Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 98

Графская доля Мусина-Пушкина.

Глава 98. Декабрьские итоги

Декабрьский Тифлис 1908 года укрылся от дыхания зимы за высокими каменными уступами Мтацминды, словно старая кавказская крепость. На Головинском проспекте, где раскисшая от осенних дождей брусчатка наконец схватилась первыми легкими заморозками, по вечерам зажигались тусклые газовые фонари, бросая длинные колеблющиеся тени на поредевшие кроны вековых платанов. Город жил своим привычным, предпраздничным ритмом: у зеркальных витрин тифлисских пассажей парковались изящные ландо местной аристократии, из привокзальных трактиров тянуло густым, сытным ароматом шашлычного дыма и свежевыпеченного пури, а уличные разносчики кричали на трех языках, предлагая прохожим засахаренные кахетинские орехи. В этом мирном, провинциальном шуме не было и следа того ледяного, парализующего страха, который еще месяц назад сковывал столичные биржи Санкт-Петербурга.

В Наместническом дворце, в Малой семейной гостиной на втором этаже, царило благословенное, глубокое тепло, напрочь изолированное от сквозняков большой европейской политики. В углу комнаты, под раскидистыми листьями комнатной пальмы, уютно трещали каминные дрова, бросая мягкие оранжевые отсветы на начищенный до зеркального блеска дубовый паркет.

Владимир Владимирович Мусин-Пушкин сидел в глубоком удобном кресле, вытянув уставшие после закатальских переходов ноги к огню. Сбросив строгий, сковывавший движения министерский вицмундир Дворцового ведомства и накрахмаленный воротничок, он остался в мягкой сорочке и простом домашнем пиджаке из серого английского твида. Потрепанный кожаный портфель с пулевой царапиной мыса Кадош, который последние два месяца не покидал его рук, сейчас сиротливо лежал в стороне, на низком журнальном столике, поверх стопки петербургских писем. На коленях графа устроилась маленькая Лиза; она увлеченно пыталась сосчитать крупные костяные пуговицы на его домашнем жилете, а Ларик, примостившись на ковре у ног отца, строил из тяжелых деревянных кубиков монументальный форт, поминутно сверяясь с отцовской фетровой шляпой, водруженной на вершину сооружения.

Мари сидела напротив мужа, чуть откинувшись на мягкие бархатные подушки дивана и бережно поправляя на плечах оренбургскую шаль. Её лицо, за последние годы осунувшееся от постоянного, изнурительного ожидания и тревожных столичных вестей, сейчас светилось тем тихим, глубоким счастьем женщины, чья молитва была наконец услышана. Она молча, с нежностью всматривалась в резкие, словно высеченные из камня черты лица мужа, замечая новые серебряные нити в его темно-каштановых волосах.

— Учитель музыки сегодня хвалил Варю, Володя, — тихо, стараясь не нарушить покой комнаты, произнесла Мари, переводя взгляд на дочь. — Она разучила тот сложный пассаж Листа, который ты так любишь. Профессор говорит, у девочки редкое, истинно воронцовское чувство такта.

Варя, сидевшая у старинного рояля в глубине анфилады, обернулась на звук материнского голоса и смущенно улыбнулась. Её тонкие пальцы мягко, почти невесомо коснулись клавиш, извлекая ровный, хрустальный аккорд, который на мгновение заглушил гул каминного пламени.

Старший сын, Роман, тринадцатилетний гимназист с не по-детски строгими и умными глазами, сидел чуть в стороне, у высокой лампы под зеленым абажуром. Перед ним лежала тяжелая, переплетенная в потемневшую кожу книга Корнелия Тацита, присланная директором столичной гимназии. Мальчик бережно перелистнул хрустящую тряпичную страницу и посмотрел на отца:

— Папа, а верно ли пишет Тацит, что величие империи измеряется не числом её легионов на границах, а твердостью законов внутри её провинций? Я читал сегодня о наместниках Агриколы в Британии... Они ведь тоже начинали с дорог и выравнивания податей, как вы с дедушкой в Новороссийске?

Владимир Владимирович ласково погладил Лизу по волосам и веско, с теплой отцовской улыбкой ответил сыну:

— Абсолютно верно, Роман. Тацит был выдающимся прагматиком своего времени. Легионы — это лишь щит, который стоит дорого и требует постоянной сытости. Но если внутри провинций казна пуста, а местные чиновники путают свой карман с государственным, никакой щит империю не удержит. Настоящая прочность государства, друг мой, закладывается в тишине казначейских управлений и на причалах портов. Запомни это.

