владимир Владимирович. Обойдем фабрику понизу, со стороны старых тутовых плантаций. Отрежем ущелье и закроем все выходы к реке. Если пруссак попытается сбежать через горные тропы в Дагестан — там его встретит заслон линейцев. Работать будем, как у Кайо, без лишнего дипломатического шума, но с полным арестом фискального имущества.

***

Старая шелкомотальная фабрика Мамед-хана, арендованная Галатским филиалом, показалась из-за поворота скального утеса к исходу второго часа пути. Это было мрачное, приземистое здание из грубого речного булыжника, крытое плоской земляной кровлей, со слепыми узкими окнами, больше напоминавшее оборонительную горскую башню-галу, чем промышленное заведение Третьей республики. Вокруг фабричного двора, огороженного высоким забором из колючего дикого терновника, тянулись бесконечные ряды пустых, обледеневших навесов для просушки коконов. Над высокой кирпичной трубой поднимался едва заметный, прозрачный дымок — фабрика работала, несмотря на предвоенную панику в округе.

У кованых ворот двора лениво переминались с ноги на ногу двое местных нукеров в потрепанных черных черкесках, вооруженные старыми турецкими пистонами. При виде вылетевшей из тумана конной кавалькады стражников Дибирова они испуганно схватились за стволы, но вскинуть оружие не успели. Казачий урядник, на полном скаку осадив коня, плашмя перетянул ближайшего нукера тяжелой нагайкой по плечам, выбивая винтовку из его рук. Второй нукер, мгновенно оценив численное превосходство стражи, послушно поднял руки вверх, падая коленями в раскисшую грязь двора.

— Конвой, заблокировать входы! — зычно скомандовал капитан Дибиров, лихо спрыгивая с седла и выхватывая шашку из ножен. — Всем оставаться на местах! Окружная стража!

Владимир Владимирович спокойно сошел на землю, бережно прижимая к боку портфель Дворцового ведомства. Полковник Прогульбицкий шел ровно на полшага позади, его правая ладонь привычно лежала в глубоком кармане дорожного плаща, сжимая рукоять тяжелого нагана.

Внутри главного операционного зала фабрики царил полумрак, густо пропитанный удушливым, приторно-кислым запахом варящихся шелковых коконов и чадом керосиновых ламп. Несколько десятков местных женщин-ингилоек, испуганно вскрикнув, повскакали со своих мест у длинных деревянных чанов с кипятком, где крутились медные мотальные веретена.

В дальнем углу зала, за легкой деревянной перегородкой, отделявшей контору, послышался резкий скрежет задвигаемого ящика и сухой, торопливый треск рвущейся брезентовой бумаги. Там, у массивного железного сейфа, лихорадочно суетился худощавый мужчина средних лет в добротном европейском костюме из дорогого английского твида. Его холеное, чисто выбритое лицо с характерными прусскими чертами было бледным от ярости, а в руках он держал плотную пачку расчетных ведомостей Галатского филиала, со звонким, сухим хрустом рвя плотную тряпичную бумагу и пытаясь запихнуть листы в пылающее жерло небольшой чугунной печурки-буржуйки.

— Руки прочь от камина, мсье Дюран, или как вас там в Кёнигсберге величают! — густым, леденящим басом прогремел Прогульбицкий, мгновенно преодолевая расстояние до конторы и точным, коротким ударом сапога выбивая пачку бумаг из рук немца прямо на дощатый пол. В ту же секунду полковник намертво прижал пруссака спиной к сейфу, заблокировав его запястья своей железной хваткой.

Владимир Владимирович Мусин-Пушкин неторопливо вошел в контору, аккуратно поставил свой портфель на конторский стол поверх недописанных накладных и носком ботинка отодвинул тлеющие листы бумаги от печи. На его суровом, высеченном из камня лице заиграла та самая ледяная, жесткая столыпинская усмешка, с которой он оставлял ни с чем барона Тютша на рю де Риволи.

— Нехорошо жечь фискальную отчетность, господин фон Клаус, — тихо, но поразительно отчетливо произнес граф на безупречном немецком языке, глядя в глаза замершему от ужаса резиденту. — Это прямое нарушение правил таможенного аудита Российской империи. За такое Дворцовое ведомство может не просто аннулировать ваши шелковые концессии, но и перевести вас на казенное содержание в казематы Тифлисской крепости до выяснения всех обстоятельств вашей «французской» инспекции.

Пруссак, тяжело дыша под весом Прогульбицкого, попытался вернуть себе высокомерный европейский вид, хотя его губы заметно дрожали:

— Вы забываетесь, граф! Я — официальный подданный Германской империи! Мои документы заверены французским синдикатом! Вы не имеете права прикасаться к бумагам «Лионского кредита»! Это международный скандал! Берлин потребует объяснений от вашего министра Извольского!

Владимир Владимирович спокойно раскрыл путиловскую записную книжку Русско-Китайского банка и положил её перед фон Клаусом:

— Извольский на Певческом мосту больше не решает судьбу кавказского транзита, милостивый государь. А ваш «Лионский кредит» на бульваре Капуцинов три недели назад отказал Вене и Константинополю в займе. Вот фискальные коды ваших подставных фирм в Трапезунде и Баку, через которые вы выкачивали золото из закатальской кассы Бакракова для младотурецких ячеек Мамед-хана. Мы знаем каждую вашу транзакцию до последнего франка. Ваш Галатский транзит закрыт навсегда, фон Клаус.

Полковник Прогульбицкий разжал пальцы, и фон Клаус, тяжело дыша, устало опустился на скрипнувший стул конторы, понимая, что казначейский штурм Европы, начатый на рю де Риволи, завершился здесь, в джарском полумраке, полной капитуляцией берлинских и венских банкиров. Южная финансовая граница Российской империи была взята в железные тиски государственного контроля, а Галатский транзит — ликвидирован до последнего рубля.

-- Илья, изыми все гроссбухи из сейфа. Капитан Дибиров, выставьте у фабрики круглосуточный казенный караул Дворцового ведомства.