Вне Системы. Код кочевника. Токио. Япония

    После балийских кокосовых брызг, безумных чатов в Телеграме и шелковых кимоно Стаса, которые до сих пор снятся мне в кошмарах вместе с курсом биткоина, мир должен был как-то выровняться. Ну, прийти в меридиан. Физика — она ведь стремится к балансу, верно? На Бауманской баланс мерился исключительно литрами потекшего тонера в старом лазерном принтере Тамары Ивановны и тем, насколько громко Иван Васильевич хлопал дверью своего кабинета после очередных звонков из налоговой.
    В тот четверг на бывшем ткацком заводе пахло подгоревшими сырниками из буфета, мокрой шерстью и депрессией. Осень. Обычная московская грязь, которая не пытается казаться «ресурсной» или «осознанной» в Инстаграме. Она просто лежит на асфальте. Специфическая такая субстанция. Она как бы говорит тебе: «Куда ты собрался, Антоша? Сиди здесь, пей растворимый кофе».
    — Антоша, — шеф даже не поднял головы от бумажной распечатки, на которой жирным синим маркером были перечеркнуты три строки кода. Старый метод отладки. Иван Васильевич до сих пор свято верил, что если перечеркнуть строчку на бумаге, она перестанет компилироваться в облаке Amazon. — Летишь в Японию. Токио. Район Синдзюку.
    Эдуард, сидевший на краешке стула, мелко вздрогнул. Его кардиган, переживший балийский кризис, теперь обзавелся сиротливой заплаткой на локте. Из фетра. Зеленого. Кусок старой фетровой шляпы, кажется. Выглядело это так, будто нашего тимлида покусала моль-интеллектуалка.
    — Иван Васильевич, — пискнул наш Скрам-мастер, судорожно сжимая в кулаке несчастный антистресс-мячик в виде синего кита. Кита было искренне жаль. Хвост у него уже отвалился от постоянных дедлайнов. — Но ведь у нас спринт. У нас интеграция логистического ядра с японским портовым терминалом «Кавасаки». Там же роботы. Автоматизированные погрузчики. Они работают на древнем фортрановском костыле, который японцы завернули в пятнадцать слоев контейнеризации Docker. Там разница во времени шесть часов в другую сторону. Мы потеряем контроль над тайм-трекером. Антон просто выпадет из нашей экосистемы!
    Директор медленно перевел взгляд на Эдуарда. Посмотрел так, словно Эдуард был не тимлидом, а досадным дефектом текстуры в старой видеоигре. С багом анимации. Знаете, когда персонаж застревает в стене и начинает мелко-мелко дрожать левой ногой.
    — Эдик, — тихо, почти ласково сказал Иван Васильевич. — Твоя экосистема сейчас завязана на контракт с японскими судовладельцами. Если их роботы-погрузчики продолжат сбрасывать наши контейнеры с электроникой в океан вместо того, чтобы грузить их на палубу, твоя экосистема сожмется до размеров плацкартного вагона до Воркуты. Тамара Ивановна уже выписала командировочные. В иенах. Тридцать тысяч.
    — Это сколько в рублях? — осторожно спросил я, прикидывая цену билета на подмосковную электричку.
    — Это в иенах, Антоша, — отрезал шеф, возвращаясь к своему маркеру. — Бумажки такие. С красивыми зданиями и бородатыми мужиками. На них написано, что они стоят дорого, но ты им не верь. Японцы — они как дети. Только вместо мультиков у них роботы и суши. Разберись с терминалом. Наш таможенный модуль там виснет каждые тридцать минут с ошибкой «Subscript out of range». Напиши им патч. И не вздумай мне там увольняться, как этот... балийский дельфин.
   
    Тринадцать часов в воздухе над Сибирью. Самолет авиакомпании JAL пах чипсами из морской капусты и стерильной чистотой больничного бокса. Вокруг меня сидели японцы. Совершенно беззвучные существа. Они не пили пиво из жестяных банок, не спорили о политике и даже дыхание их казалось строго регламентированным. По расписанию. Утвержденному министерством здравоохранения. Я чувствовал себя огромным, волосатым медведем, которого случайно пустили в чистую комнату по сборке микросхем. Зажали между креслами. Мой левый локоть весь полет упирался в плечо соседа — пожилого японца, который тринадцать часов подряд с выражением глубокой скорби на лице разгадывал судоку. Ни разу не вздохнул. Железный старик.
