Привет

Море вылизывало камень, словно гигантский язык солёной тоски. Каждый вал, накатывая на бетонный парапет, на мгновение замирал белым кружевом пены, а затем с хриплым, утробным шипением откатывался назад, увлекая за собой дорожную пыль и окурки. Пожухлые листья кружились в мутной воронке, как утопленники, делая последний отчаянный пируэт. Солёная вода была равнодушна к их былой зелёной гордости, она перемалывала их в труху, одновременно смывая с парапета всякую грязь. Ещё через минуту казалось, что здесь никогда и не было ничего, кроме вечной, безжалостной стихии.

***

В небольшом северном городе, где даже летом солнце висело над крышами белесым, больным пятном, появилась новая газета. Называлась она «Привет». Кто-то подбросил главреду это название как «дерзкое и молодёжное».

Сам факт появления газеты был чудом. Её учредила одна влиятельная общественная организация, имевшая связи во властных структурах. Деньги были, но их решили не тратить — девяностые были временем, когда идея значила больше, чем рубль. Поэтому все работали бесплатно. Все, кроме Чесноковой.

Она, как главный редактор, тайно оформила себе скромную, но регулярную зарплату. Волонтёры — местные школьники и студенты — разносили «Привет» по точкам продажи или продавали сами, отдавая Чесноковой всю выручку. Она разводила руками: газета нерентабельна, она работает лишь на славу организации, на идею. Идея же самой Чесноковой была проста: молодость — это всё, а старики и классика — это тлен.

Чеснокова ненавидела традиции. Она искренне считала, что искусство творится с нуля, каждый раз заново. Пушкин? Скучный дед. Толстой? Нудный помещик. Моцарт? Скукота. Она отрицала преемственность поколений, считая это выдумкой неудачников. Ей нравилось копаться в чувствах молодёжи, лезть в их отношения, направлять их. Вокруг неё быстро образовалась бражка — юные поэты, панки, металлисты, все те, кто был обижен на мир и искал своего пророка. Чеснокова стала этим пророком.

Руководство общественной организации смотрело на всё это с печальной улыбкой и в конце концов пустило газетное дело на самотёк, фактически отдав Чесноковой полноту контроля над печатным органом.

Муж Чесноковой — пьяница и гуляка — как-то признался, что название для газеты придумал он лично — этим словом он кадрит местных девиц лёгкого поведения. Все восприняли это как шутку.

Главным автором газеты был Корытович. Он ненавидел «попсу». Под «попсой» он понимал не только Шуру и Ирину Аллегрову, а всю основную классическую литературу. «Шекспир — это попса для королей, — говорил он, манерно поправляя кудри. — Достоевский — попса для истеричек». Он писал задаром, потому что лучшей платой для него была местечковая слава. В городе его знали, побаивались и считали почти гением.

Другие члены редакции были статистами. Они не влияли на политику издания. Только один молодой парень, Коля, попытался возразить, когда в очередном номере «Привета» назвали Есенина «деревенским алкашом и примитивом». Коля написал разгромную статью, но его выдавили. «Это влияние пенсионеров, нормальные люди выходят из-под него в известном возрасте, — сказала Чеснокова, сверля его ледяным взглядом. — А ты всё ещё носишь в себе этот... вековой мусор».

У Корытовича была своя слабость — певец Зимин. Зимин играл странную, монотонную музыку, которая иногда походила на звук изрыгающейся блевотины. Он был наркоманом, лежал когда-то в психушке и писал под кайфом. В одной из его песен была фраза, которую он повторял сорок раз подряд: «Вода уходит в мокрый песок». Эта фраза, лишённая смысла, вводила чувствительного и нервного Корытовича в транс. Он считал Зимина шаманом, который способен открыть истину. Чеснокова уловила этот его восторг и решила сыграть на нём. В газете появилась серия статей о Зимине как о новом мессии, гении, пришедшем спасти поколение от «засилья мёртвых классиков».

Влияние «Привета» росло. Молодёжь, предоставленная сама себе, деградирующая в провинциальной тоске, жадно глотала эту лапшу. Корытович, пользуясь популярностью, пригласил Зимина в город. Концерт был пафосным, билеты продавались за бешеные деньги. Зимин выступал, качаясь, бормоча свои мантры. Корытович и Чеснокова подсчитали барыш. Зимин получил свою долю, уехал, напился, захлебнулся собственной блевотиной и умер.

Чеснокова видела, что «Привет» стал очень популярен. Это была её вершина. Понимая, что долго слава не продлится, она каким-то образом перерегистрировала газету на себя, а затем продала её другому издательству. Сумма была приличной. На эти деньги она купила домик на черноморском побережье и уехала, бросив мужа-пьяницу на произвол судьбы.

Люди, работавшие за идею, остались ни с чем. Корытович ненавидел классику до дрожи, но сам умел только красиво говорить. Он стал работать преподавателем русского языка и литературы. Сначала, перелистывая учебник, он чувствовал тошноту, но потом привык.

Мелькнули годы, прошли десятилетия.

Чеснокова жила в своём домике у моря. Она стремительно старела, и это было для неё ужаснее смерти! Псевдолюбовь к молодости находила всё более изощрённые формы. Она то красила свои короткие волосы в малиновый цвет, то надевала вычурную одежду. Увидев, что в моду внезапно вернулась классика, она запостила в соцсети портрет Пушкина с восторженной подписью.

Корытович создал паблик — «Привет. Наследие». Там собиралось человек двадцать: бывшие волонтёры, у которых ностальгия смешалась с горечью, читатели, которые одновременно были и авторами газеты. Писатели скучали по временам, где они были хозяевами маленьких душ. Они постили свои старые статьи, обсуждали «эпоху великих свершений», чувствуя себя в этом болотце почти богами.

Они не умели любить — ни людей, ни культуру. Они любили только то, что давало им нарциссическую подпитку. Вспоминая прошлое, они не видели ни глупости, ни жестокости. Они видели только свой «золотой век».

Чеснокова, сидя на юге, иногда открывала этот паблик, читала и смотрела в окно на море. Море было вечным. Оно существовало до Пушкина. Оно будет существовать и после неё.