Любавинские истории. Воздушный вояж Зинаиды Иванов

Пролог

Петька с ночи недоспал
Утро всё сюрприз ваял
Кукла, гелий, платье — хоп
«Тёща» по небу плывёт.

Лето в Любавино отшумело дождями и грозами, оставив после себя россыпь невероятных историй. У одних жителей эти воспоминания вызывали сладкую ностальгию, разливающуюся теплом где-то в районе солнечного сплетения. У других же — маниакальное желание кое-кому кое-чего «открутить», ибо степень личного участия в тех, уже обросших легендами, событиях у всех была разная.
И вот, наконец, наступила золотая осень, а в Любавино… в Любавино всё бы-ло как всегда! Как говорится, горбатого могила исправит, а любавинца — разве что метеоритный удар. Причём хорошо выверенный.

Наш Петька Рогов — тот самый, чья «любовь» к незабвенной тёще граничит разве что не с уголовщиной (в прошлый раз он едва не довёл её до инфаркта) — возвращался домой из районного центра на своей машине. Он по привычке ехал не спеша, глазея по сторонам и покачивая головой в такт музыке, доносившейся из динамиков. И тут его взгляд упал на яркую вещицу, одиноко лежавшую на обочине дороги.

Не будем уточнять, что это было, но предмет сей был надувной, обладал шикарными формами и подозрительно напоминал женщину. Всё это великолепие было упаковано в блестящую новёхонькую коробочку. Остаётся лишь строить догадки: то ли прежний хозяин в панике избавлялся от компрометирующих улик, то ли новые повороты судьбы сделали подобные аксессуары ненужными в его новой жизни…

Так или иначе, но сия диковинка волей судьбы попала в Петькины, как говорится, шаловливые ручки. Именно с этого эпохального момента началась новая череда уморительных историй в нашем любимом, почти уже родном Любавино! Ибо неутомимый, извилистый мозг одного из жителей этого благословенного городка невольно поспособствовал очередному проявлению всей широты русской натуры и, не побоимся этого слова, её фирменной непредсказуемости у всего остального населения. Со многими героями, дорогой наш читатель, вы уже знакомы.

Ведь человек, задумавший одно, построивший другое, а получивший третье — но с таким блеском в глазах, что это третье кажется ему верхом совершенства, — это, согласитесь, и есть наш человек! Где логика? Нету логики. Есть кураж. Есть драйв. Есть святая уверенность, что «авось само рассосётся» или, на худой конец, «кривая вывезет». А если не вывезет — стало быть, и не судьба. И в этой формуле, как ни странно, скрыта великая народная мудрость.

Ах, эта загадочная русская душа! Пока немец чертежи выверяет, а англичанин смету составляет, наш человек уже всё на коленке соберёт, да ещё и с огоньком, с фантазией и непередаваемым ароматом приключений на одно место. И ведь работает, шельма! Иной раз даже лучше, чем по чертежам.

Так вот… к чему мы это? А вот к чему.

На следующий же день, едва забрезжил рассвет, Петька, толком не продрав глаза, уже вовсю возился над своим «шедевром» для обожаемой тёщи. Всё дело в том, что, как только он обнаружил эту резиновую пикантность, то сразу же воспылал «гениальной» идеей: как бы снова подколоть Зинаиду Ивановну и внести хоть какое-то разнообразие в их, снова ставшую размеренной, деревенскую жизнь.

Зная, что та раньше семи утра ни за что не встанет, Петька решил подняться пораньше, дабы подготовить ей свой очередной сюрприз. Ну любил он делать сюрпризы для своей «любимой» тёщи… Что с ним поделать!

И вот накачал он резиновую «красавицу» гелием так, что та чуть не лопнула от гордости. Затем нарядил её в любимое тёщино платье, каждый цветочек которого был знаком местным псам лучше, чем их собственные блохи.

План был прост, как валенок: привязать это творение крамольной человеческой мысли за ногу к перилам крыльца, чтобы тёща, выйдя утром на крылечко: во-первых, потряслась до глубины своей необъятной души, во-вторых, хорошенько взбодрилась перед завтраком.

Вот только Петька одного не учёл — в этот раз у Зинаиды Ивановны зов природы случился раньше обычного… Заслышав её шаги, он, словно тень ниндзя, юркнул за дверь, не успев толком привязать свой креативный шедевр.

И вот Зинаида Ивановна, выходя на крыльцо, распахнула дверь с привычной ей богатырской грацией. Сладкая зевота — точь-в-точь как у льва, проснувшегося после удачной охоты — едва не вывихнула ей челюсть, когда её слух уловил нечто странное. Вернее, странный звук. То был звук удара двери о… что-то мягкое.
Этим «мягким», как вы догадались, оказался Петька, который, прибитый мощным ударом двери к стене (точь-в-точь комар к лобовому стеклу), плавно сползал вниз, оставляя на стене дома жалкий отпечаток своей бренной плоти. На этом Петькины столь амбициозные планы, похоже, на сегодня и закончились…

Зинаида Ивановна, краем своего всевидящего ока заметив это падение, замерла в блаженном недоумении. Другим же краем глаза, в предрассветной дымке, она узрела НЕЧТО! Нечто, что заставило бы даже самого Фредди Крюгера искать утешения в объятиях своей мамочки: на неё надвигалась… её собственная копия! Рыжая, нарумяненная, с алыми разверзнутыми губами, в её же родном, любимом платье!
В голове Зинаиды Ивановны одна за другой промелькнули мысли о клинической смерти, клонировании овец и инопланетных захватчиках. Но раздумывать ей было некогда — она живописно рухнула в обморок, аккурат рядом с Петькой.

А копия Зинаиды Ивановны, задумчиво покачавшись над двумя распластанными тушками и полюбовавшись плодами своего явления, медленно поплыла в предрассветной дымке покорять просторы Любавино и его окрестностей, начав новую, полную приключений и неожиданных поворотов жизнь...


Глава I   Банк, лепестки, любовь

С Наполеоновским размахом
Герой наш действовать умел
Но только все попытки прахом
— Ромео снова не удел

В любой точке нашей необъятной родины, будь то Рязань или Урюпинск, непременно найдётся такой милый сердцу городок, подобный нашему Любавино. Городок, где живут люди с размахом — кто во что горазд. И если в этом повествовании кто-то вдруг, грешным делом, узнает себя — что ж, значит, так тому и быть. Мы же, со своей стороны, клянёмся, что пишем исключительно ради благой цели: чтобы, посмотрев со стороны на таких же, как мы с вами, обывателей, вы, дорогой наш читатель, смогли от души посмеяться и, быть может, сделать для себя кое-какие выводы. Да, но о чём это мы? Ах, вот о чём…

Золотая осень, сменив жаркое лето, щедро сыпала листву на головы прохожих. В это самое время наш герой, Геннадий Алексеевич, сидел на террасе своего ресторана и с видом человека, терзаемого тяжёлым несварением, уныло ковырялся в тарелке с несчастным куском мяса.

В «Версале» (а именно так теперь именовался его бывший «Райский уголок»), было как всегда многолюдно, и вежливые официанты сновали с подносами между столиками, разнося соблазнительные ароматы изощрённо оформленных блюд. Почему наш герой решился на этот ребрендинг, сменив рай на Версаль — загадка, ответ на которую лежит на самой поверхности. Но об этом, дорогой наш читатель, мы поведаем вам чуть позже.

