Сказка о гонках

Ой, диво дивное, чудо чудное — не видано в старых сказках, а нынче глазам предстаёт!
Раскинулась перед глазами трасса небывалая — гладкая, будто лента серебряная, по земле стелется, то в петлю свернётся, то стрелой вдаль унесётся. По краям её столбы высокие стоят, словно стражи каменные, да только не из дуба тесаного, а из железа хитрого; на верхушках у них огни горят — то алые, то зелёные, то белые, будто самоцветы волшебные. И светят они так ярко, что даже ночная тьма отступает, прячется за дальние холмы. А по бокам трассы народ собрался — видимо-невидимо! Кто на лавках деревянных расселся, кто прямо на пригорках устроился, шарфами да платками укутался, глаза не сводит. И стар и млад глядит, затаив дыхание: ждут, когда чудо начнётся. Шумят, переговариваются, друг другу на диковину показывают, а иные и руками всплескивают: «Ну и дела, ну и мастерство!»
И вот — грохот прокатился, будто гром среди ясного неба, только ближе, жарче, живее. Вылетели на трассу машины невиданные — приземистые, стремительные, будто звери стальные. Но не рычат они, а поют — да так, что сердце в груди подпрыгивает. Мчатся они по ленте серебряной, в виражи входят — и кажется, будто и вовсе земли не касаются, по воздуху летят. То в одну сторону метнутся, то в другую, словно вихрь озорной кружится. Зрители кричат, хлопают, подбадривают, кто-то в ладоши бьёт, кто-то имя гонщика выкрикивает. А трасса всё бежит и бежит, петляет да извивается, и машины по ней летят, будто стрелы из тугих луков пущены. И нет в тот миг ни забот, ни печалей — только ветер в ушах, да свет огней, да радость в сердце: ведь такое чудо лишь раз в жизни увидишь!
Но что мы видим?  Наравне с блистающими Феррари, Мерседесами, Макларенами, Астон Мартинами м Альпинами в гонке участвует старенький ржавенький Плимут.
- На что же он рассчитывает? - удивляется комментатор. - Но почему бы и нет, если Плимут хочет позориться.
- И так на той гоночной дорожке, что будто стрела по земле пролегла, взревели моторы — да так, что даже птицы в небе притихли, а зрители затаили дыхание. Среди стальных коней, похожих на огненных зверей, мчалась машина-чудо — Феррари, словно молния, вырвалась вперёд: ветер свистит, колёса землю глотают, и кажется, уж никому её не догнать! А сама она — словно жар-птица, только не в перьях, а в лаке: бок горит алым пламенем, будто солнце в нём заперто, и от каждого поворота искры сыплются, хоть и не видно их глазу простому. Нос у неё острый, как у стрелы, что летит без промаха, крылья-обводы будто крылья хищной птицы, что режет воздух беззвучно. Внутри — сердце из стали и огня: рычит, стучит, дышит жаром, и вся она дрожит от силы, что в ней заперта, будто зверь, что рвётся на волю.
Летит она по трассе, будто не по земле бежит, а по самой молнии скользит: пыль из-под колёс вздымается, как дым от костра, и воздух перед ней расступается, будто боится коснуться этого стремительного чуда. И вот уж она впереди всех, гордо голову держит (да хоть и нет у неё головы — а всё равно гордо!), и кажется, что теперь уж точно до самого финиша домчится, не зная преграды.
Да только вдруг — стоп! Будто невидимая рука схватила стального коня за узду: мотор захлебнулся, будто поперхнулся собственным рёвом, колёса замерли, и встала машина посреди трассы, гордая, но тихая, будто сама диву даётся, отчего ноги у неё вдруг отказали. А толпа ахнула, и над трассой повисла тишина, лишь далёкое эхо мотора ещё катилось по полям да лесам, да алый бок машины тускнел понемногу, будто угасал огонь, что столько мгновений пылал так ярко…
Комментатор затаил дыхание и ждет что же будет дальше.
Но тут новый гром прокатился по полям: вырвался вперёд «Макларен», будто вихрь из ниоткуда налетел! Сине-оранжевым огнём сверкнул, словно жаркая молния в тёмной туче, и понёсся так, что земля под колёсами стонала, а воздух в стороны разлетался, будто его косой подсекали. А сам болид — словно стальной сокол, что крылья расправил да камнем вниз кинулся: нос острый, будто клинок, обводы гладкие, будто полированное серебро, а по бокам — полосы яркие, будто пламя по металлу бежит. Внутри у него мотор гудит, как буря в ущелье: то рычит, то свистит, то вдруг звенит, будто тысяча струн разом натянулись. И мчится он, будто не по асфальту летит, а по самой скорости — ни ветра ему не страшно, ни поворота крутого.
Обошёл он соперников, будто те и не бежали вовсе, а стояли на месте, зачарованные этим стремительным чудом. Ещё круг — и уж точно бы к финишу примчался, всех оставив позади. Да только не судьба, видно, была: ровно через круг, будто злой колдун щёлкнул пальцами, замер «Макларен» посреди трассы. Мотор вдруг стих, будто кто-то дыхание у него отнял, колёса остановились, и встал болид, гордый и неподвижный, будто окаменел на бегу.