В этот момент дверь гостиной тихо приоткрылась, и в комнату, торопливо стуча сапогами, вошел Володя-младший. Одиннадцатилетний мальчик был весь растрепан, его пальцы были густо испачканы черной тушью и графитом, а под мышкой он бережно зажимал свернутый в тугую трубку лист ватмана. Он подбежал к креслу отца, игнорируя строгий, укоризненный взгляд матери:

— Папа! Взгляни, что мне инженер Чемесов передал перед своим отъездом в Батум! Это детальный план перекачивающей станции Черноморского рейда, у Западного мола! Смотри, вот здесь — казенные мазутные резервуары, а вот эта линия — диаметр трубы керосинопровода, что идет из самого Баку через Карскую область! Чемесов говорит, если мы весной увеличим давление на станциях в Карсских фортах, то Черноморский флот получит топливо в два раза быстрее!

Мари сокрушенно покачала головой и ласково потянула сына за рукав куртки:

— Володя, ну побойся Бога! Отец только три дня как из Закаталы вернулся, еще дорожная пыль с сапог не сошла, а ты опять со своими трубами и мазутом! Дай человеку хотя бы за ужином побыть просто отцом, а не егермейстером Дворцового ведомства.

Владимир Владимирович спокойно перехватил ватман из рук сына, бегло глянул на тушевые линии Чемесова, и в его глазах на секунду мелькнул тот самый холодный, аналитический блеск Кредитной канцелярии, который так хорошо знали банкиры на рю де Риволи. Он бережно свернул чертеж и вернул его мальчику:

— Чертеж дельный, Володя. Но география Чемесова требует строгой проверки. Карские форты — место суровое, там давление нужно мерить не только по манометрам, но и по казенным ведомостям. Ступай, умойся, скоро ужинать позовут.

В комнату бесшумно вошла графиня Елизавета Андреевна. Старая графиня мудрым, полным заботы взглядом обвела свою дружную семью, ласково наклонилась к креслу зятя и бережно сняла с его коленей уже совсем засыпающую Лизу. Прижав внучку к груди, она тихо проговорила, обращаясь к Владимиру Владимировичу:

— Иди, Володенька, ступай в кабинет к Иллариону. Он со вчерашнего дня из Петербурга пакет от Столыпина ждал, фельдъегерь час назад привез. Илларион хмурый сидит, папиросу за папиросой курит, на карту смотрит. Порадуй его своими закатальскими ведомостями, сынок. А мы пока к столу велим подавать — фазаны как раз подоспели.

Освободившись от легкой ноши, Владимир Владимирович поднялся с кресла. Он ласково коснулся губами лба Мари, молча кивнул теще и, взяв со стола свой неизменный кожаный портфель, направился через притихшие залы дворца к Малому кабинету Наместника.

У массивных резных дверей кабинета дежурил молодой адъютант Наместника, подтянутый штабс-капитан в суконном черкесском мундире. При виде приближающегося Мусина-Пушкина офицер бодро вытянулся во фрунт и широко распахнул перед ним тяжелую дубовую створку. Полковник Прогульбицкий к этому часу уже отбыл из дворца в расположение штаба Кавказского военного округа, чтобы лично проконтролировать размещение прибывших закатальских вещдоков в секретных цейхгаузах.

Владимир Владимирович молча кивнул адъютанту и переступил порог. Малый кабинет Наместника встретил его привычным полумраком, густым запахом дорогого турецкого табака и легким ароматом каминного дыма. Граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков сидел за своим огромным столом, инкрустированным зеленой кожей. Наместник был в простом домашнем шерстяном сюртуке без знаков отличия, его очки в тонкой золотой оправе сползли на самый кончик носа. Перед ним, среди вороха кавказских карт, лежал вскрытый казенный пакет с личным штампом Председателя Совета министров Петра Аркадьевича Столыпина.

При звуке шагов старый граф поднялся, его глаза блеснули суровым, государственным огнем.

— Проходи, Мусин-Пушкин, присаживайтесь, — Наместник указал рукой на кожаное кресло напротив. — Изучил я твои закатальские гроссбухи, что вы у пруссака фон Клауса из сейфа вытряхнули. Чистая работа, граф. Гроссмейстерская. Бакраков от страха уже все недоимки по шелковому транзиту в окружную кассу внес. Кавказское подбрюшье мы на этот раз от поджога спасли, Галатский насос ликвидирован до последнего рубля.

