Изгнанные и непрощенные

В.А. САВЕЛЬЕВ




ИЗГНАННЫЕ, НО НЕПРОЩЕННЫЕ



































КУРТАМЫШ - 2026



 Савельев  Виктор Андреевич  (Лобановский)
Выгнанные, но непрощенные / Куртамыш: ИП Власенко Н.И., 2026. – 255 с.

Философия и пролетариат. Они  друг для  друга и не сват, и не брат. Философия устремилась в облака, где  бушует словесная эквилибристика, непонятная для простого мужика. А пролетарий -  полуграмотный работяга, которому слабый ум богом  дан. Но он  в другом силен, рассудком не обделен. Выгоду быстро почувствовал он. Свою преданность предстоит    вождям  доказать и  революции служить. Все слои общества нужно   уничтожить, а там видно будет, что делать и как жить.



ISBN 978-5-98271-303-2

Публикация из серии «Современники и классики»



















Савельев В.А. 2025 г.
ИП Власенко Н.И.
Оформление, 2026 г.






РОДИНА, ТЫ ВСЕГДА МИЛА

Разная у людей судьба:
одного романтика  позвала,
человек от  жира бесится.
                А другого, несуразного, за
                горло взяла, и нет
  другого выхода.
=
На свете много судеб разных, божественных, светских, величавых,  обычных,  каждый по своим законам жизнь исполняет и часто  великого не желает. И только избранные, богом помеченные, рвутся в облака, где по молодости чудится жизнь беззаботная и манна небесная. Но все блага воздаются только за счет человеческого  труда - основная жизненная основа.
Новый век-людоед начался, он многими фанатиками предсказывался, но на сей факт никто  внимания  не обратил, да и  прошлый век не слишком тишайшим был. Все так же гремела война, но не такой  ожесточенной была она. А человеку свойственно впереди опасности преуменьшать и  лучшие времена себе нагадывать. А почему бы и нет, когда я   человек  в рассвете сил и господь меня на благие  дела благословил. Отец мне все блага предоставил, и я его надежд  не обманул. Умный,  в общении порой склонный к юмору, часто  дерзкий, насмешливый, едкий, и крутой:  весь мир лежит  передо мной. Заканчиваются мои школьные дела. А как жизненные пути пойдут? Порой охватывает тревога.
Юбилейный год с размахом отпраздновали, новое столетие жить начали,  так пожелаем ему радости, а не печали. Ах, какие изумительные  предстоят  годы, новое столетие и  заканчивается гимназия. Мы много лет в   четырехэтажном особняке учились и, почти как в   мужском монастыре, в нем томились. Да и на улице на перемене несвободно  гуляли с балкона, с  третьего этажа за нами порой  подсматривали. Закончились школьные бдения, и у учителя не хватит уже наглости и терпения меня во фрунт поставить и,  как несмышленыша, отругать. Отошла учительская благодать.
Аттестаты об окончании  получены,  поздравления и назидания высказаны, и вот уже свободная толпа, неуемная  полудетская среда со второго этажа с диким гомоном летит и аларчиских курсисток пугает, на первом этаже их во все стороны разгоняет. Выскочили из гимназии на улицу,  остановились и своему положению удивились. Ведь все школьные годы их за руку водили, а теперь свободными на улицу выгнали.
- Братцы, -  чей-то рокот пробубнил, не очень он еще уместным был, -  надо на прощание на наш знаменитый Аларчинский мост сходить, почтение ему уважить. А то поговаривают, что деревянную часть его снесут, железной долговечной заменят.
- Жаль, -  писклявый голос прозвучал, -  всю красоту уберут и что-нибудь тоскливое добавят.
И они, осознав, что детство закончилось вдруг, сразу повзрослели и с растревоженными мыслями на мост прощаться пошли. Левушка, как в школе назывался, с друзьями распрощался и домой поскакал, для него радостный период настал. На Екатерининском канале  красуется дом,  в нем почти все его детство прошло. Он каждый раз ворчал, что наверх высоко подниматься надо, а после веселой беготни, как ни  крути, а лень наверх ползти. А здесь на радостях вверх и не заметил, как проскакал, в двери влетел и сразу объятия сестры попал. Она  крутилась около него и громко тарахтела:
- Братец мой милый, ты совсем уже взрослым стал, мы ссориться больше не будем, мирный период пришел.
На шум в комнату дверь открылась, моложавый, стройный мужик выглянул, все внимательно осмотрел и подошел. Руку протянул и сказал:
- Что ты получил? Покажи?
