Обречённые

Глубоко под толщей чёрной воды, там, куда не проникал даже свет угасших звёзд, дремало нечто. Оно возникло задолго до первого камня, заложенного в основание княжеских башен, и переживёт их всех. Сотни лет чудовище лежало на илистом дне, вплетённое в водоросли, похожее на затонувший утёс, — пока запах крови, пропитавший прибрежные волны, не коснулся его спящих рецепторов. Огромное щупальце дрогнуло, словно во сне, и снова замерло в ожидании. Морской дьявол ждал своего часа.
А наверху, в ослепительном блеске полуденного солнца, вершилась людская расправа.
Огромное хищное лезвие взметнулось к самому небу. Широкая полоса закаленной, отточенной до предела стали сверкнула в полуденном солнце. Она мгновенно раскроила шею еретика. Короткий, влажный хруст разорванной ткани сменился фонтаном алых брызг, струящихся из перерезанных артерий.
Толпа одобрительно взревела. Страшный палач склонился, вытирая свой инструмент о грязное рубище казненного.
На его молодом лице не дрогнул ни один мускул. Отсеченная волосатая голова качнулась в воздухе и упала на солому у основания эшафота. На лице наместника застыл испуганный взор.
Суровый палач вытащил из-за пояса ветхий багор, подцепил осиротевшее тело, отволок к противоположной стороне помоста. Сбросив останки в специальную яму, источающую резкий трупный запах, захлопнул деревянный люк.
Последняя казнь завершилась насаживанием трофея на пику. Он проследовал в сырой подвал, прилегающий к мосткам плахи.
— Не мучился, бедолага, — подумал наш герой, безмолвно принимая увесистый мешочек золотых. Плата за добрый труд всегда находила своего специалиста.
Сидя в копоти мрачной каморки, мужчина вспоминал голодное детство. Он думал о случае, когда ему, отроку-бродяге, позволили пробиться в ученики к мастеру заплечных дел. Сначала производилась бесконечная чистка инструментов, отдававшая едким запахом железа. Затем — заточка на специальном камне. Наконец, первое расчленение. Отвратительное зрелище, удушающий смрад. Обязанности стискивали неокрепшую душу до тошноты, но жажда пищи всегда оказывалась сильнее. Проклятая профессия не оставляла повода для общения, потребность в котором так сильно одолевала пытливого новобранца. Каста отверженных — теперь это его судьба.
Пролетали годы. Однажды, таща за собой тюк, оставлявший на земле кровавый след от вонючих внутренностей, Навах замер. Дочь лекаря, отцу которой предназначалась эта жуткая ноша, увидела его. Их взгляды столкнулись. Впервые за свою еще недолгую тяжкую жизнь ученик палача ощутил чувство, идущее вразрез с мрачным уделом. Но целитель никогда бы не отдал своё дитя за презренного мечника. Традиции и проклятие изгнанника преследовали бы юную красавицу до самого конца.
Вопреки негласным запретам, их тайные встречи вскоре расцвели глубокими чувствами и мечтами, способными перевернуть судьбу.
— Я обязательно буду твоей, — шептала Рена суженому, её взгляд был заворожен, как в первый раз, когда она ласкала его.
— Мы уйдём отсюда и обретем счастье. Забудем всё, что нас связывает. Дай срок, — отвечал он при новой встрече.
Через несколько дней рубака принял решение: уничтожить поселение, стереть его с лица земли. Никто, кроме Рены, никогда не проявлял к нему доброты. Они решили бежать, оставив позади лишь пепел и забвение.
Густая, непроглядная ночь окутала округу, поглотив в своей тьме крыши домов, шпили соборов и башни дворца. Навах, словно тень, выбрался из полуподвальной каморки и крадучись направился к тайнику. Уханью совы вторил ветер, трепавший серый капюшон отступника. Из ямы для складирования убиенных выползли чумные псы, взращенные на отходах ремесла. Их глаза горели злобой и жаждой человеческой крови.
Пробегая по спящему зажиточному кварталу, Навах выхватил у городничего факел и швырнул его в распахнутое окно. За его спиной уже разгоралась стена огня, начавшаяся с площади, где так часто пытали и мучили заподозренных инквизиторами соплеменников. Вся улица оказалась в плену жаркого пламени. Кожа лопалась волдырями, волосы тлели, обугленные тела темнели и съёживались. Глазницы пустели, крики медленно затихали. С окрестных улиц сбегались на помощь ошарашенные соседи, но свирепые хищники дружно вцепились им в шеи, жадно отрывая куски одеревеневших от страха тел. Отступник распахнул дверь лекарского жилища и схватил девушку.