Илларион Иванович тяжело вздохнул, взял со стола письмо Столыпина и протянул его зятю:

— Но радоваться нам нечему, Владимир Владимирович. Посмотри, что Пётр Аркадьевич пишет из Петербурга. Наступающий тысяча девятьсот девятый год будет черным для нашей дипломатии. Боснийский кризис выходит на финишную прямую. Берлин и Вена готовят нам жестокий ультиматум. Извольский на Певческом мосту окончательно запутался в своих джентльменских соглашениях, и Столыпин прямо признает: воевать Россия сейчас не может. Армия после Маньчжурии не перестроена, казна пуста. В марте нам придется уступить, граф. Мы официально признаем аннексию Боснии Австрией. Это будет тяжелейшее, горькое национальное унижение. Болгария окончательно уйдет под крыло Вены, Сербия затаит обиду, а европейский капитал начнет открытую, бешеную гонку вооружений перед большой войной.

Владимир Владимирович медленно пробежал глазами по строкам столыпинского письма. Его суровое лицо оставалось неподвижным, словно отлитым из бронзы:

— Значит, ультиматум... Блеф Эренталя стал официальной политикой Берлина. Пётр Аркадьевич прав, Илларион Иванович. Войну на рельсах и штыках мы сейчас не потянем, нам нужны эти годы покоя для внутренней модернизации. Но если дипломаты сдают позиции в Европе, Кредитная канцелярия обязана превратить Кавказ в неприступный, монолитный ресурсный склад Империи. Чтобы, когда пушки Круппа всё же заговорят, наши тылы были запечатаны наглухо.

— Именно так, граф! — Наместник удовлетворенно ударил ладонью по столу. — Столыпин отправляет нашего прагматичного знакомого, Николая Валерьевича Чарыкова, послом в Константинополь — пытаться склеить хоть какой-то Балканский союз под нашим крылом. Но Чарыков там будет бессилен, если европейский капитал продолжит взрывать Кавказ изнутри. Англичане и немцы сейчас активно спонсируют радикальные революционные ячейки через Бакинские стачечные комитеты, пытаясь парализовать нашу промышленность. И бьют они по самым уязвимым, неинспектированным фискальным узлам Кавказа.

Воронцов-Дашков пододвинул к Владимиру Владимировичу три новые папки, перевязанные суровым шпагатом:

— Вот твои маршруты на январь тысяча девятьсот девятого года, Мусин-Пушкин. Первое — Карская область. Тот самый керосинопровод Баку — Батум, о котором твой младший бредит. Кредитная канцелярия фиксирует там колоссальные, миллионные «усушки» казенного керосина на перекачивающих станциях у Карских фортов. Местные подрядчики тайно сливают топливо Черноморского флота и гонят контрабандой через сухую границу туркам в Эрзерум. Твоя задача — проверить пломбы, растрясти таможню и вычистить администрацию трубы.

Наместник перевернул следующую папку:

— Второе — Дагестанская область. Каспийские рыбные и тюленьи промыслы Дербента и Петровска. Черная икра, казенная соляная монополия. Там теневые рыбные короли уводят от налогов миллионы, расплачиваясь с горцами наличным золотом в обход казенных касс, и тайно подкармливают банды абреков по ущельям, чтобы те не пускали моих инспекторов. Разберись с соляными амбарами, граф.

— И третье? — сухо спросил Владимир Владимирович, укладывая папки в портфель.

— Третье — Эриванская губерния, — Илларион Иванович пронзительно посмотрел на зятя. — Араратский транзит. Шустовские заводы и армянские винокуры ведут жестокую кулуарную войну за спиртовые квоты, а через пограничную Джульфу, где только построили железную дорогу, из Персии идет гигантский поток контрабандного опиума, подрывающий доходы казны и подогревающий революционное подполье. Пётр Аркадьевич и Государь наделили тебя чрезвычайными полномочиями Дворцового ведомства. Для этих регионов ты — высший аудит и воля Императора. Готовься, граф. В январе твой литерный поезд берет курс на Карс. Дипломаты проиграют весну, но мы с тобой обязаны удержать кавказские рубежи. Готов к работе, егермейстер?

Владимир Владимирович Мусин-Пушкин спокойно закрыл замки своего портфеля, и в тишине кабинета Наместника раздался тот самый сухой, зловещий металлический щелчок.

— Кредитная канцелярия всегда готова, Илларион Иванович. Мы удержали паритет в Париже и Закаталах. Удержим его и в Карских фортах. Завтра я приступаю к изучению чертежей Чемесова.

За окном дворца ночной Тифлис окончательно погрузился в мирный зимний покой, а из глубины комнат доносились тихие, ровные аккорды Вари, доигрывающей свой пассаж перед семейным ужином. Уходящий тысяча девятьсот восьмой год, начавшийся с каспийских пожаров и едва не сгоревший в пожаре Боснийского кризиса, завершался в тишине Наместнического дворца. Кавказский затвор Империи выстоял, но Владимир Владимирович Мусин-Пушкин прекрасно понимал: эта декабрьская передышка — лишь короткое затишье перед новыми, еще более суровыми фискальными битвами грядущего года.