    Аэропорт Ханеда встретил меня тишиной. Оглушительной, стерильной тишиной, от которой закладывало уши после гула авиационных двигателей. Никакого балийского хаоса. Никаких криков таксистов, хватающих тебя за чемодан. Все белое, серое, хромированное. По идеально гладкому полу ползали маленькие круглые пылесосы с грустными светодиодными глазами. Они вежливо объезжали мои потрепанные кроссовки, издавая тонкий, деликатный писк. Похоже на извинение. За то, что я вообще здесь стою со своим экзистенциальным кризисом.
    До Синдзюку я добирался на поезде-пуле. Шинкансен. Поезд шел со скоростью триста километров в час, но внутри пластиковый стакан с водой на моем столике даже не вздрогнул. Ни разу. Ряби не было. Вода стояла гладкая, как зеркало в ванной Тамары Ивановны. За окном мелькали серые пригороды Токио — бесконечные ряды одинаковых двухэтажных домиков, переплетенных черными проводами так плотно, словно их заматывал гигантский паук-депрессивник. Без всякой системы. Провода висели гроздьями, крепились к серым бетонным столбам, провисали над крошечными палисадниками и уходили куда-то в мутное, преддождевое небо. Это была изнанка азиатского хайтека. Под безупречным неоновым фасадом скрывалась старая, деревянная, трущобная логика. Кондовая такая.
    Мой отель в Синдзюку назывался «Апа». Номер оказался размером с коробку от холодильника Indesit. Или стиральной машины «Малютка». Буквально. Чтобы открыть чемодан, мне пришлось положить его на кровать, потому что на полу для него просто не было физического пространства. Плинтус упирался прямо в матрас. Окно выходило на глухую стену соседнего небоскреба, расположенную в тридцати сантиметрах. Если протянуть руку, можно было потрогать чужой бетон. Серый, холодный, шершавый. На стене висела репродукция картины Фудзиты — маленькая кошка с грустными человеческими глазами. Кошка смотрела на меня сочувственно. Понимала, что я здесь лишний.
    Унитаз в ванной комнате напоминал панель управления космическим кораблем «Союз». На нем было примерно шестнадцать кнопок, ЖК-экран и регулятор давления струи. Когда я подошел ближе, крышка унитаза медленно, торжественно поднялась сама. С тихим жужжанием. Внутри загорелась мягкая неоновая подсветка синего цвета. Унитаз как бы приглашал меня к диалогу. На чистом японском. Из недр прибора донеслось тихое журчание искусственного ручья — японцы стесняются естественных звуков, поэтому унитазы у них умеют имитировать пение птиц и шум водопада. Я вежливо закрыл дверь и решил пока не рисковать. Слишком много технологий для одного вечера.
   
    Нашего человека в Токио звали Колей. Николай когда-то был в «Пром Проджекте» легендой. Он из тех программистов, которые не пользуются мышкой принципиально. Все через терминал. Все через Vim. Горячие клавиши. Пальцы летали по клавиатуре со скоростью швейной машинки «Зингер». Он мог написать скрипт для автоматической отправки отчетов Тамаре Ивановне, который имитировал легкую глупость и орфографические ошибки, чтобы бухгалтерия ничего не заподозрила. Николай уехал в Японию четыре года назад. Его схантила крупная корпорация, занимающаяся автоматизацией портовой инфраструктуры. «Хитачи Лоджистикс» или что-то в этом духе.
    Мы встретились у станции метро Синдзюку, возле памятника гигантскому глазу, торчащему из стены. Вокруг тек поток. Тысячи, десятки тысяч людей в одинаковых черных костюмах и белых рубашках. «Сараримены». Офисные клерки. Они двигались единой, плотной, безликой массой, не задевая друг друга плечами. Синхронно. Как пингвины, идущие на нерест. Или роботы, у которых обновили прошивку по воздуху. У всех в руках были одинаковые прозрачные пластиковые зонты. Даже если дождя не было. На всякий случай. Проектирование рисков.
    Коля стоял у стены, и я узнал его только по старой, полинявшей кепке с логотипом Linux, которую он упорно не снимал, несмотря на жесткий японский дресс-код. В остальном он полностью мимикрировал под местный ландшафт. Черный строгий костюм-двойка. Белая рубашка, застегнутая на все пуговицы. И маска. Обычная медицинская маска, скрывающая половину лица.