Сын с поклоном аттестат об окончании гимназии подал. Отец его взял, внимательно прочитал и с удовлетворением сказал:
- Успехи отличные, сие я от тебя и ожидал. Мои надежды ты оправдал.
Он сына обнял и вокруг себя закружил.
Вырвавшись от отцовских объятий, он к  матери поспешил и на ходу  почти кричал:
- Мама, я  от голода почти одичал. Накорми меня, своего одичавшего сына.
Она подошла, его обняла, с окончанием  гимназии  поздравила и всех в зал угощать повела.
Напились, наелись, повеселели и разговор  о прошлом прекрасном и будущем сумеречном повели.
- Скажи мне, сын мой, – Платон Константинович речь  повел, -  в какое учебное заведение ты решил  поступить и какую профессию получить?
- Папа, ты же знаешь, что я давно мечтал в Петербургском историко-филологическом институте  учиться и за последний год я ни чуточку не изменился. – Платон Константинович засмеялся.
- Имей в виду, это учебное  учреждение закрытого типа, как солдатская казарма, с полным государственным содержанием и периодическим над личностью глумлением.
- Папа, так это же хорошо, за учение в гимназии пришлось деньги платить, а здесь подфартило, можно на образовании сэкономить.
 - Преждевременно не радуйся, как бы впоследствии не пришлось огорчиться. Ведь придется шесть лет в глухой деревне отработать, крестьянских детишек в школе учить.
- Так до окончания института нужно дожить и только потом о работе размышлять. – Платон Константинович встал.
- Прошу прощения, но мой час настал. Мне в Мариинку уезжать пора, увы, служебные дела.
- Платон, ты также поздно вечером вернешься, как вчера?
- Нет, сегодня в спектакле у меня небольшая партия. Я ее отыграю и сразу домой приеду, ни на что не посмотрю. Не каждый день сын гимназию заканчивает. Увы, всему свой черед.
Отец на сей раз действительно быстро из Мариинского театра пришел, всего один танец сплясал и домой прибежал. И дома допоздна свет горел, православный народ праздник отмечал.
Отдохнув от поздравлений, напутствий, пожеланий, Лев документы все собрал и в институт поехал. На берегу Невы когда-то холерная больница стояла, он она царю надоела, и он на ее месте построил дворец, но Петр Второй не такой, как его предшественник, молодец. Рано божий свет покинул и дворец  оставил. А что с ним делать? Не в холерную же бучу назад вернуть, и решили кадетский корпус и  военное училище в нем разместить,  за одним  постановили историко-филологический институт создать и всех вместе в заключении держать.
К зданию  подъехал, свое будущее жилище взглядом окинул. А оно  из трех отрезков скреплено. Среднее  - трехэтажное, два по бокам – двухэтажные  строения. Как он узнал, слева военные живут, свои жесткие законы имеют, а справа – гражданские такую же затворническую жизнь ведут. Он быстро канцелярию отыскал. Аттестат, заявление на прием отдал и вскоре ответ получил: «Вы приняты на первый курс Петербургского историко-филологического института,  с первого сентября начнутся занятия». Закончились все бумажные дела, и жизнь плавно  потекла.
Прошло несколько дней, и глава семейства с радостным  видом из театра приехал и радужную весть сообщил:
- Я сегодня на весь летний период отпуск  получил. Покупаем билеты, собираемся и на Черное море отдыхать.
- Ура! - раздались повзрослевшие детские голоса, - наконец то у папы прошла трудовая  полоса. Да здравствует свободная пора.
Солнце ласковое, вода теплая, много фруктов, жизнь вольготная. Но все прекрасное быстро заканчивается, пора домой  возвращаться. С вещами  разобрались и в разные стороны разбежались: Платон Константинович на службу в театр отправился, дочка Тамара в балетную школу  поскакала, она по стопам отца пошла, а Лев-то пригорюнился. С вольного простора сразу в монастырь попасть. Боже, какая страсть. Что выбрал, то выбрал, назад пути нет. Тяжким будет мне белый свет.
Приехал в институт, все глазами обшарил, студенческую толпу не приметил и тревожно подумал: «Я что, не в тот день приехал или опоздал?»  Тут голос раздался:
- Кто очередной прибыл и нам великую честь оказал?
- Лев Платонович Красиков желает в институте учиться и не будет лениться.
- Тогда за мной шагай и к новому  порядку привыкай. Сейчас в каптерку пойдем, новую одежку тебе подберем.
Во все новое новичка одел и на второй этаж в жилые  комнаты  повел. Одну из них открыл и сказал:
- Заходи, свободную койку себе бери, - и, засмеявшись, добавил, – народ совсем обленился и задарма не желает учиться. Вы на сей раз в этой просторной комнате почти всем курсом собрались, считай, ребятишки без учителей остались.