Казалось бы, дела у Геннадия Алексеевича шли в гору: ресторанный бизнес, сдача помещений, поставки гранита и даже свежеразросшийся (благодаря новоявленному партнёру Станиславу Викторовичу) бизнес по установке кондиционеров — всё это исправно наполняло его карманы. Жизнь, казалось, удалась! Но парадокс состоял в том, что чем полнее становился кошелёк, тем грустнее делалось на душе.
В последнее время его преследовала навязчивая идея, засевшая в голове, словно заноза: как бы вымолить прощение у обожаемой Веры Анатольевны и наладить с ней отношения. Всему виной была та злополучная встреча, когда он, окрылённый музой и щедро сдобренный градусом, решил нагрянуть к ней с предложениями, которых она от него вовсе не ожидала. Задуманный перформанс, призванный произвести ошеломительное впечатление, обернулся полным провалом — с прямо противоположным результатом.

Он до сих пор терялся в догадках: что же пошло тогда не так и отчего его дражайшая Вера Анатольевна не оценила тот его искренний порыв?

Станислав Викторович, как человек осведомлённый, прекрасно знал (что вы, конечно, помните), что записки были перепутаны. Но, как истинный джентльмен, хранил сию тайну за семью печатями. Сама же Вера Анатольевна, будучи женщиной до мозга костей, не просто скрыла этот факт — она раздула его до размеров государственной измены. Она дефилировала перед страждущим Геннадием Алексеевичем, словно пава, демонстрируя оскорблённое достоинство, с дьявольским удовольствием наслаждаясь плодами его вины. И тут, как говорится, классика жанра: у слабой женщины мужчина просто во всём виноват, а у сильной… О! У сильной — он должен быть ещё и наказан!
Но это были ещё цветочки.

На днях он столкнулся с одной из тех загадок, что способны потрясти даже самого флегматичного банковского клиента. Вот представьте себе: с циничной простотой банк вдруг ни с того ни с сего заблокировал ему расчётный счёт. Прислал электронную депешу, в которой даже не удосужился указать причину этой самой блокировки — и был таков.

А управлял-то этим финансовым учреждением не кто иной, как Егор Шевцов. Да-да, тот самый Шевцов, которого Ниночка с Андреем как-то оставили на ночном «пикнике» в лесу тет-а-тет с огромным лосем (животное, признаться, в программу изначально не включали, но форс-мажор, знаете ли, никто не отменял).

Ирония судьбы заключалась в том, что Егор этот являлся бывшим одноклассником Геннадия Алексеевича, с которым у того были отношения, скажем так, не теплее, чем у кошки с собакой.

Пылая благородным гневом, наш бизнесмен, рассчитывая на скорое разрешение казуса, явился в банк лично — в надежде на обстоятельную беседу с Егором Ильичом. Но вместо этого имел весьма сомнительное удовольствие в виде утомительной беседы с тамошними клерками, чьи лица выражали ровно столько эмоций, сколько положено по должностной инструкции. Сам же Егор Ильич передал, что «чрезвычайно занят» и никак не может уделить бывшему однокласснику ни минуты своего драгоценного времени.

Итогом долгих споров с менеджерами различных уровней явилось язвительное заявление работников банка, озвученное словно царский подарок, которое навсегда отложилось в памяти Геннадия Алексеевича в виде следующего диалога:

— Предоставьте, пожалуйста, весь список ваших грехов в стихах и прозе, оформленных соответствующим образом, а мы, словно мудрые совы, рассмотрим их под микроскопом в течение семи рабочих дней. По итогам этого увлекательного чтения вынесем соответствующий вердикт…

— И каковы шансы, — спросил тот с надеждой безнадёжного должника, — что после того, как я выложу перед вами всю свою, так сказать, подноготную, мой счёт снова запоёт птицей свободы?

— В подобных ситуациях, — томно ответили клерки, поправляя воображаемые пенсне, — банк может принять решение о дальнейшей ссылке вашего счёта в финансовую Сибирь, а то и на Северный Полюс… А может быть, и милосердно помилует… Всё зависит от того, какие скелеты мы обнаружим в вашем шкафу, а именно — в ваших стихах и прозе.

— Ого! — воскликнул Геннадий Алексеевич, чувствуя, как в жилах закипает кровь. — И что же мне делать, если вы решите, что я недостоин пользоваться своими собственными деньгами?

— В случае продления финансовой опалы обращайтесь в арбитражный суд, — с невозмутимостью жрецов ответствовали клерки. — Там, может быть, вас и услышат. Хотя... — они обменялись лёгкой полуулыбкой.

Тот застыл на мгновение, лицо его покраснело, покрылось испариной и вытянулось в таком недоумении, будто ему только что сообщили, что земля — квадратная. Не прощаясь, он выскочил из банка, хлопнув дверью с такой силой, что затряслись стеклянные перегородки.

В его голове начали роиться подозрения. «Кто же стоит за этой чёртовой бло-кировкой?» — думал он. Его «чуйка» (так он называл свою интуицию) недвусмысленно указывала на старого знакомого — Егора Шевцова, человека, чья репутация была скользкой, будто извивающийся угорь.

С детства они соперничали с особым остервенением — не раз украшая друг другу физиономии синяками да кровоподтёками. Дрались за лидерство во дворе, из-за спортивного интереса, а то и просто от избытка сил. В старших классах добавился и благородный повод — девичьи сердца. Время тогда было весёлое, простое, без гаджетов, но зато, ох, какое интересное! Дрались по правилам: лежачего не били, иногда оговаривали условия — до первой кровинки, до первой слезинки. И что характерно — зла не держали: подрались — помирились.

Но Егор Шевцов — тот ещё фрукт — всегда был трусоват и предпочитал нападать исподтишка либо в компании таких же «героев». Нормальные пацаны дрались один на один или стенка на стенку, а этот всегда таскал за собой свиту.

Наш герой был его полной противоположностью — бесстрашный сорвиголова с пелёнок. Его растила пожилая тётка, из той самой «старой гвардии», — женщина одинокая, закалённая жизнью. И когда на него накатывала вражеская орда, он без раздумий бросался в бой, выискивал заводилу и отправлял ему в нос такой апперкот, что у того моментально появлялось желание пересмотреть свои жизненные ориентиры. Остальные же мгновенно теряли боевой дух и ретировались, сверкая пятками.

Так что сейчас, прокручивая в голове весёлые и слегка хулиганские воспоминания, он почти наверняка знал, кто приложил руку к блокировке его счёта. Да и репутация Шевцова сама весьма этому способствовала.

Выудив мобильник из кармана, Геннадий Алексеевич набрал своего юриста. Тот, выслушав трагическую оду замороженным средствам, пообещал разобраться в кратчайшие сроки. В провинциальном городке, где каждый чих становится достоянием общественности, подобные расследования не занимают много времени. Сарафанное радио работает великолепно.

Долго копать юристу не пришлось. Идея блокировки счёта действительно принадлежала Егору Шевцову. Это была его обычная практика: держать средства клиента на счетах банка и пользоваться ими какое-то время бесплатно. Видимо, он рассчитывал, что Геннадий Алексеевич, терпеть не могший бюрократическую волокиту, плюнет на всё и согласится на простое решение. Тогда Шевцов предложил бы старую схему: перевод средств на другие счета под «скромные» проценты, половина из которых оседала в его бездонных карманах.

Так-то вот! Оказалось, бравый управляющий развернул целую финансовую аферу. Деньги бизнесу требуются ежедневно: поставщикам, работникам, государству. За каждый день просрочки несчастные предприниматели платили штрафы, растущие как грибы после дождя. Большинство предпочитало откупаться по тихой схеме. Те же редкие смельчаки, что решались судиться, быстро понимали: правосудие — процесс неспешный.

Так и процветал бы «банковский» бизнес Шевцова, если бы он не решил испытать судьбу, наложив лапу на счёт человека с мутным полукриминальным прошлым. Но на это он и делал ставку: дойди дело до суда, с такой репутацией у Геннадия Алексеевича шансов бы не было.