    — Здорово, Антон, — сказал Коля из-под маски. Голос у него был тихий, глухой, без всяких интонаций. Будто он говорил через подушку. Или через автоответчик стационарного телефона. — Приехал все-таки. Иван Васильевич дожал. Он умеет.
    Мы пожали руки. Колина ладонь была сухой и холодной. Как пластиковый корпус мышки Genius, пролежавшей всю ночь на подоконнике.
    — Ну да, — я огляделся по сторонам. Неон Синдзюку уже загорался, пробивая вечерний туман ядовито-розовыми и зелеными стрелами. — Шеф в ярости. Говорит, наши контейнеры тонут. Что у вас тут происходит с терминалом? Вы зачем Фортран в Docker засунули? Это же как паровоз на антигравитационной подушке.
    Коля мелко, дробно рассмеялся. Это был странный смех. Без улыбки. Глаза его оставались абсолютно неподвижными. Стальными. Как два нерабочих пикселя на мониторе.
    — Пойдем в идзакаю, — сказал он, поправляя лямку узкого кожаного портфеля. — Здесь на улице разговаривать не принято. Громко. Японцы не любят, когда нарушают их личное пространство. Даже звуком. Здесь воздух платный, Антон. Духовно платный.
   
    Идзакая — это такой японский кабак для уставших клерков, где можно пить дешевое пиво и делать вид, что у тебя есть личная жизнь. Наша находилась в подвале под железнодорожными путями. Каждые три минуты потолок над нашими головами начинал мелко дрожать и гудеть. Проносился очередной пригородный поезд. Бамбуковые стены вибрировали. Стаканы с пивом на столе тихо звякали: дзинь-дзинь. На стенах висели пожелтевшие плакаты с рекламой виски Suntory из восьмидесятых годов. На плакатах улыбались женщины с пышными начесами. Улыбались вымученно.
    Мы сидели в крошечной выгородке, отделенной от остального зала раздвижной ширмой из рисовой бумаги. Места было мало. Мои колени снова упирались в Колины колени. Какая-то вечная геометрия моих командировок. Куда бы я ни прилетел, мир везде сжимался до размеров допросной комнаты в районном отделении милиции.
    Коля снял маску. Лицо у него было серое, с тонкими, ниточными губами и глубокими морщинами возле рта. Ему было около тридцати пяти, но выглядел он на все пятьдесят. Настоящий сараримен. Продукт японской корпоративной машины, которая пережевывает людей и выплевывает их в виде сухой статистики министерства труда.
    — Знаешь, в чем проблема вашего модуля, Антон? — Коля налил себе пива из маленькой глиняной кувшинки. Медленно. Чтобы пена не поднялась выше края на миллиметр. — Вы думаете, что код — это просто логика. Ноль, один. Условие, цикл. А в Японии код — это ритуал. Это синтоизм, завернутый в синтаксис C++.
    Я отхлебнул пиво. Оно было холодным, горьким и совершенно безвкусным. Как вода из-под крана в Бауманском туалете, которую кто-то случайно загазировал сифоном.
    — Коля, — вздохнул я. — Не начинай. Мне Стас на Бали уже рассказал про «тонкий план» и «вибрации вселенной». В итоге у него просто биткоин упал, и Кетут чуть не отобрал у него паспорт за долги. Давай без мистики. Почему падает шлюз? Коротко и по делу.
    Коля посмотрел на меня сквозь пар от горячих пельменей гедза. Пельмени выглядели сморщенными. Как лицо Эдуарда на утреннем синке.
    — Потому что японская система автоматизации порта «Кавасаки» была написана в тысяча девятьсот восемьдесят втором году, — тихо произнес он. — Ее писал старый японец по имени Танака-сану. Он до сих пор работает в нашей корпорации. Ему восемьдесят два года. У него свой кабинет на тридцатом этаже, где нет компьютера. Вообще. Только стол из цельного куска кедра, бумага, тушь и кисточка.
    Я замер с пельменем на полдороге ко рту. С пельменя капнул прозрачный жир. Прямо на мои новые, хрустящие иены, лежащие на столе.
    — В смысле — нет компьютера? — переспросил я. — А как он код проверяет? На глазок?