Он на притихших пацанов строго посмотрел и с грозным видом ушел. Осмотревшись, Лева произнес:
- Пацаны, да вы уже здесь обжились?
- Нет, мы только недавно сюда прибыли и познакомиться не успели.
- Ну коль сказали, что из нас целый курс сформировали, тогда давайте знакомиться. Нам здесь долго жить придется. Меня зовут Лева. А вас?
И в ответ прозвучало: Степан, Иван, Богдан.
Познакомились, и Лева стал свои вещи в тумбочку выкладывать, по порядку расставлять. Степан к окну подошел и с сумрачным  видом  на Неву смотрел. Лева заметил и спросил:
- А ты, брат, чего загрустил? Аль домочадцев вспомнил?
- Я с детства мореходом хотел стать, да отец не позволил. Сюда меня решил  загнать.
- А в чем причина такого деяния?
- Простая, он утверждает, что у меня голова еще глупая. Я на все провокации с легкостью  попадаю, хотя конечный результат всегда знаю. И здесь, в казарме он решил от всех бед меня огородить и хоть четыре года спокойно  пожить.
- Так от судьбы не укрыться, чему быть, тому не миновать.
- Ребята, не надо паниковать, отсюда мы всегда успеем сбежать. Только вот куда? Но в  конечном  итоге профессия у нас благородная.
- Мужики, для нас  сейчас самое главное, чтобы ужином накормили и про наше существование не забыли. А все остальное завтра утрясется и карцером для нас не обернется.
Ужином действительно накормили и сразу назидание дали. Вечером в комнату молодой мужик зашел, поздоровался  и сказал:
- Я ваш наставник, Егор Семенович, прошу любить и жаловать. Только тогда мы сможем с вами в спокойствии жить.
- Но мы местных порядков еще  не знаем. Так как нам быть?
Раздались ребячьи голоса:
- Всему свое время, господа. У нас такой распорядок  дня: подъем в семь часов утра, затем  молитва, уборка помещения и завтрак.
- А когда занятия?
- А как наедитесь, так  в аудиторию отправитесь. Четыре лекции до обеда и две – после обеда. Прохлаждаться  некогда. К вечеру чай, ужин и личные занятия и в  11 часов отбой.
- А когда можно сходить домой? -  Иван жалобно проговорил.
- Бог ты мой. Уже домой захотел. Ну ты и пострел. После обеда, только иногда, могут вольную дать. Родителей твоих пожалеть. В воскресные дни, после обедни можете смело гулять, никто вас за это не станет упрекать.
- А какие занятия в скором времени нам предстоят?  - Лева спросил.
- Что, на расписание никто не посмотрел? Как всегда, первым стоит закон божий, он у нас самый  главный, без него – никуда, хотя и  с ним порой жизнь тяжкая.
- А кто лекции нам будет читать и по затылку долбить? - Ехидно Степан спросил. Наставник на него строго взглянул.
- Священник Иоан Егоров к нам ненадолго заглянул, и декан Сергей Федорович Платонов к нам его заманил. Говорят, восходящая звезда.
- А кто он такой и откуда прибыл сюда? – раздались голоса.
- Иван Федорович Егоров закончил Рижскую духовную семинарию, затем поступил в Петербургскую духовную академию и окончил академический курс со степенью кандидата богословия. По разговорам, имеет дружеские отношения с Обществом распространения религиозно- нравственного просвещения. Как видите, личность неординарная и порой священнослужителями гонимая.
- Интересно, что может поп против попа сказать? Ведь ворон ворону не может глаз выклевать.
- Юноша, ты слишком резок в своих суждениях. Уже поздно, ложитесь спать. Встретимся и поговорим на следующих бдениях.
Он повернулся и ушел, ребят одних оставил. Они долго не могли уснуть. Уж очень тяжким им представился дельнейший путь.
Утром молодые студенты-затворники перекусили и  на занятия ушли. А  разница-то небольшая, что в огромной аудитории, что в жилой комнате, почти неизменная мизерная студенческая толпа. Первым, как и было предписано, со страстной речью к студентам обратился священнослужитель Иоан, что бог превыше всего и он нам в назидание дан. Но слушатели к его излияниям  равнодушными остались и даже не прослезились, а за ним и  другие преподаватели потянулись, и к вечеру студенты заволновались. Трудно такой объем информации усвоить, переварить, да и со всех сторон намекают, что пора бы и поумнеть.
Занятия закончились, в комнату  побрели, усталые, как волжские бурлаки, как будто они целый день по воде  баржу тащили и чуть богу душу не отдали. Отдохнув, первый учебный день анализировать начали. Степан решительно заявил:
- Меня богослов нисколько не  вразумил. Обычная трепология, которая и в церкви, и в гимназии проповедуется.