Выяснив всё это, в пятницу вечером он уселся на своей любимой террасе и, точно так же, как и в прошлый раз, когда мы только познакомили вас с нашим героем, его мучили две нерешённые и весьма сложные проблемы. Первое и самое важное — это невозможность хоть какого-то общения с объектом своего обожания — Верой Анатольевной, а второе — это явно несправедливая блокировка счетов в банке. И со всем этим надо было что-то делать.

И вот, сидя за столиком со своим бывшим конкурентом, а теперь уже партнёром и другом, Станиславом Викторовичем, в своём уютном ресторанчике, Геннадий Алексеевич по-дружески поделился неожиданно возникшей — просто возмутительной! — проблемой с банком:

— Ты представляешь, вчера банк заблокировал мой расчётный счёт…

— Ого!.. А за что?

— Подозрения вызвали мои расходы, понимаешь ли… Представляешь?! — он до сих пор всерьёз удивлялся произошедшему факту.

— Ты, часом, не пытался купить остров в Тихом океане за наличные? — улыбнувшись, попытался разрядить обстановку Станислав Викторович.

— Какой там… — отмахнулся тот.

— Так надо выяснить саму причину блокировки, — оторвался на мгновение от хрустящего салата Станислав Викторович, отложив вилку с аппетитным кусочком мидии.

— Да там хоть за выясняйся… Кучу бумаг потребовали, всю подноготную им возьми да на блюдечке выложи… В "стихах и прозе", ти-ё-мать! Потребовали указать, на что я снимал и тратил свои собственные деньги, включая личные расходы! Требуют предоставить подтверждающие документы!.. Вот такой талмуд теперь им надо собрать!

И он сокрушённым выражением лица изобразил воображаемый Эверест.

— Пока мы его соберём — а это время… Потом они эту гору семь рабочих дней рассматривать будут, а у меня расчёты все зависли, представляешь.

— Да уж… Ситуация. — участливо вздохнул Станислав Викторович, но вилку с мидией всё же отправил по назначению. — Но что-то же можно придумать!

— Да есть тут у меня мыслишка одна… Егор этот Шевцов бабосики таким образом зарабатывает. — Геннадий Алексеевич потянулся за бумажной салфеткой и тщательно вытер рот.

— Ха, этот упырь?!.. Чёт даже не удивительно. — усмехнулся тот, с аппетитом налегая дальше на великолепный салат с мидиями.

— Что теперь делать, ума не приложу… Раньше всё просто было — дал в морду или имущество какое отжал для вразумления. Глядишь, и с человеком уже работать можно… А сейчас?! А-а? — и он с безнадёгой смял салфетку и бросил её на стол.

— Ну подожди, должен же быть какой-то выход. Надо просто хорошенько подумать… — и Станислав Викторович с задумчивым видом полез в телефон. — Быть такого не может, чтобы ничего нельзя было сделать!.. — пробубнил он себе под нос, открывая новые вкладки по интересующим его запросам.

И вдруг взгляд Геннадия Алексеевича вспыхнул: в его поле зрения возникла машина Веры Анатольевны, паркующаяся у магазина напротив. А из неё, словно Венера из пены морской, явилась и сама хозяйка авто. В мгновение ока лицо его преобразилось, подтянулся животик, расправились плечи, мощной пятернёй были прибраны остатки волос на макушке — и вот перед вами, дорогой читатель, уже не солидный мужчина средних лет, а застенчивый юнец, с обожанием следящий за каждым движением своей богини.

Станислав Викторович всегда с наслаждением наблюдал эту метаморфозу, происходившую с его новым партнёром, и всякий раз поражался силе женской природы и её власти над представителями рода мужского, способной превратить матёрого бизнесмена в робкого школьника.

— Ну как мне к этой «звезде» клинья подбить?.. — простонал наш горе-влюблённый.

— Да просто… как и к любой женщине… — вернувшись к телефону, произнёс Станислав Викторович, явно наслаждаясь ролью стратега. — Надо на неё просто произвести незабываемое впечатление…

— Опять?! — Геннадий Алексеевич вздрогнул так, будто ему предложили ещё раз прыгнуть с парашютом, но без парашюта. Трагически схватившись за сердце и с досадой покачав головой, он выдохнул: — Ага… В прошлый раз я уже произвёл впечатление… На всю округу…

В памяти его тут же всплыла яркая картина: Вера Анатольевна с метлой, аки фурия, гоняет их по двору, словно стаю наглых котов, с остервенением швыряя в них обувь, посуду и всё, что попадётся под руку. Сейчас, конечно, можно было бы и посмеяться, но воспоминания всё ещё отдавали лёгкой головной болью.

— Ну-у… В тот раз у нас косяк вышел, — почёсывая подбородок, заметил Станислав Викторович, припоминая не то трагикомедию, не то цирковое представление с их участием. — Зря мы тогда решили под градусом к ней заявиться… Да и инициатива у тебя была, мягко говоря… так себе. Сейчас нужно её удивить чем-то реально крутым, масштабным! Чтобы у неё дух захватило!

— Чем такую звезду удивишь? — рухнув в кресло, словно подкошенный, развёл он руками. Объект его страстных желаний и чаяний скрылся из виду в дверях магазина напротив.

— А вот тут надо подумать… — загадочно протянул тот, — и о банке с твоим одноклассником тоже надо будет поразмыслить…

В груди Геннадия Алексеевича вспыхнул маленький огонёк надежды. Сам-то он никогда не отличался особой креативностью — его методы были просты, как топор: прямо в лоб, грубо и с нахрапом. Но вот Станислав Викторович! Это был настоящий гений в его глазах. За два с лишним месяца тот успел стать для него чем-то вроде волшебника, который бесконечно извлекал свои гениальные идеи из черепной коробки, будто фокусник кроликов из шляпы. Идеи эти так и сыпались из него, словно из рога изобилия, который кто-то постоянно трясёт. Наш предприимчивый бизнесмен даже начал корить себя за то, что судьба не свела их раньше. Сколько упущенных возможностей!

Но у самого Геннадия Алексеевича с недавних пор начал иссякать поток мыслей по поводу покорения сердца недосягаемой Веры Анатольевны. Его фантазия, как старый кран, выдавала лишь редкие капли разумных идей, которые тут же испарялись под её воображаемым ледяным взглядом.

А вот дела с банком… тут перед нашим бизнесменом вырастала не просто гора, а Эверест, сложенный из бесконечных отчётов, выписок и прочей бумажной лабуды. При одной мысли об этом бюрократическом апокалипсисе хотелось не просто взвыть, а исполнить арию отчаяния, попутно разрывая на себе рубашку, как тому герою из индийского кино! А учитывая ещё и сроки, назначенные банком, от отчаяния вообще хотелось взреветь, словно орангутан, на всю округу и поколотить огромными кулачищами свою могучую одинокую грудь.

Тут из дверей магазина выплыла наша очаровательная Вера Анатольевна. Она посмотрела куда-то в небо, улыбнулась своей фирменной улыбкой — той самой, от которой у нашего страждущего подкашивались колени, — поправила волосы и направилась дальше лёгкой, почти невесомой походкой.

Несчастный влюблённый опять торопливо подскочил со своего кресла и замер, будто олень перед фарами грузовика. Только глаза его продолжали метать молнии обожания, провожая удаляющуюся точёную фигурку, дефилирующую в следующий магазин.