    — А он его не проверяет, — Коля равнодушно пожал плечами. — Он его помнит. Он знает всю архитектуру терминала наизусть. До единого байта. Каждую ячейку памяти. И когда ваша бауманская система присылает JSON-пакет, в котором поля расположены не в том порядке, какой Танака-сан утвердил в спецификации сорок четыре года назад, сервер считает это личным оскорблением. Нарушением гармонии «ва». И уходит в Kernel Panic. Перезагрузка. Контейнер падает в воду. Робот-погрузчик считает, что его обманули.
    — Так поменяйте порядок полей в конфигурационном файле! — я почти крикнул. В этот момент над головой снова пронесся поезд. Трр-р-р-р-р-р. Бамбуковые ширмы заходили ходуном. Официант-японец за ширмой замер, превратившись в статую вежливости. — Это же одна строчка в коде Эдуарда! Одиннадцать символов, Коля! Семь секунд работы!
    — Нельзя, — отрезал Коля. Лицо его снова стало маской. Непроницаемой. Как пластик на капоте мопеда. — Чтобы изменить порядок полей, нужно получить согласование от начальника департамента логистики, господина Сато. Тот должен отправить запрос вице-президенту корпорации, господину Ватанабе. Вице-президент назначит комитет по гармонизации данных. Комитет будет заседать три месяца. Они будут пить зеленый чай матча, молчать, вздыхать и кланяться друг другу. А потом Танака-сан посмотрит на этот запрос, ничего не скажет, уйдет на пенсию, и вся портовая система Кавасаки просто превратится в кучу металлолома. Потому что никто, кроме него, не знает, как запустить компилятор этого Фортрана на серверах IBM семидесятых годов.
    Я положил пельменную массу обратно на тарелку. Еда потеряла всякий смысл.
    К нам в выгородку заглянул третий персонаж. Это был американец по имени Тодд. Он работал в той же конторе, что и Коля, на должности «директора по международным коммуникациям». Должность, которая в Японии означает примерно то же самое, что «министр по делам космоса в Андорре». Тодд был толстым, красным и пах виски. Его рубашка была расстегнута на три пуговицы, открывая волосатую грудь, на которой блестел золотой крестик.
    — Эй, гайс, — громко сказал Тодд, бесцеремонно усаживаясь на край нашего стола. Стол жалобно скрипнул. Японцы за соседней ширмой, кажется, перестали дышать от такого святотатства. — Обсуждаете старика Танаку? О, это легенда. Этот парень пережил бомбардировку, оккупацию и создание первого транзистора. Вы знаете, что он делает, когда система зависает? Он подходит к главному серверу, кланяется ему и бьет по корпусу ладонью. Обычный физический контакт. И система начинает работать! Я видел это сам. Два раза. Это не инжиниринг, парни. Это чертово вуду.
    Тодд громко захохотал и хлопнул Колю по плечу. Коля даже не шелохнулся. Он сидел прямой, как рельс под Шинкансеном. Его взгляд был устремлен вглубь пивного стакана, где медленно лопались пузырьки углекислого газа. Кажется, Николай в этот момент производил внутреннюю дефрагментацию диска.
    Вышли мы из подвала около полуночи. Токио не спал, но этот не сон был каким-то... выморочным. Люминесцентным. Неоновые вывески Синдзюку горели так ярко, что небо казалось фиолетовым, без единой звезды. Роботизированные голоса из динамиков магазинов электроники Bic Camera кричали что-то веселое, детское, писклявое. Песенка про скидки на батарейки. Но люди вокруг шли молча. Они были похожи на тени, которые отбрасывают эти самые неоновые вывески. Тысячи теней в черных пальто.
    Тодд куда-то испарился, пробормотав что-то про «девочек из Роппонги», а Коля повел меня в «робот-кафе». Ему нужно было, как он выразился, «сбросить кэш памяти».
   
    Внутри кафе было похоже на кошмарный сон инженера-электронщика, который объелся галлюциногенных грибов на подмосковной даче. Вокруг грохотала оглушительная техно-музыка с частотой, вышибающей пломбы. На сцене огромные, пятиметровые алюминиевые женщины с мигающими светодиодными грудями и лазерными пушками вместо глаз изображали танец маленьких лебедей. Или сцену из фильма «Трансформеры-5». Ими управляли худые японские подростки с пультами от радиоуправляемых вертолетов. Зрители — в основном такие же сараримены в костюмах, только что вышедшие из офисов — сидели за узкими столами и молча, с абсолютно серьезными лицами смотрели на этот металлический апокалипсис. Они не кричали. Не аплодировали. Они просто сидели. Как на похоронах близкого родственника. Или на партсобрании завода «Красный Богатырь».