Он втолкнул её в погреб стоящего неподалёку сарая и полез следом. Вырытый долгими бессонными ночами лаз вел к реке. Одновременно с погружением в прохладный коридор сработала первая ловушка. Красной змеей лента потянулась к одному из схронов, грянул взрыв. Это были уворованные склянки с диким огнём, заботливо уложенные умельцем в углубления между бараками.
Последней каплей стал берестяной кокон, наполненный злыми лесными пчёлами. Сосуд лопнул о землю, когда мокрая страховочная верёвка ослабла. Пожар унёс не всех. Облепленные выжившие падали, покрываясь клочьями насекомых-убийц, которые не унимались даже после потери сознания.
Хаос и бесчинство царили вокруг. Спасаясь от напастей, люди лезли друг через друга, толкая ближних в адский котёл. А Рена и возлюбленный мститель в тот час уже садились в рыбацкую лодку, направляясь к торговому кораблю, стоявшему в близлежащей бухте.
Отчалив, они приближались к баркасу. Вода вокруг была неестественно спокойной — ни ряби, ни плеска рыб, ни отражения луны. Море  замерло, оно затаило дыхание перед броском. Навах первым почуял неладное: слишком легко шли вёсла, слишком быстро темнела вода под днищем.
А затем снизу раздался глухой, утробный треск, от которого задрожали уключины. Лодку резко дернуло вбок, и Рена вскрикнула, вцепившись в борта. Из чёрной глубины взметнулась туша — склизкая, серая, покрытая наростами, словно многовековой коралловый риф. Огромное щупальце, толщиной с древесный ствол, обвило корму и сжало её с такой силой, что доски захрустели, как сухие кости.
— Держись! — крикнул Навах, выхватывая нож.
Он рубанул по скользкой плоти. Лезвие вошло в неё, будто в гнилое дерево, оставив глубокую, сочащуюся чёрной слизью рану. Тварь взревела — звук был похож на скрежет подводных скал, — и второе щупальце взметнулось из воды, сбив мужчину с ног. Он ударился спиной о скамью, выронил оружие, но тут же вскочил, хватая весло, словно дубину.
Рена, обезумев от ужаса, шарила руками по дну лодки, нащупала обломок доски и с диким криком вонзила его в извивающуюся плоть. Борьба захватила и не отпускала. Ещё одно щупальце, третье, вырвалось из глубины и обвило ногу Наваха, сжимая её так, что хрустнула берцовая кость. Он заорал от боли, но не перестал бить — бил веслом по безглазой, пульсирующей голове, что медленно поднималась из воды, раскрывая пасть, полную рядов острых, зазубренных игл.
— Не сдавайся! — крикнула Рена, кидаясь к нему, но в тот же миг лодку накрыло. Скользкая масса обрушилась сверху, придавив их к днищу. Вода хлынула через борт — ледяная, солёная, пахнущая железом и гибелью.
Навах, собрав последние силы, рванулся, пытаясь освободить руку, чтобы достать нож, но щупальца оплели его по грудь, сдавливая ребра. Он видел, как Рену утягивает вниз, в эту разверстую, жадную тьму, как её светлые волосы мелькают среди чёрных колец чудовища. Он силился крикнуть её имя, но в лёгкие уже хлынула вода. Холодная, безжалостная. Она заполнила всё — и последнее, что он видел, были руки Рены, тянущиеся к нему сквозь мутную пелену, и её губы, беззвучно шепчут его имя.
Морской дьявол сомкнул свои объятия, утягивая молодых на дно. Там, в глубокой, непроглядной мгле, среди камней и кораллов, он сложил их тела рядом — словно в последнем, жутком объятии, соединив навеки. Волны над ними сомкнулись, успокоились, и лишь редкие пузырьки воздуха поднялись к поверхности, лопнув на тихой глади бесследно.
Так незаметно пропало одно средневековое княжество, существовавшее во времена засилья Святой инквизиции. А на дне бухты, рядом с обломками рыбацкой лодки, до сих пор белеют две маленькие косточки, сплетенные в вечном танце, который не суждено прервать даже смерти.