Станислав Викторович в очередной раз с сочувствием посмотрел на коллегу. Но он не осуждал. Нет. Потому что сам был таким же в пору ухаживания за своей женой. Да и сейчас, бывало, при виде обожаемой супруги все мысли вылетали у него из головы, и он напрочь забывал, что делал или собирался делать. Так что он как никто другой, понимал состояние друга.

Вообще, терзаниям нашего влюблённого героя можно было только посочувствовать. Некоторое время назад он предпринял ряд попыток вновь наладить отношения с женщиной своей мечты. Но она, словно айсберг в Тихом океане, была неприступна, холодна и неумолима. Роскошные букеты, целые охапки роз прибывали к её салону с единственной целью — растопить этот лёд. Она же, с грацией пантеры, демонстративно отправляла их в урну, стоящую прямо у входа, давая понять, что её совершенно не волнуют чувства Геннадия Алексеевича. Однако, он замечал, как перед этим её пальцы на секунду задерживались на лепестках, будто проверяя, настоящие ли.

В один прекрасный день он отправил к дверям её салона несколько корзин цветов, приказав доставщику устроить настоящий розовый «душ» из лепестков для автомобиля своей возлюбленной. План был настолько безупречен, что сам Купидон должен был пустить слезу умиления. Но всё пошло через одно общеизвестное место — с самого утра небо подложило ему свинью и разразилось мелкой, пакостной моросью, которая превратила благоухающие лепестки в липкую массу, приклеив их к автомобилю, словно канцелярским клеем.

Ярость Веры Анатольевны можно было ощутить даже в соседнем квартале. Её можно понять! Она планировала триумфально выехать из салона по срочным делам, но вместо этого обнаружила, что её роскошный BMW превратился в розовую, липкую тыкву. Дворники беспомощно взвизгивали, отказываясь бороться с этим цветочным апокалипсисом. И наша королева красоты, со свежей укладкой, стояла под мелким, унылым дождём и с остервенением отдирала лепесток за лепестком с лобового стекла, проклиная своего воздыхателя на чём свет стоит.

А мы подозреваем, любезный наш читатель, что порхающий поблизости Купидон нервно сглотнул ком в горле, швырнул в сердцах лук со стрелами и побрёл прямиком в небесную канцелярию — требовать немедленного увольнения.

А сам Геннадий Алексеевич, наивно полагая, что в этот самый момент победоносно покоряет сердце своенравной дамы, уже предвкушал её безоговорочную капитуляцию. Но отчего-то неистово икал. Видимо, подсознание било тревогу, предчувствуя очередное оглушительное фиаско его романтических потуг.

Недавно наш Ромео, движимый сердечными страданиями, пришёл к гениальному выводу: его ресторану срочно требуется ребрендинг. Не просто ребрендинг, а нечто грандиозное, способное потрясти воображение Веры Анатольевны и, разумеется, покорить её непреклонное сердце. Его одолевало горячее желание назвать заведение в её честь. Он перебирал варианты: от претенциозного «Le Verre Sale» (но знает ли она французский?) до совмещённого «ГенВер». Но всё это казалось ему слишком банальным.

И вот — эврика! В один прекрасный день его осенило! Идеальное название — «Версалль». По мнению нашего ресторатора, оно было обречено стать символом их любви. Теперь его ресторан гордо носил это помпезное имя, а Геннадий Алексеевич с упоением представлял, как предмет его обожания, узнав о таком широком жесте, растает от умиления. Ведь она была — ни больше ни меньше — Верой Анатольевной Салль! Казалось бы, намёк более чем прозрачный.

Но, увы, даже этот царственный жест не произвёл на неё никакого впечатления. Вера Анатольевна однозначно решила, что с грамотностью у её поклонника совсем беда, и потому вместо восторга он получил лишь её холодный взгляд, который мог бы заморозить даже самый горячий суп в его ресторане.

А сей бравый коммерсант, вместо того чтобы наслаждаться успехом своего излюбленного заведения и других, не менее успешных видов бизнеса, ходил с выражением лица, как будто он лично проиграл тендер на поставку провизии в Кремль из-за одной-единственной запятой в договоре. И маялся тяжкими думами. Каким образом загладить очередной конфуз перед Верой Анатольевной? Он перебирал в голове идеи, каждая из которых казалась гениальной — ровно до того момента, как только он представлял себе суровый взгляд её пронзительно-синих глаз.
Ирония судьбы, да и только! Человек, ворочающий миллионами, оказался бессилен перед чарами одного единственного женского взгляда.

Но сдаваться Геннадий Алексеевич не привык. В его голове уже зрел план — безумный, дерзкий, с размахом, достойным самого Наполеона. План, который должен был либо растопить её сердце, либо навсегда отправить его самолюбие в крутое пике. Но об этом вы узнаете чуть далее, дорогой наш читатель.




Глава II   Рыбалка по-Любавински

Собрался наш ловкий герой на рыбалку —
Вот честно: героя нам этого жалко.

А наш Николай Владимирович, герой недавних душераздирающих приключений со стеклянной дверью, тем временем — залечив телесные раны и, заодно, подлатав с помощью дражайшей супруги изрядно пострадавшее мужское самолюбие — уже и не вспоминал о той злополучной двери в спальню, так долго терзавшей его мысли. Короче, Николай Владимирович снова был готов к подвигам. И желательно не связанными ни с каким травматизмом. Иначе Анна Васильевна грозилась поставить ящик шампанского на кон, что он не вляпается в какую-нибудь историю в эти выходные.

Сегодня, в погожий субботний день, с утра пораньше, сияя и сверкая на всю ванную комнату, словно новенький воблер на прилавке рыболовного магазина, он полировал до блеска зубы, мурлыкая себе под нос нечто весёленькое.

В будние дни, когда он проделывал абсолютно ту же самую процедуру, собираясь на работу, процесс этот у него протекал весьма вяло и неспешно, с недовольной заспанной физиономией и безо всяких там напеваний «кошачьих симфоний». Но сегодня! Сегодня было другое дело — впереди маячило долгожданное рыбное сафари, и потому он был бодр и энергичен, словно ёж в брачный период.

Еще вчера вечером Анна Васильевна, наблюдая за его танцами с бубном вокруг рыбацкого скарба, не упускала возможности пропустить шпильку-другую.

— Дорогой, а ты уверен, что собираешься на рыбалку, а не в кругосветное путешествие? — спрашивала она, скептически посматривая на гору снаряжения.
Отчего дети, эти маленькие копии матери с врожденным чувством юмора, весело хихикали, наблюдая за отцом-электровеником, который носился по квартире, пытаясь сложить все свои сокровища в небольшую Вавилонскую башню. Рыбацкий скарб рос, как снежный ком, грозя поглотить всю прихожую. Лишь ближе к полуночи этот процесс затих.

И вот, рано поутру его сонная супруга, проснувшаяся по зову природы, застала мужа за утренним моционом. Тот сиял такой неуёмной энергией, будто атомный реактор на ножках. И она, конечно, не преминула воспользоваться моментом — чтобы, как всегда, подшутить. Ну, дорогой наш читатель, ну не смогла она удержаться!
Словно исследователь, обнаруживший редкий экземпляр фауны, она оттянула резинку его семейных трусов, заглянула «туда» с видом первооткрывателя и удивлённо залепетала:

— Ой! А что это у нас тут за диковинка притаилась? А-а-а?.. — И вдруг, перейдя на бас, скомандовала: — Выходи, чудовище одноглавое! Я тебя снямаю!!!

Николай Владимирович, застигнутый врасплох таким тактическим манёвром, поперхнулся, закашлялся и покраснел, будто рак на сковороде. Анна Васильевна, осознав масштаб содеянного, кинулась тут же спасать любимого супруга, колотя его по спине с усердием дровосека.