- Не согласен. – Лева возразил, -  у него много интересных идей, хорошо говорит, умный мужик и не бандит.
- Да я сразу приметил, что ты наместник бога  на земле, а мне тошно жить в этой дремучей тоске. Мне революция по душе.
- Революция горя и крови полна, зачем нам она? Лучше в спокойствии поживем и душу от скверны очистим.
- Перестаньте спорить,– их диалог Богдан прервал, -  меня своей лекцией философ Александр Иванович очаровал, так доходчиво все изложил, и я после его лекции даже Канта воспринимать начал.
Оно еще долго косточки преподавателям перемывали, но своего наставника стороной обходили, ссориться с ним они особого желания не имели.
Время бежит быстро, это всем известно, а человек ко всему: и плохому и хорошему - привыкает и на свою судьбу уже не ворчит. Так и молодые люди, хоть и в заточение попали, но постепенно духом воспряли. А куда деваться? Коль пришли в институт, то надо учиться. Немного обидно, что другие студенты вольными ходят, порой дерзкие общества создают, за что наказание от полиции имеют. А тут за мелочевку, как игра в карты, могут на двое суток в карцер посадить и до окончания института об этом не  забыть.
Неделю  отучились, а кажется целую вечность здесь околачивались и с  легким сердцем домой помчались. После полудня Лева степенной походкой в квартиру вошел и оглушительным возгласом сестры был встречен. Домочадцы окружили и с восторгом на него смотрели. Ведь он уже студент, почти взрослым стал, правда, еще не очень поумнел. Анна Иосифовна сына обняла и в зал за стол увела, внимательно рассматривала и вопрошала:
- Как кормят? Еды хватает? Голодным не держат?
- Мама, не волнуйся, за нами строго следят. Вкусно кормят и не обижают.
И между едой потекли разговоры. У каждого свои  вопросы.
- Расскажи мне, сын, какие лекции вам читают? И кто занятия ведет?
- Самое интересное, папа, что профессоров чуть поменьше студентов. Вот такой в этом году набор, всем реалиям  наперекор. В прошлые годы при  зачислении на одно место до десятка претендентов приходилось, а на сей раз невразумительно, что случилось, непонятно, куда народ делся? Улица молодежи полна.
- Все просто, нет желания в деревне работать и детишек уму-разуму учить.
- По философии хорошо лекции читает Введенский Александр Иванович, его даже наш Иван хорошо воспринимает, хотя он философию не очень уважает. Фаддей Францевич Зеленский греческую словесность читает и тоже своей эрудицией блистает.  - Тут Тамара разговор повела:
- А как твои новые друзья? Они подходящая для тебя компания.?
- Сестренка моя, а куда деваться? Приходится недостатки друг друга терпеть и бузу не поднимать. Как везде и всегда, каждый со своим норовом и характером. Степан - по духу бунтарь, революционер, мне он  не в пример; Иван – парень бравый, красивый, кучерявый. Характер дерзкий, но умишко средний, все нахрапом берет, знать, далеко пойдет. А Богдан непонятно, что за человек, тихоня. Жаль, если таким останется навек.


- Тебя что, клюнул петух?
- Нет, меня ударил какой-то олух.
- А как все  произошло?  И чем нападение вызвано?
- Вы же знаете, что у меня красивый носовой платок,  и он мне дорог. Я им очки протираю и в чистоте  держу. Перед вечером я  из секции вышел, снял с себя очки, платок вынул и стекла протереть решил. И тут  ко мне вор подошёл. ему платок понравился,  и он приказал:
- Дай ка мне его сюда. У меня в нем есть нужда. – Я ответил:
- С какой стати я должен тебе платок отдать? Тогда нечем мне будет очки  протирать.
- Вор  в лицо меня ударил и платок отобрал. Но я близорукий, лицо его рассмотреть не сумел. Тогда я вплотную к нему подошел, он растерялся, вернул мне платок и  прочь убежал. Так я платок себе вернул, но зато удар кулаком по носу  получил.
От такого разговора Лева помрачнел. Человеческое хамство он переносить не умел.
В лагере, как на выставке безумия, мелькали  порой все виды искусства. И однажды Пунин сказал:
- Я еще не все достопримечательности тебе показал. В нашем лагере профессиональный художник свои картины  малюет, но за Сурикова его никто не чтит.
- Странно, а чем он большевикам не угодил? Может, маршала вверх ногами нарисовал.
- А черт его знает, кто судьбой вертит и гадости  строит.
Художник,  невысокий мужик с рыжеватой бородкой нас почти не замечал и свои произведения на показ не выставил. И мы, помявшись, покорно от него ушил, чем Пунина немного разозлили.