    — Коля, — я наклонился к его уху, чтобы перекричать грохот лазеров и скрежет металла. — Ты как здесь вообще живешь? Четыре года. Без друзей. Без... ну, вообще без всего. Ты же один тут. Совсем один. Как отшельник в цифровой пустыне.
    Коля посмотрел на сцену, где в этот момент один робот-динозавр медленно, со вкусом откусывал голову другому роботу-трансформеру. Искры летели во все стороны. Настоящие такие искры, пахнущие горелой изоляцией и канифолью. Кафе наполнялось сизым дымом.
    — В Японии есть такое понятие, Антон, — тихо сказал Коля, не поворачивая головы. — Кодокуши. Смерть в одиночестве. Это когда человек умирает в своей квартире-коробке, и об этом узнают только через месяц. Знаешь как? Когда у него заканчиваются деньги на автоматическое списание коммунальных платежей за кондиционер. Банк блокирует счет, кондиционер выключается, и соседи начинают чувствовать... запах. Вот это и есть конечная точка нашей цифровой цивилизации.
    Он повернулся ко мне. Лазерный луч — ярко-зеленый, хирургический — разрезал его лицо пополам. Точно по линии медицинской маски.
    — Здесь никто ни к кому не лезет в душу, Антон, — продолжал он, и в его голосе впервые появилась какая-то страшная, ледяная увлеченность. — Это идеальное место для таких, как мы. Для интровертов. Тебе не нужно ни с кем разговаривать. Вообще. Никогда. Еду в рамэнной ты заказываешь через автомат на входе. Получаешь талончик. Садишься за столик, который отделен от соседних деревянными перегородками. Перед тобой открывается маленькое окошко, чьи-то руки выдают тебе миску с лапшой, и окошко закрывается. Ты не видишь лица повара. Он не видит тебя. На работе ты кланяешься начальнику на тридцать градусов — это значит «я тебя услышал». На сорок пять — «я виноват, о великий». На девяносто — «прости, я ничтожество». Все. Никаких личных разговоров. Никаких «как дела, Коля?». Никаких Вики из HR с ее дурацкими психологическими тестами про вовлеченность в команду. Полная, абсолютная децентрализация личности. Ты растворяешься в системе. Становишься просто функцией. Системным вызовом. Командой shred.
    Я смотрел на него и чувствовал, как у меня по спине ползет холодная капля пота. Это было похлеще балийского абсурда. Там был карнавал дураков, а здесь — строгий, выверенный до миллиметра завод по производству одиночества. Автоматизированный. С гарантией качества.
    Вот тут-то меня и бахнуло. Вот она, главная философская находка этой проклятой восточной командировки. То, чему я не мог научиться ни в одном другом городе мира. Ни в Белграде, ни в Дубае.
    Везде, где я был до этого, люди бежали от системы. Они пытались построить свои маленькие анархические республики с криптой, морем, кальянами и полным бездельем. Они боролись с Бауманской, считая наш старый ткацкий завод тюрьмой. А в Токио система победила окончательно и бесповоротно. Она не просто построила стены вокруг людей — она залезла им под черепную коробку. Она превратила их одиночество в главный экономический двигатель страны.
    Здесь одиночество было легализовано, сертифицировано и упаковано в красивую, технологичную обертку. Тебе одиноко? Вот тебе робот-унитаз, который погреет тебе сиденье и споет песню дрозда. Вот тебе робот-кафе, где железные монстры станцуют для тебя под тяжелый бас. Вот тебе подушка в виде женских коленей, которую можно купить в любом круглосуточном магазине FamilyMart в отделе «Товары для дома». Система не решает твою проблему одиночества. Зачем ей это? Она ее монетизирует. Она делает так, чтобы тебе было максимально комфортно быть одному. Чтобы ты продолжал ходить на работу к восьми утра, кланяться дедушке Танаке-сану и писать код, который никто, кроме умирающего восьмидесятилетнего старика, не понимает.