— Ты... ты... — хрипел он, хватаясь за раковину, как утопающий в спасательный круг.

— Ну прости, лапусик! — залопотала обеспокоенная супруга, колотя его по спине не снижая темпа. — Я тебя сейчас спасу!

— От... смерти... через... убийство? — выдавил он между ударами.

— Неблагодарный! — парировала Анна Васильевна, продолжая «реанимацию» с энтузиазмом кузнеца.

Тут она не выдержала и самоотверженно долбанула ему кулаком промеж лопаток!.. Николай Владимирович, словно подкошенный невидимым снарядом, резко выгнулся дугой, схватившись за спину. У него тотчас страдальчески округлились глаза… В них читалась вселенская скорбь, достойная пера самого Достоевского. Тихонько заскулив, он медленно осел, окинув жену полным укора прощальным взглядом в котором читалось: «Прощай, жестокосердная женщина! Я ухожу в лучший из миров…». Но кашлять он, наконец, перестал.

Анна Васильевна суетливо забегала вокруг пострадавшего, помогая ему подняться. Обследовала его спину и, обнаружив там выразительный багровый отпечаток своей ладони, со всей нежностью принялась осыпать это место поцелуями — сначала сам отпечаток, потом всё вокруг.

Затем чмокнула в щёку перекошенного, но уже довольного супруга и сладко прошептала ему на ухо:

— Ну прости... Я же тебя спасала, как могла... всеми своими женскими силами! — и с девичьей невинностью захлопала ресницами, будто героиня немого кино.

— Да-а?.. По-моему, там одни лошадиные! — съязвил он, вспоминая, как от её «спасательного» удара чуть не лишился жизни.

— Хм... — отрезала она в лучших традициях Эллочки-людоедки и, кокетливо прищурившись, вновь игриво оттянула резинку его трусов, томно промурлыкав: — Проща-ай, мой герой!.. Хотя нет, какое тут «прощай». — поправилась она и, добавив голосу томности, нараспев пропела: — До свиданья, дружок! — И внезапно отпустила резинку, заставив супруга подпрыгнуть от неожиданности.

Николай Владимирович с удивлением посмотрел на свою неугомонную жену и блаженно вздохнул. Сколько лет вместе — а она всё не переставала его удивлять. И он, конечно же, был бесконечно рад этому, несмотря на периодические жертвы со своей стороны: синяки, неожиданные акробатические трюки и вечно страдающее мужское достоинство.

А тут ещё рыбалка наметилась! На днях он раскошелился на новенький и со-всем не дешёвый спиннинг, а к нему приобрёл такую же навороченную катушку — ту самую, что, по заверениям продавца, «сама рыбу ловит, чистит и жарит».
И теперь до зуда в одном месте (и не только в нём) всё это добро хотелось как можно быстрее опробовать в деле. Рыбалка в его жизни теперь была гостем редким, но очень желанным — как внезапная премия.

А он ведь с детства любил удить рыбу. Хотя и это занятие не обходилось без приключений. Но он был не из тех, кто пасует перед трудностями.

И сейчас, предвкушая отличный клёв, наш герой пребывал в состоянии полного дзэна. Погодка шептала, мужики нахваливали рыбные места, где рыба, дескать, сама в садок запрыгивает… Чего ещё надо для полного дзэна?..

Слегка покашливая и потешаясь над пикантным диалогом своей супруги с его мужским достоинством, Николай Владимирович завершил-таки утренний ритуал: умылся, проглотил наспех завтрак, облачился в походную экипировку, чмокнул дражайшую супругу в щёчку и двинулся на встречу приключениям, нагруженный, словно ишак, рыбацким скарбом.

И как только захлопнулась дверь подъезда за его спиной, словно из предрассветного мрака двора материализовался кот. Не просто кот, а настоящий исчадие ночи — тощий, черный и страшный до жути. Возник он, словно чёрт из табакерки, бесцеремонно преграждая путь нашему рыбаку. Его глаза — два миниатюрных НЛО — буравили опешившего двуногого. Тот стоял, обвешанный снаряжением, будто новогодняя ёлка: в одной руке драгоценный спиннинг, в другой — походный стульчик.
Наглец, не иначе! Грациозно, словно дефилируя по подиуму, кот, повиливая облезлым хвостом, неспешно почесал направо и замер на краю дорожки, будто раздумывая, стоит ли вообще тратить время на этого странного человека. Спустя вечность, полную кошачьих размышлений о бренности бытия, он развернулся на сто восемьдесят градусов и, словно в замедленной съемке, поплыл налево, таким манером дважды перейдя дорогу Николаю Владимировичу.

Наш герой, разумеется, не собирался стоять истуканом, глядя на столь вызывающее поведение этого хвостатого экземпляра. Он предпринял отчаянную попытку достучаться до его кошачьей совести — ну, или на крайний случай, к инстинкту самосохранения этого усатого хулигана. Громкое шипение и угрожающее дёрганье правой ногой должны были напомнить коту, кто тут Homo sapiens, а кто – просто ходячий корм для блох.

Но коту было плевать на потуги этого кожаного аборигена. Он, с видом пре-сыщенного аристократа, посмотрел на Николая Владимировича, как на умалишённого, и приготовился было к третьему переходу.
 
Николай Владимирович, человек интеллигентный и в целом не конфликтный, от такого хамства со стороны кота просто опешил. В голове у него вдруг зазвучал голос Гэндальфа, готовый сорваться в эпическое: «Ты не пройдешь!» Но в реальности вырвалось лишь нечто-то булькающее и нечленораздельное.

Бряцая рыбацким скарбом, он активно заметался по дорожке. В его голове замелькали приметы и обереги, усвоенные где-то ещё далеко в детстве. Решив, что двойной переход туда-сюда не считается, он всё же решил перестраховаться. Рыбалка — святое дело! Тут никаких котов-диверсантов в чёрных шкурах!

Он повернулся к коту спиной, трижды сплюнул через левое плечо, скрестил пальцы на обеих руках и, пятясь задом, словно краб, попытался обойти кота. Кот, видимо поставив окончательный диагноз этому ходячему недоразумению, проводил его взглядом полным презрения и абсолютного разочарования. Николай Владимирович даже умудрился разглядеть на его морде нечто похожее на усмешку.

Неожиданно, рюкзаком за спиной он натолкнулся на что-то мягкое, но определенно враждебное. То была Римма Ивановна, его вечная соседка по подъезду, которая сейчас будто выросла прямо из тротуара. Она взирала на него снизу вверх с таким видом, будто сама его придумала и осталась недовольна результатом.

«И откуда она вынырнула в такую рань?» — промелькнуло в его голове, пока он удивлённо изучал её через гору скарба за своей спиной. Римма Ивановна, казалось, родилась сразу бабушкой и с таким выражением лица, будто весь мир задолжал ей за сам факт её рождения.

Он оступился и чуть было не обрушился всем своим барахлом на почтенную старушонку. Бабулька окинула его кислым взглядом и, заметив рыбацкие снасти, вдруг воспылала редким для неё приступом доброжелательности:

— Удачной рыбалки, Коля... — улыбнувшись во весь рот, прошамкала она.

Римма Ивановна, вероятно не ведала или сделала вид, что не знала: нельзя желать удачи ни охотникам, ни морякам, ни тем более рыбакам, собирающимся на рыбалку. Поэтому, когда Николай Владимирович услышал это пожелание удачи, он шарахнулся от неё, как от прокажённой, замахал руками и недовольно заворчал:

— Чур, вас, Ивановна… чур… рыбаку удачи не желают, иначе рыбалки не видать, как своих ушей…

— Ну и хрен с тобой… — от души «вмазала» в ответ ему Римма Ивановна. И, одарив напоследок Николая Владимировича взглядом, полным разочарования во всём человечестве в одном его лице, пошаркала дальше, словно призрак коммунизма, предвещая неминуемую катастрофу.