В любом деле и в каждом теле отдушина  нужна. Не избегает такого порядка и  лагерная суета. Врач-дантист в общежитии врачей чаепитие устроил и знаменитостей пригласил, в их число и Лев Платонович попал, и он Анатолия  попросил:
- Ты проводи меня туда, тяжка по ухабам мне дорога.
- С удовольствием эту миссию исполню.
Николай Петрович про свои недружеские высказывания в отношении Красикова  уже забыл. Он на них и внимания не обратил и, как хозяин положения, спросил:
- Профессор какой крепости чай любит?
- Без ограничения, такая уж у меня привычка.
Среди  собравшихся Лева чувствовал себя не  вполне уютно, вскоре ему чаепитие надоело, и он попросил Анатолия в палату его увести, подальше от врачебной суеты.
Лето в полном разгаре, кругом летает дополна всякой твари. Отбиваясь  от комаров, Гавронский к скамеечке подходит и величаво говорит:
- Друзья, поздравьте меня, срок заключения заканчивается, и я свободная птица.
- И куда теперь тебя занесет судьба? - послышался вопрос Анатолия.
- В Одессу поеду и родственников  повстречаю. Боже, как давно я об этом мечтаю.
- Николай Николаевич, не забудь мне посылку с лимонами послать, тогда  буду знать, что  ты в полном здравии живешь и ни о чем не тужишь.
-  Обязательно я твою просьбу исполню и посылку с гостинцами тебе вышлю.
Он уехал, две недели мы с тревогой его ожидали, не вернут ли его  обратно еще один срок досиживать. Здесь всего можно ожидать. Но судьба Гавронского  другой была. В лагерь его не возвратили, но и посылку  от него не получили, и всем миром приговорили:
- Вырвался человек на свободу и обо всем забыл: и про посылку, и про бывшую тревогу.
Но оказывается,  зря  так на него говорили. Вскоре тяжкое известие получили, что Гавронскии домой  приехал, двадцатипятилетний срок заключения отмотал, но вскоре заболел и богу душу отдал, на что Пунин   с унынием сказал:
- Я так и знал, что не придется ему долго жить, слишком уж тяжек его был жизненный путь.
Пришла зима, снегом все завалила. Он толстым слоем на крышах лежал, высокие сугробы громоздил. Красиков второй год уже здесь жил, но окрестности лагеря так и не осмотрел. Тут случай удачный подвалил. Профессор философии, который библиотекой заведовал, к себе его в гости пригласил. Пришлось Анатолия просить в культурно- воспитательную часть его сопроводить. Она оказалась попросту как крытый  сарай, такое чудо лагерного зодчества, но ты  майора Бондыря за такое убожество не ругай. Чем богаты, тем и рады. Профессор-библиотекарь встретил гостей ласково, держался благовоспитанно, пару слов  о себе сказал:
- Вы знаете, я люблю петь романсы, а не пролетарские песни.
- Тогда будьте любезны, напойте мне: Я встретил вас и  все былое.
-  С удовольствием. – И тут же раздался приятный  баритон.
Закончив петь, он со своей библиотекой познакомил и кое-что почитать предложил. Лева посмотрел и  сказал:
- Сталинские агитки, идеологические брошюры меня не интересуют, а дельного вы мне не сможете предложить. Об этом не стоит и говорить.
- Имейте в виду, мы периодически устраиваем  концерты, правда у нас отсутствуют знаменитые певцы. Но много любителей, которые хорошо читают стихи. К нам в гости заходите и удовольствие получите.
К обстановке полустационара Лева хоть и с трудом, но приспособился  и особо не отчаивался. Работал над рукописью «Об апогее», добре и зле. Когда Пунин или Анатолий приходили он им свои сонеты читал, чем их развлекал. И на сей раз дружная компания собралась, мороза не побоялась и попросила:
- Лев Платонович, в твоих стихах  могучая сила. Из  последних сонетов нам что-нибудь  прочитай, нашу скуку и грусть развей.
- В просьбе я вам не  могу отказать. Придется ваш наказ исполнить.
- Могу ли я во тьме кромешной быть и полной жизнью не жить? В бездействии костенея от неподвижного бытия, себя теряю, растворяюсь в ней я. И сладостны мгновения забытья. Порой во  тьме мне зрится свет яснее. Но где тогда: во тьме или во сне я? Но меркнет свет во мгле жития-бытия. Вот такие мои последние слова.
Пунин помолчал, от удивления головой  покачал и решительно сказал:
- На пустой желудок это  трудно уразуметь. Друзья, я пошел в ресторан ужинать.
Пунин ушел, а Лева с расспросами к Анатолию  подвалил.
- Ты расскажи мне? В чем суть, за недопонимание не обессудь.
В хранилище для посылок уголок выделили  и кухоньку организовали, даже с уютом обставили: квадратные  столики, табуретки, цветные занавески.