И снова ахнула толпа, и снова тишина накрыла трассу, только теперь уже два стальных коня стояли рядышком — алый Феррари да сине-оранжевый «Макларен», оба гордые, оба молчаливые, будто спорили меж собой, кто из них сильнее, да оба вдруг лишились силы. А над ними небо темнело, и ветер шептал что-то непонятное, будто знал тайну, которую людям ещё не время было разгадать…
Комментатор схватился за свои волосы и чуть лине начал их рвать.
 Не успела толпа и дух перевести, не успели эхо от «Макларена» по полям растаять, как вдруг новый претендент вырвался вперёд. «Астон Мартин»! И не просто вырвался, а будто сама ночь расступилась перед ним: тёмно;зелёный, как лист дуба в глубокой тени, с полоской серебряной, что по борту бежит, словно лунный свет по речной волне.
А сам болид — словно благородный зверь, что силу свою не напоказ выставляет, а бережёт до поры: формы у него строгие, будто из цельного камня высечены, но плавные, будто ветер сам их обточил. Решётка спереди — точно гордый ус, что у сказочного льва бывает, а фары — как два холодных огонька, что видят дорогу даже там, где глаза человека слепнут. Внутри у него мотор не ревёт, а поёт низким, густым голосом, будто древний дуб шепчет свои тайны: то тише, то громче, но всегда уверенно, будто знает, что судьба ему победу сулила.
И понёсся он по трассе, будто не мчится вовсе, а стелется над землёй, как туман ранним утром: ни грохота лишнего, ни суеты, только ровный, могучий ход, от которого даже воздух становился плотнее и будто кланялся этому стальному чуду. Обошёл он соперников тихо, но неотвратимо — будто тень скользнула мимо, и уже впереди, и никто и не заметил, как это случилось.
Ещё круг — и уж точно бы он финиш взял, гордо и спокойно, как подобает благородному коню. Да только и ему, видно, не миновать той странной беды: ровно на середине круга будто невидимая стена встала перед ним. Мотор вдруг стих — не захлебнулся, не взвыл, а просто замолчал, будто вспомнил, что есть на свете тишина, и решил её послушать. Колёса замерли, и встал «Астон Мартин» посреди трассы — величавый, строгий, будто сам удивлялся: «Что ж это я остановился, когда победа уже в шаге была?»
И снова замерла толпа, будто боялась даже дышать, чтобы не спугнуть эту странную, тяжёлую тишину. И стояли теперь на трассе три стальных чуда: алый Феррари, сине;оранжевый «Макларен» и тёмно;зелёный «Астон Мартин» — каждый по;своему гордый, каждый по;своему сильный, а теперь все трое молчаливые, будто ждали, когда кто;то шепнёт им заветное слово, чтобы снова рвануть вперёд…
Молчит комментатор, и ужас зияет в его глазах.  Первый раз такую картину на трассе гоночной он лицезреет, за многие годы своей профессиональной деятельности.
И тут земля под ногами дрогнула — и вылетел вперёд «Мерседес»! Не вихрем, не молнией, а ровно, будто сама дорога ему поклонилась и путь расчистила: серебристо;чёрный, словно грозовая туча, в которой уже зреет первая искра, а по капоту — тонкая полоса, будто след от стрелы, что небо рассекла.
А сам болид — словно стальной богатырь, что силу свою не на крики тратит, а бережёт для дела: формы у него тяжёлые, надёжные, будто выкованные из единого куска железа, но такие гладкие, что ветер по ним скользит, не цепляясь. Решётка впереди — точно стальной щит, что ни одну бурю не боится, а фары горят холодным светом, будто два ледяных глаза, что видят всё насквозь — и поворот, и тень, и даже то, что ещё не случилось. Внутри у него мотор не рычит, а гудит ровной, могучей песней — будто колокол бьёт в тишине: не громко, но так, что каждый удар в груди отзывается.
И покатился он по трассе, будто не мчится вовсе, а сама скорость к нему льнёт, держится рядом, будто знает: этот стальной богатырь её не растеряет. Обошёл соперников спокойно, без суеты, будто и не соревновался вовсе, а просто шёл туда, куда ему и положено было идти. Круг за кругом — ровно, уверенно, ни шагу в сторону, ни лишней искры из;под колёс.
И вот уже финиш впереди — совсем близко, рукой подать: пятьдесят метров, не больше. Казалось, уж теперь;то точно не остановить: ещё миг — и лента разорвётся перед ним, и слава прогремит над полями и лесами. Да только судьба, видно, иной сказ задумала: ровно в пятидесяти метрах от заветной черты будто невидимая рука легла на стальное сердце болида. Мотор вдруг перестал петь — не захлебнулся, не взвыл, а просто стих, будто вспомнил, что и у силы есть свой предел. Колёса замерли, и встал «Мерседес» посреди трассы — величавый, спокойный, будто и не удивился вовсе, а только подумал: «Видно, не нынче мне ленту рвать».
И снова толпа застыла, будто время само решило передохнуть. И стояли теперь на трассе четыре стальных чуда: алый Феррари, сине;оранжевый «Макларен», тёмно;зелёный «Астон Мартин» и серебристо;чёрный «Мерседес» — каждый по;своему сильный, каждый по;своему гордый, а теперь все молчаливые.  А за ними и другие машины остановились на трассе.  И только старенький, проржавевший Плимут не остановился, и медленно и печально пересек финишную линию.  А все посему? Потому что Плимут знал где заправляться и бензина ему хватило на всю трассу, а не на часть только.  Да и спокойная езда расходует куда как меньше литров на сто километров.