День как-то не задался с самого утра… Но Николай Владимирович, как вам уже известно, уважаемый читатель, никогда не спешил предаваться отчаянию. Энтузиазм бил ключом, хоть этот ключ был больше похож на гаечный и бил преимущественно по лбу. Впрочем, как и всегда…

И вот, наконец, на машине подъехали друзья-коллеги. Он погрузил вещи в багажник, уселся сзади, и они тронулись в путь.

«Ладно, — подумал он. — Не буду им рассказывать про соседку. Эту… Римму Ивановну. Которую я вообще раз в пятилетку вижу. И надо же было именно сегодня ей под руку попасться! Пожелала удачи… Рыбаку! Ну кто ж так делает-то?»

«А если я никому не скажу, то ничего как будто и не было. Да. Правильно. Не буду ничего рассказывать. И с котом я вроде разобрался. Перешёл мне дорогу два раза… но это же не считается, когда два раза? Или считается? А, чёрт с ним!»
«Да и вообще, какая глупость — все эти приметы. По телевизору вон передача была: пережитки прошлого, говорят. И если не верить, то и не работают они. Всё! Плевать я хотел на всех этих чёрных кошек и бабок с пустыми вёдрами. Я не из тех, кто в эту чушь верит».

А внутри вдруг что-то кольнуло.

«Или из тех?» — мелькнуло на задворках его сознания.

Он тряхнул головой, выдохнул и одёрнул куртку.

— Поехали, что ли, — сказал он бодро.

До реки оставалось чуть больше часа езды, где асфальтированная дорога сменялась гравийной, кишащей всякой лесной живностью. И только мужики успели обменяться байками о зверушках-камикадзе, как на одном из поворотов их взору предстало нечто из ряда вон выходящее — огромный, откормленный заяц, застывший посреди дороги в позе просветлённого.

То ли он медитировал, то ли возносил молитвы своему заячьему богу, кто его, ушастого, поймёт. Но факт оставался фактом: шум приближающейся машины был им проигнорирован с завидным буддийским спокойствием.

Сидел он, вытянувшись, словно монах в глубокой медитации, и косил своими и без того косыми глазами в утреннее небо, а пушистые лапки сложил на груди, как будто собирался вещать миру о нирване.

Водитель, к счастью зайца и к облегчению собственной кармы, мгновенно среагировал, выписывая на дороге замысловатый танец, виляя то влево, то вправо. Машина, взметнув клубы дорожной пыли едва не задела ушастого философа.
Медитативный процесс был бесцеремонно нарушен, и заяц, очнувшись от своих грёз, пулей вылетел с дороги, оставив мужиков гадать, что же он такое там узрел в этом безмолвном утреннем небе.

Вскинув очи к небу в поисках откровения, они узрели лишь неопознанное ле-тающее «нечто» отдалённо напоминающее человеческий силуэт, стремительно удалявшееся в сторону леса. Обменявшись многозначительными взглядами и парой крепких словечек, мужики решили вернуться к более понятной проблеме — зайцу.

— Ну вот, твою ж-мать, этого ещё не хватало… это ж плохая примета — увидеть косого перед рыбалкой, — возопил один из рыбаков и продолжил причитать: — Ёжкин кот!.. Да что же это за напасть! Это ж хуже чёрной кошки! И надо ж было ему тут торчать с утра пораньше…

Николай Владимирович вжался в кресло и в задумчивости уткнулся в окно. Он так давно не был на рыбалке… Он потратился на новые дорогие снасти… и тут на тебе! Уже третья плохая примета!

Но Николай Владимирович был человеком-кремнем, человеком-гвоздём, накрепко забитым в доску оптимизма. «Ерунда! — решительно подумал он. — Не буду думать об этой чертовщине! Плевать мне на эту мистическую дребедень…»

И окончательно и бесповоротно решил, что сегодня он сам — кузнец своего рыболовного счастья, а не жертва каких-то суеверных предрассудков.

Изрядно поколесив вдоль реки, они выбрали наконец место для стоянки, где, по их мнению, рыба должна была сама кидаться на крючок. И, подобно завоевателям, только что высадившимся на неизведанный остров, немедленно принялись делить территорию.

Удилища выстроились в шеренгу вдоль берега. Тут же возник импровизированный «пикник на обочине» с термосами, бутербродами и кое-чем покрепче — святое топливо для поддержки рыбацкого духа. Окропив этой живительной влагой внутренности и вознеся хвалу рыбьему аппетиту, они приступили к обсуждению габаритов обитателей здешней фауны, как вдруг один из них замахал рукой в сторону реки.

— Мужики, гляньте! Там… это… баба над речкой!.. Летит! — и принялся креститься, словно узрел самого дьявола.

— Да ты чего, братан, белочка посетила? — пробурчал один, прищуриваясь и пытаясь сфокусировать зрение на странном объекте. — Показалось, наверное… — и узрев, доселе невиданное, он шарахнулся назад, споткнулся, чертыхнулся — Точно баба!.. Летит!

— Чертовщина какая-то! — изумился третий, протирая глаза.

— Да это ж Зинка из малых Кошек!

— В натуре, Зинка!.. — подхватил другой.

— Точно! — хором поддакнули остальные, и тут же у всех возник закономерный вопрос: — А что она тут делает, а?

— Замуж за леща собралась! — ляпнул кто-то, и мужики дружно заржали, представив эту дивную картину.

— Это кто ж так над Зинаидой Ивановной подшутить-то решил ?..

— Зять, наверное, опять… смерти ищет! — мужики снова заржали, вспоминая «прошлые» подвиги зятя, хорошо известные уже всей округе.

— В прошлый раз испугом отделался…

— Ага!

— А от чего она летает-то? Вот вопрос?!

— Слышь, мужики, а водка часом не палёная?! — подозрительно поинтересовался самый мнительный.

— Да в магазине вроде куплена… вон, с акцизом.

Словно завороженные, они пронаблюдали за величаво плывущей над рекой резиновой копией Зинаиды Ивановны, облаченной в её любимое платье в цветочек. Она пронеслась в метрах тридцати от берега и, постепенно поднимаясь ввысь в пригревающих лучах утреннего солнышка, улетела прочь, улавливая потоки ветра разинутым ртом, будто парусом.

Мужики, кто перекрестился, кто, чертыхнувшись на всякий случай, сплюнул через левое плечо. Объяснить сие чудо они не смогли, но единодушно решили, что это однозначно к небывалому, эпическому клёву.

— Всё зависит от атмосферного давления и рыбьего настроения, — весело потирая руки, произнёс один из рыбаков, усаживаясь на своё место и вставляя спиннинги в специальные подставки.

— Сейчас самый сезон… сентябрь. «Бархатный» сезон для рыбалки, — поддержал беседу другой.

Присмотрев уютное местечко у старой раскидистой ивы, Николай Владимирович отошёл в сторонку, подальше от остальных. Он водрузил свой новенький раскладной стульчик, подготовил спиннинг (в отличие от бывалых рыбаков, захвативших по два-три), подмотал леску и, вдохнув полной грудью воздух свободы, со всего маху отправил блесну в далёкое плавание.

Блесна, словно взбесившаяся бабочка, выписала в воздухе немыслимый пируэт и, презрев все законы физики, рванула в сторону, намертво вцепившись в ветку той самой ивы, изрядно удивившейся тому, что её впервые в жизни поймали на крючок. Кажется, сама природа, с ухмылкой, начала посылать нашему рыбаку знаки — «Не судьба, Коля, не судьба!»