- Ну и что, так в чем здесь новости?
- А в том, что повара готовят еду из продуктов хозяина, то есть из  посылки, которая ему пришла.
- Вон в чем дело. Тогда туда не прибежит бесчисленная толпа. И ресторан, скорее всего,  только для Пунина и имущего сословия.
- Николай Николаевич  и раньше в общую столовую редко заходил, а сейчас и вообще заглядывать перестал.
- Выходит, что и в социалистическом  лагере коммунизм не предвидится, значит, нечего на него и в будущем надеяться.
Пунин про профессора не забыл и утром как бы мимоходом к нему забежал.
- Лев Платонович, я очередную посылку получил и вас в ресторан пригласить решил. К обеду ко мне собирайтесь да потеплее одевайтесь. На улице морозно, хотя безветренно и ясно.
- Спасибо за приглашение, обязательно приду, если провожатого найду.
 К обеду, потеплее одевшись, он к бараку  подошел  и в окна вглядываться начал. Анатолий его увидал и на улицу вышел.
- Если ты свободен, то проводи меня до ресторана. При моем состоянии – дальняя дорога.
- Сейчас я оденусь и к вам вернусь.
По баракам поплутали, на пустырь вышли. У кухонного домика, встречая нас, Пунин стоял и подслеповато вдаль смотрел. Мы к нему почти вплотную подошли, наконец, он нас заметил и в домик завел. А там в общем-то было людно и весело. Профессору в уютном углу столик подготовили и на табуретку усадили. Пунин, как радушный хозяин,   в приподнятом настроении был и по пустякам болтал:
- Черный кофе приятно пить только иногда, а чай – всегда, такая моя философия. Вкус чая  немногие понимают, хотя постоянно его употребляют. Кто чай пьет с желтинкой,  тот в нем ничего не смыслит. Кто пьет с краснинкой,  тот кое в чем разбирается. А действительные знатоки пьют чай только с чернинкой, таков вердикт мой.
Красиков слушал и соглашался, пил кофе, чем и наслаждался. В разговоры особо не встревал, хотя он знал, что ресторанный прием ради него устроен. Но излишняя суета его томила.
 Чаепитие закончилось, и Анатолий Леву в  полустационар отвел. От такого хождения он  очень устал.
Декабрь наступил, и день в смуглой тьме почил. Сильнейшие морозы нагрянули, и они силы профессораподточили, гулять он не ходил, в основном лежал. Видя его бедственное положение, Анатолий с врачом Алексеевым разговор завел.
- По моему мнению, Красикову нужно действенное лечение. Иначе он до весны  не додюжит, скоропостижно умрет.
- Я вижу, что состояние его скверное и ему требуется стационарное лечение.
 И перед Новым годом его на стационар увезли и лечить начали. Но Шимкунаса здесь уже не было, и Леве от этого грустно стало. Николай Петрович всем распоряжаться стал и часто заходить в палату к Леве запретил.
- Посещение посторонним я могу разрешить один раз в неделю и нарушать порядок не позволю.
Философские бдения прекратились, чем друзья  Левы опечалились.
Периодически Анатолий или Пунин  приходили его  проведывали. Иногда он сам на улицу выходил, но недолго там был. Единственное занятие, которое у него оставалось, так это стихи писать, но их уже некому было читать. Полярная ночь  быстро прошла, весна наступила. Анатолий по привычке к Льву Платоновичу пришел, но тот  на сей раз  лежа его встретил. Он сильно за зиму ослабел. Встретил гостя, поздоровался и неспешно рассуждал:
- Человек от своего рождения к Богу растет, как из семени и крошечного побега огромное дерево вырастает. В течение всей своей  жизни  человек личностью становится, и чем больше к ней приближается, тем полнее божественностью облагораживается. Каждое дело человека как песнь, к небу возносимая. Человек своей жизнью произносит свое  аллилуйя, но оно  у каждого свое.
Закончил, помолчал и вдруг сказал:
- С завтрашнего дня вам не нужно будет  ко мне приходить.
- Почему? Мне не трудно такое делать.
- Завтра меня отсюда в  центральную больницу увезут  и опытным врачам   покажут, необходимые лекарственнее препараты  назначат.
Собираясь уходить, Анатолий профессора обнял и проговорил:
- Я уверен,  что  мы еще обязательно увидимся
- Я тоже, будем на лучшее надеяться.
Солнечный морозный день, кто на работу идет, кто гулять, кому не лень. У ворота  вахты люди  для отправки в центральную больницу  собрались, тихо переговаривались. Путь до центральной больницы недалек, километра два, но они не под силу больному человеку. Для него саночки нашли, на них его посадили, в одеяла завернули, и он, обхватив руками колени, в путь двинулся. Анатолий поинтересовался:
- Правда ли что Красикову в центральной больнице будет лучше?