    Это был идеальный, вежливый концлагерь с бесплатным вай-фаем, безупречным расписанием поездов и подогревом сидений в метро. Без колючей проволоки. Зачем проволока, если у каждого есть айфон с бесконечной лентой ТикТока?
   
    Мой телефон в кармане затрещал. На экране — знакомая до боли иконка Zoom. Эдуард. На Бауманской сейчас было около четырех часов дня. Время утреннего синка, который плавно, как туман над Яузой, перешел в вечерний допрос с пристрастием.
    Я открыл ноутбук прямо на бамбуковом столе робот-кафе. Лазеры продолжали бить по матовой крышке моего Lenovo. Наклейка с логотипом «Пром Проджект» позеленела в лучах прожекторов.
    — Так, Антон, — лицо Эдуарда на экране было серым, как токийский пригород в дождливый день. Он сидел в нашей единственной переговорке на Бауманской, а за его спиной Тамара Ивановна яростно пила чай из граненого стакана в подстаканнике. Настоящем таком подстаканнике, с изображением штурма космоса. — Почему нет коммитов в ветку dev? Мы видим по логам, что портовый терминал Кавасаки до сих пор выдает пятисотую ошибку. Вы связались с Николаем? Он помог локализовать баг? Или вы там просто суши едите за счет компании?
    Я посмотрел на Колю. Тот сидел рядом, закрыв глаза. Медицинская маска снова была на его лице. Он дышал ровно. В такт грохоту алюминиевых лебедей на сцене.
    — Эдуард, — сказал я, и мой голос, к моему собственному удивлению, прозвучал на редкость по-баумански. Грубо. Просто. Без всякого энерго-менеджмента и балийского политеса. — Баг локализован. Проблема в архитектуре. Систему писал Танака-сану в тысяча восемьдесят втором году. Чтобы исправить ошибку, нам нужно нарушить гармонию вселенной «ва» и переставить два поля в JSON-пакете. Но если мы это сделаем, у дедушки Танаки случится инфаркт, а у серверов IBM — экзистенциальный кризис.
    — Какой Танака-сан?! — Эдуард аж очками задвигал по носу, едва не выронив свой антистресс-мячик. — Какая гармония, Антон?! У нас в Jira дедлайн стоит! Задача горит ярко-красным цветом! Спринт закрывается через двенадцать часов! Переставьте поля в конфигурационном файле немедленно! Это же пять минут деплоя! Вы что, издеваетесь надо мной?
    И тут на экране появился Иван Васильевич. Он просто отодвинул нашего тимлида плечом, заняв весь кадр своим монументальным, директорским лицом. Шеф держал в руке бутерброд с докторской колбасой. Самый обычный бутерброд. На толстом куске белого хлеба «Марьинский». Колбаса свисала с краев, как неоткомпилированный кусок старого кода.
    — Антоша, — загремел директор из динамиков, и три японца за соседними столами в робот-кафе впервые за весь вечер синхронно вздрогнули. Даже пятиметровый робот-динозавр на сцене, кажется, на секунду замер и перестал грызть трансформера. — Ты мне тут голову не морочь своими японскими сказками. Какая там гармония? Если этот их портовый дедушка Танака не хочет принимать наши контейнеры с материнскими платами, скажи ему, что я лично прилечу следующим рейсом Аэрофлота и переставлю ему эти поля. Вместе с его кедровым столом и кисточкой для туши. Билд к утру будет? Мне логистам звонить или как?
    Я посмотрел на Колю. Тот медленно открыл глаза. Посмотрел на экран ноутбука, на Ивана Васильевича, который в этот момент как раз откусил добрую половину бутерброда. И вдруг... Николай улыбнулся. Я понял это по тому, как мелко собрались морщинки вокруг его глаз над медицинской маской. Старая, бауманская искорка. Тот самый дух ткацкого завода, который не задушишь никакими азиатскими регламентами.
    — Иван Васильевич, — тихо сказал Коля, наклоняясь к самой камере ноутбука. — Билд будет. Я напишу кастомный адаптер на стороне нашего таможенного шлюза. Сделаю обертку, которая будет на лету пересобирать структуру данных и симулировать последовательность байт тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Танака-сан даже ничего не заметит. Его вселенная останется в абсолютной гармонии.
    Шеф на экране остановился. Прожевал колбасу. Посмотрел на Колю внимательно, прищурив левый глаз.