«Да-а… Не задалась рыбалочка с самого начала…» — мелькнуло в голове у Николая Владимировича.

Мужики на секунду оторвались от удочек и с сочувствием покосились на озадаченного товарища. Хорошо зная его природу и отметив, что уже с первого броска у него не заладилось, рыбаки тут же завели привычное дело — начали делать ставки. Ведь ещё прошлая «Эпопея со стеклом» до сих пор грела им душу, и на работе они всё оставшееся лето обсуждали эту курьёзную сагу.

А с ним на рыбалке вечно приключалась какая-нибудь оказия: то в воду с лодки грохнется, то крючки на себя нацепляет, то вместо рыбы вытягивает ржавый обруч от бочки. Один раз, помнится, здоровенная щука чуть не уволокла его на дно. Нахлебался он тогда воды, но удочку из рук не выпустил — вот это принцип! Вместе потом вытащили и его, и щуку — все девять килограммов!

Впрочем, чего греха таить, и у самих мужиков тоже хватало «рыбацких подвигов», и потому они относились к Николаю Владимировичу с пониманием, граничащим с некоторой долей обожания. Ведь с ним столько всего приключалось, что доза хорошего настроения всегда была гарантирована.

Николай Владимирович постоял аки заправский истукан с острова Пасхи, потом начал дёргать спиннинг в разные стороны, надеясь оторвать крючок от коварной ветки.
И вот, в момент, когда ему захотелось зевнуть так, что аж челюсть грозилась отвалиться, блесна под натиском рвущегося к долгожданной рыбалке спиннингиста оторвалась наконец от ветки и с убийственной точностью вонзилась ему прямо в нос.

От резкой боли он дёрнулся, схватился за лицо и всем своим, не раз битым жизнью организмом ощутил, что крючок прочно засел в левой ноздре.

«Началось в колхозе утро…» — тут же мелькнуло в его голове.

Дальше понеслись нецензурные композиции, адресованные лично ивовой ветке, её предкам и всем деревьям в радиусе трёх вёрст. Мысленно, разумеется. Николай Владимирович при всём желании не позволял себе выражаться.

Особенно вслух.

Мужики, увидев сие трагикомическое действо, тут же кинулись к нему на помощь. Кто-то принялся щедро поливать нос водкой, а кто-то так же усердно вливать её внутрь — для экстренного обезболивания. В общем, «терапия» оказала на анатомию Николая Владимировича весьма разностороннее действие: нос пылал, будто в кузнечном горне, а внутренности приятно расслаблялись, словно после бани.

Водитель машины, порывшись в ящике с инструментами, достал оттуда пассатижи и попытался откусить кончик крючка, насквозь пробившего ноздрю горе-рыбака. Крючок был тройным, и остальные его жала торчали снаружи. Николай Владимирович зажмурился, тихонько замычал и сжал кулаки до побелевших костяшек. Через пару секунд кончик был откушен, крючок извлечён, а «поле боя» — в виде медленно распухающего носа — снова обильно орошено водкой.

Рыбаки, воспользовавшись моментом, с шутками и подбадривающими подколками обмыли успех импровизированной операции и «хирургическое мастерство» товарища, после чего торжественно вручили извлечённый крючок Николаю Владимировичу на память. Тот аккуратно уложил его в специальный органайзер, и с победным щелчком захлопнул крышку — будто запечатал трофей великой битвы.

Нос его заметно распух, особенно с левой стороны, но это нисколько не омрачало его настроения. Как всегда, он излучал неистребимый оптимизм. «Обезболивающее» дало ожидаемый эффект, и, несмотря на досадный инцидент, в нём проснулся настоящий рыболовный азарт.

Раз уж дело пошло так весело, мужики достали припасённую закуску, налили каждому по новой стопке, выпили, закусили огурчиком хрустящим, да нежным сальцем с чесночком и, бросая взоры на притихшие удочки, пустились вспоминать былые подвиги.

— Случилось это, братцы, в краю, куда цивилизация забыла дорогу напрочь, — начал мужичок уже в возрасте, — пробирались мы как-то на рыбалку через деревню, такую, что хоть кино про апокалипсис снимай. Дома стоят пустые, глазницы окон смотрят в никуда. Во дворах поленницы — чёрные, как смоль, заборы — под стать. Заходишь в сени, а там даже холодильники кое-где стоят. И свет, представляете, есть в каждом доме! Ну, думаем, сейчас зомби повылезут… Ан нет. Выползают к нам навстречу двое — бабка и дед, старые, одежда поношенная. Оказалось, это был весь местный «бомонд». Ну, мы, люди щедрые, поделились с ними «гуманитаркой». Бутылку «огненной воды», значит, дали. Заварки, сахарку отсыпали, да и крупы пару пачек презентовали, да и двинули дальше.

А снаряжение мы с собой взяли наикрутейшее: лодочки наши, русские, лучшие, спиннинги японские, блёсны французские… Расположились, значит, на берегу… час, другой — не ловится рыба, хоть ты тресни!

И тут слышим, сзади треск по кустам… Смотрим, бабка эта идёт. У неё, мужики, снасти — закачаешься! — тут рассказчик фыркнул, едва сдерживая смех, — леска, как якорный канат у парохода — белая, в палец толщиной! — тут глаза его округлились, — На эту леску ложка обычная из нержавейки привязана! В ложке дырка, в дырке крючок…

Закидывает бабка добро это на метра три-четыре, не дальше — и сразу же лихо так вытаскивает щуку килограммов так на семь-восемь, точно!.. И чё вы думаете!.. Она матом эту щуку кроет и кричит на неё: «Как я тебя, дуру такую, потащу!..» Рыбину ногой придавливает и безо всяких разговоров крючок из неё выдёргивает и выбрасывает щуку в воду!

Тут же закидывает свои чудо-снасти и сразу же снова вытаскивает щуку… но уже килограмма на три-четыре… Перекидывает её через плечо и так на крючке прямо и уносит.

А мы сидим, рты по швам разъехались…

Мужики подивились такому методу и, покатываясь со смеху, налили ещё по одной, поглядывая на удочки.

— А у меня как-то случай был… Взял я пол-литры и удочку и пошёл в деревне у брата на рыбалку на озеро неподалёку от дома. Сижу, выпиваю потихоньку… Не клюёт рыба, и всё тут. Уже вечереет, и пол-литры заканчивается — нет клёва… И тут раз! Клюнула! Вытаскиваю, а там карасик маленький, чё с него толку… Беру, открываю ему рот, наливаю туда чуток… Говорю: «Плыви домой, всем своим расскажи, что тут рыбак добрый, всем наливает!» И отпускаю…

И понеслось! Клёв — как из пулемёта! Одна за другой, одна за другой!..

Мужики рты позабыли закрыть, слушают, затаив дыхание, глаза выпучили.

— Наловил полный садок! Иду домой, довольный, жарёху, думаю, сейчас с братом сварганим, и вдруг слышу оттуда, из садка: «Ну, карасик, падла… Наливают, говорит… Отпускают!!!»

Тут компания взорвалась раскатистым смехом, и кто-то выдавил сквозь слёзы:

— Ну ты даёшь… балабол!..

Обмыли они эту хохму и наладились снова рыбу удить.

Место, куда они приехали было излюбленное. Эдакий рыбный Эльдорадо. Только вместо золота — щуки, окуни, судаки, жерехи — целый парад звёзд рыбного царства! Камыши шелестят, чайки орут, рыбка плещется — красота!