- Обычная брехня, все его считают за погибающего человека. Но смертность на санчасть не хочется брать, вот и решили его в центральную больницу переправить.
А Лева в центральную больницу в неудачное время попал. В одночасье друзей лишился и в бандитской переделке оказался. Группу воров-рецидивистов в центральную больницу для медицинского обследования привезли, и они сразу свои порядки здесь установили. Благо дело, что они недолго здесь были.
Лева в больнице новые знакомства заводит, хотя сам с трудом ходит. Его по-прежнему литовский врач выручает. Его, оказывается, в центральную больницу перевели и Льва Платоновича лечить назначили. Хотя и не родня, но родственная литовская душа.
Пунин  и Анатолий тяжкую думу  гадают, как Льву Платоновичу  помочь, и выхода не находят.
- Чтобы поближе к  профессору быть, я могу такую дерзость свершить. Мне неоднократно предлагали на ноге операцию сделать и покалеченную ногу  восстановить.
- Но тогда ты инвалидности лишишься, - Пунин сомнения высказывал, -  и на шахты Инты отправишься.
- Согласен, но резон  том, что я могу почти  полгода за Львом Платоновичем присмотреть и все его сочинения до кучи собрать. Иначе он все может  потерять.
- Вопрос сложный,  тебе самому придется решать. Профессору ты не так уж и много поможешь, а вот себя на каторжный  труд отправишь.
- Я, пожалуй, рискну и на операцию  пойду.
Прошло немного времени, и Анатолий Пунина отыскал.
- Я полдня за тобой по баракам бегал. От профессора письмо  получил, чем он меня очень удивил. Почитай и, как нам быть, решай.
Он надел  очки, сел на обрезок доски и, вглядываясь  подслеповатыми  глазами, читать начал.
- В отношении здоровья мне здесь несомненно лучше, я стал  чуточку покрепче. Доктора утверждают, что с таким туберкулезом  можно долго жить и за столетний порог перевалить. В моем бараке и палате блатные хозяйничают, воруют, даже врача терроризируют. Все время шумят, хохочут, сквернословят, бегают и больницу превратили в корчму. Вначале они и мне немало пакостей наделали,  но сейчас меня в покое оставили. Сосредоточился и, не имея больше сил  без работы лежать,   решил сонет о «Духе и теле» написать. А для чего? Сам не знаю, порой гадаю. Скорее всего, это мой отчет. До свидания. Всем привет.
- Да, тяжкие дела. Ему срочная помощь нужна.
- Тогда я на операцию иду и его поддержу.
Анатолий, приняв окончательное решение,  в амбулаторию на прием в Володе Якубичу пошел. Он выслушал его желание, взял письменное заявление и сказал:
- Здесь нужна консультация хирурга, и только тогда тебе будет предоставлена центральная больница. Но имей в виду, если нога нормально заживет, то тебя работа на угольной шахте ждет.
Николай Петрович ногу внимательно осмотрел и добро на операционное лечение дал.
Центральная больница  обширная. Туберкулезный барак обособленно стоит посреди  плоского пустыря. Все выглядело опустошенным или брошенным. На ступеньку низкого крыльца  поднялся и внутри барака очутился. Это был сарай, на жилище не похожий. Дощатой стенкой отдельная комната отгорожена. В этой комнате на кровати Красиков лежал, соседей он не имел. Услышав оклик, он приподнялся и без удивления и радости произнёс:
- А это вы? Вас ко мне прислал сам Иисус Христос.
-  Нет, меня сюда доставили, чтобы оперировать ногу. Но еще нигде не устроили. А как только освобожусь, так  к вам сразу заявлюсь.
- Приходите, если мне позволят силы, то мы возобновим наши беседы. Они мне очень дороги.
Бегая по врачам, Анатолий Шимкунаса встретил мимоходом, и тот радушно его принял.
- Очень рад вас  видеть, и Красиков вашему обществу рад будет. А как вы попали сюда? Какая приключалась беда?
- Вы же знаете, что у меня больная нога, операция нужна, и меня  в больницу доставили. А вы с какой целью сюда приехали? Что здесь путного отыскали?
- Я за Красикова  сюда приехал, подлечить его желал. Но меня в должности  патологоанатома здесь оставили. Мои врачебные  возможности урезали. Но тем не менее я часто его вижу  и скрасить нужду его могу.
- Я на днях у него был и в неплохом состоянии его  застал.
- Это не соответствует действительности, его дела плачевны.
- Что значит по сути?
- У него все органы поражены и ему остается только ждать смерти.
- А он о своем состоянии знает? И как на это реагирует?
- Естественно, догадывается, но крепится.