    — Колька, ты что ль? — удивился директор. — Живой еще там, мизантроп чертов? Костюм вон надел... Ладно. Делай свою обертку. Но чтобы контейнеры поплыли к утру. Тамара Ивановна, запиши там Николаю премию. В рублях. На его старую карту Сбербанка. Пусть съездит куда-нибудь, а то бледный как поганка.
    Экран ноутбука мгновенно погас. Синк завершился. Эдуард, судя по всему, ушел пить корвалол.
   
    Мы сидели в Колиной квартире до шести утра. Квартира Николая была точно такой же коробкой, как мой номер в отеле «Апа». Только вместо чемодана на полу стояли три самодельных сервера, которые тихо, монотонно выли в темноте своими кулерами. На стенах вместо картин висели огромные распечатки схем японских портовых терминалов, испещренные иероглифами и пометками от руки на Фортране. Пахло старым чаем, пылью и перегретым кремнием.
    Мы писали адаптер. Я сидел на полу, поджав под себя ноги, которые уже окончательно затекли и превратились в два бесполезных бревна. Коля сидел на единственном пластиковом стуле. Мы не говорили про жизнь. Не обсуждали Бали, Стаса или наши зарплаты. Мы просто стучали по клавишам. Ритмично. Синхронно. Как два старых ткацких станка на Бауманской фабрике в три смены. Пальцы помнили работу.
    В шесть пятнадцать утра Коля потянулся, хрустнул суставами пальцев и нажал Shift + Enter.
    Логи терминала порта Кавасаки побежали вверх по экрану с бешеной скоростью. Зеленые строчки кода. Белые цифры хеш-сумм. Экран мерцал, отражаясь в Колиных очках. И наконец — лаконичное, сухое сообщение: Connection established. Protocol version: 1982. Container status: LOADED.
    Коля вывел на второй монитор трансляцию с портовой веб-камеры. На экране, пробиваясь сквозь серый токийский рассвет, огромный, автоматический желтый погрузчик Komatsu аккуратно, с чисто японской вежливостью и грацией поднял наш синий контейнер с облупившейся надписью «Пром Проджект» и плавно, без единого лишнего движения опустил его в трюм гигантского сухогруза. Без всплесков. Без паники. В полной, абсолютной гармонии с Фортраном сорокачетырехлетней давности.
    Система сработала. Система приняла наш бауманский костыль. Дедушка Танака мог спать спокойно — его «ва» никто не нарушил.
    Я уезжал в аэропорт Ханеда в густом, молочном тумане. Токио просыпался. Снова текли по узким улицам Синдзюку тысячи одинаковых сарарименов в черных костюмах с прозрачными зонтиками. Коля провожал меня до платформы поезда. Он снова был в маске, застегнут на все пуговицы, с узким кожаным портфелем в руке. Обычная функция в гигантском, работающем без сбоев японском коде.
    — Спасибо, Антон, — сказал он, когда поезд-пуля с тихим шипением открыл свои круглые, герметичные двери, похожие на шлюз космической станции. — Рад был повидаться. Привет там... Бауманской. Чебуречной на углу передай персональный привет. Если она еще жива.
    — Возвращался бы ты, Коль, — сказал я, ступая на безупречно чистый, серый линолеум вагона. — Ну ее, эту твою сингулярность и кодокуши. У нас на ткацком хоть и грязно, зато люди живые. Ругаются. Ошибаются. Поля в JSON путают. Зато маски не носят внутри головы.
    Николай ничего не ответил. Он просто медленно поклонился мне. На тридцать градусов. «Я тебя услышал, Антон».
    Двери закрылись. Поезд тронулся. Беззвучно. Мягко. Триста километров в час. За окном снова замелькали серые провода, бетонные столбы и бесконечные, одинаковые домики токийских пригородов, уходящие за горизонт. Я откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и почувствовал, как мой внутренний бауманский хронометр окончательно запутался в часовых зонах. Ему было уже все равно.
    Мир вокруг мог быть глянцевым и глупым, как Бали, или вежливым и мертвым, как Токио, но внутри него всегда оставался старый, надежный Фортран, написанный каким-нибудь дедушкой Танакой. И пока этот Фортран работает, наши синие контейнеры будут плыть по океану. Маньяна, господа сараримены. Маньяна.