Очередной раз Анатолий к профессору  в гости  заглянул, в приличном состоянии его  увидал, обо всем расспросил, и  Лев Платонович его озадачил:
- Я неоднократно слыхал, что  столовой заведовать князь Святополк-Мирской стал. Только какой по родству, я не разобрал. С  Дмитрием Петровичем мы вместе работали, газету издавали, а потом  из вида друг друга потеряли. Мне бы с ним встретиться, поговорить. Как тут быть?
- Пока я свободен, попытаюсь все организовать.
И действительно, Анатолий князя отыскал и встречу подготовил. Святополк-Мирской к бараку пришел, на лавочку сел. Анатолий профессора вывел и рядом с ним посадил. Присмотревшись, Лева сказал:
- Простите любезный, но я  вас не признал, хоть я и постарел, но Дмитрия Петровича хорошо запомнил. 
- И немудрено, коль чудное наименование нам дано. Только я не Дмитрий, а родственник младший. По выражению отца, авантюрист международный, а Дмитрий - у нас поэт, филолог природный.
- Мы с Дмитрием Петровичем многие годы вместе работали, газету «Евразия» издавали. А потом наши пути- дороги разошлись, и  мы друг друга потеряли. Жив ли он или  над ним пронесся колокольный звон?
- Насколько я представляю, вы бурный  период его жизненного пути захватили и все его чудачества хорошо знали, что он в жену Сувчинского Веру Александровну был влюблен, да и Цветаеву постоянно обхаживал, Маяковского  поддерживал.
- Все это мне досконально известно. А как дальше жизнь  пошла после нашего евразийского разочарования?
- На свою беду, другого выражения я не найду, он с Максимом Горьким  подружился, его идеями увлекся. Горький его уговорил, и он в Советский Союз отбыл. А что дальше было, можно и не гадать. У всех у нас одна стать. В шпионаже заподозрили и к  восьми годам исправительно-трудовых работ приговорили. Но он через год умер и свой исправительный срок не отбыл.
- Зря он в Россию  убежал. Я ему дружеский совет давал, чтобы  во Франции сидел. Но он меня не послушал.
- На том и я попался. На честность  Советской власти понадеялся. Но былого не вернуть. Нам еще долго придется тюремную баланду хлебать.
Поговорили и разошлись, как будто и не видались. У каждого жизнь своя течет и свои деяния творит. Леве нужно в  сарай топать и свой срок отбывать, а Анатолию в операционную шагать и ногу лечить. Операция хоть и со скрипом, но удачно прошла, нога заживать начала и, набравшись сил, он на улицу вышел. Около домиков врачей походил и  Шимкаунаса встретил. Тот грустно головой покачал.
- Я тебе еще  трагическую  новость не сказал. Лев Платонович  из жизни ушел.
- Жаль, я последние дни его не захватил и боль утраты не скрасил. Он в мучениях смерть принял?
- Нет, бого пристойно, как уснул. Я листочки  с его сонетами забрал и тебе отдаю, ибо я их навряд ли  сохраню.
Анатолий их в руки взял и завещание читать начал.
- Дабы во мне  воскресла жизнь твоя, живу, расту для смерти бесконечной.  Так ты, любовный  умысел тая, подвигнулся на жертву муки вечной. Не ведал ты, принять хочу ли я  смерть твою для жизни быстротечной. Постигну ль жизнь, ленивый и беспечный. Нет ты не знал,  безмолвно кровь лия. Воскреснешь ты, найдя в  конце начало, когда умру, умершего приняв, начальство  превзойдя. Двукрат неправ, кто тщится вырвать вечной смерти жало. Мудрее ты, чем древняя змия. Небытный, ты живешь во мне, как я.
 Закончилась эпопея великого человека, радостью,  горестью бытия наполненная. А как его любимая дочка Ирина? Ведь у нее тоже роковая судьба. К концу подошла эпоха людоедства. Сталин умер, Берию расстреляли и следы жесточайшего произвола заметать начали. Уголовные дела пересматривали, и вскоре начальник Мордовского лагеря выписку из постановления Ирине принес: в отношении Ирины Львовны наказание отменить, делопроизводство прекратить и из заключения освободить. Она в Вильнюс уехала и мирную жизнь продолжила. Ее в университет на работу приняли, маломальское жилье ей дали.  Опомнившись, она жалобу на имя председателя Совета Министров подала о пересмотре дела. И ей пришел ответ, что в деянии осужденной против СССР не было злого умысла. Боже праведный, а за что она тогда в лагере сидела?
В жизни у каждого свой пароход, и он обязательно к заветной цели привезет. Вот только что мы там найдем? Уют, покой или разгром кругом. Но судьбу изменить нельзя, ибо у каждого она своя.