Берег песчаный, травка уже пожухлая, а деревья так и норовят кронами в воду занырнуть. Кусты — и на суше, и прямо из воды торчат, пока ещё зелёными островками. И что самое удивительное — мелочь здесь не водилась! То ли она боялась конкуренции, то ли просто не хотела участвовать в этом рыболовном беспределе.

У каждого рыбака были свои секретные снасти, проверенные годами (и, конечно, приукрашенные байками). Наживка — словно меню в ресторане высокой кухни: на любой вкус, даже для самой капризной рыбы. В общем, обстановка для хорошей рыбалки была самая многообещающая.

Николай Владимирович, решив, что деревья ему более не товарищи, решительно перебрался подальше от них. «Ну сейчас-то у меня точно получится!» — мысленно воскликнул он и с видом профессионала замахнулся удочкой.

И — о, чудо! — блесна на сей раз послушно шлёпнулась под самый островок с обильно разросшимся кустарником. «Наконец-то!» — мысленно возликовал про себя Николай Владимирович, важно подкручивая катушку, ощущая себя гением рыболовства.

Природа, словно понимая значимость момента, затаила дыхание. Даже речка журчала как-то особенно уважительно, а солнце ласкало его плечи и макушку как верный болельщик. Воздух был напоен ароматами осени — смесью прелых листьев, грибов и надежд на хороший улов. Птицы в кустах бойко щебетали — наверняка делая ставки, вытащит ли этот чудак хоть что-нибудь. Одним словом, всё вокруг дышало для нашего героя гармонией и предвкушением грандиозного улова.

Николай Владимирович, человек увлекающийся, как вы уже прекрасно знаете, подходил к рыбалке со всей душой. Вот и сейчас, наслаждаясь звуками и ароматами осенней природы, он неспешно сделал одну проводку, потом другую, потом третью… Мужики уже вовсю начали ловить. Кто вытянул щуку килограмма на два, кто судака чуть поменьше. Уже «обмыли первый» улов и с небывалым воодушевлением продолжили забрасывать свои снасти снова.

Осталось дело за одним Николаем Владимировичем. Решив, что проблема в месте, он снова перебазировался на более заманчивое местечко и забросил удочку к островку, изрядно поросшему камышом. И тут началось такое!.. Феерия, апокалипсис, комедия абсурда в одном флаконе!

Никто не ожидал такого подвоха, тем более подлетающая к воде за своим законным завтраком… чайка. Леска, закинутая Николаем Владимировичем, хлёстко обмоталась вокруг её шеи, а клюв в миг получил новомодный пирсинг в виде новёхонькой блесны. Чайка, понятно, испугалась этого боди-арта до икоты и резко взмыла в небо, хлопая изо всех сил своими мощными крыльями. Удочка обречённо потянулась вслед за ней.

Николаю Владимировичу за всю свою жизнь никогда не приходилось ловить чаек. И от этого он был в ещё большем ужасе! Картина была эпичная: удочка гнулась во все стороны, леска звенела от натуги, а эта пернатая ракета, крыла на чистейшем чаячьем языке — всю рыбацкую натуру Николая Владимировича, всю его родословную до седьмого колена, и при этом отчаянно рвалась на сво-боду.

Мужики, завидев этот цирк с конями… вернее с чайками, в миг забыли о своей рыбе и кинулись помогать. Кто леску тянул, кто советом помогал, а кто просто ржал, глядя на это бедствие. Николай Владимирович, сопя своим распухшим носом, изо всех сил крутил катушку. Чайка безуспешно сопротивлялась, но силы были неравны, и усилия нескольких мужчин привели несчастную всё-таки на берег, где её, прижав к земле, распластали, выдернули «пирсинг» из клюва, размотали леску и с миром отпустили.

Мужики собрались было обмыть это торжество гуманизма. Но эта речная дива, видимо, крепко обидевшись на них, с претензией проорав в знак «благодарности» что-то на своём возмущённом птичьем, прицельно сбросила сверху несколько «снарядов» на головы освободителей. С чувством выполненного долга, эта крылатая артиллеристка гордо удалилась, оставив рыбаков в легком недоумении.

Но наши люди, известно, не из робкого десятка! Бурно обсудив сей крикливый «улов», они решили обмыть и его, что тут же с удовольствием и было сделано.
Вот так Николай Владимирович поймал чайку. Не щуку, не окуня — чайку! Видимо, Вселенная решила, что рыба — это слишком банально для нашего героя
После все снова вернулись к рыбалке, и наш Николай Владимирович ещё раз забросил блесну, мысленно перекрестившись, надеясь, что фортуна сегодня всё-таки будет на его стороне и опять заработал катушкой.

И тут, наконец, на том конце лески дёрнуло что-то мощное, спиннинг согнулся в неприличную позу, катушка засвистела. Николай Владимирович ойкнул, увидев, что на катушке осталось буквально пару витков плетёнки. Холодный пот прошиб его моментально.

Очнувшись от секундного замешательства, он схватился за катушку и начал её неистово накручивать. О, эти минуты ему показались долгими часами… Речной монстр довольно-таки долго и отчаянно сопротивлялся. Сердце у Николая Владимировича уже колотилось где-то в горле. Но удача решила, что пора порадовать наконец-то мужика и неспешно повернулась задом к кому-то другому.

После тяжёлой и затяжной битвы, Николай Владимирович, собрав все свои силы в один могучий рывок — и выкинул-таки на берег щучищу! Килограмма эдак на три с половиной, не меньше! Сердце его возликовало, где-то над головой запел хор небесных ангелов, лицо озарилось неземным светом, будто он получил божественное благословение прямо с самих небес! А в ушах торжественно зазвучало: «Аллилуйя!!! Аллилуйя!!!»

Очнувшись от внезапно нахлынувшего просветления, он тут же схватил при-готовленные для этого случая плоскогубцы, так как знал, что голыми руками в пасть к этому подводному крокодилу лучше не лезть. Правда, опыта в этом деле у него было — кот наплакал, но азарт пёр. Он зажал её между коленей и, уговаривая её такими ласковыми словами, каких он за всю жизнь, наверное, и жене-то не говорил, попытался извлечь блесну с крючком из её пасти.

Крючок сидел, что называется, под самыми «гландами», и он погрузился в рыбью голову чуть ли не по самый локоть, как вдруг взревел не своим голосом, словно раненый осёл! И начал неистово приплясывать вместе с этой королевой водоёмов, болтающейся промеж его ног.

На этот душераздирающий вой, уже в который раз побросав свои удочки, сбежались перепуганные мужики. Выяснилось, что Николай Владимирович, с грацией бегемота (как, впрочем, и всегда), умудрился загнать крючок себе под ноготь большого пальца левой руки. Да не просто крючок, а тройник! А рука с этим самым крючком в рыбьей пасти! «Вот это поворот!» — подумали мужики и нервно закурили.

Он стоял на берегу такой жалкий и одинокий, с щукой, стиснутой между колен, рукою в её пасти, и матом выл куда-то в сторону едва видимой Луны.

Тут же снова подоспело спасительное лекарство — жидкая анестезия для рыбацкого тела и души. Она щедро полилась на пальцы страдальца, попадая в глотку такой же несчастной королеве камышей, а также щедро заливаясь внутрь воющего белугой Николая Владимировича.

Недолгими, но героическими усилиями сообща удалось-таки извлечь руку из пасти этого речного чудовища. Удивленным глазам рыбаков предстала удручающая картина: багровеющий палец с глубоко засевшим под ногтем тройником, и изрядно «пожёванная» рыбой рука…

На этом рыбалка у Николая Владимировича закончилась.

Один из мужиков, а именно водитель, добрейшей души человек, вызвался по-быстрому подкинуть его до больницы, чтобы самому потом вернуться обратно и хоть немного наверстать упущенное.

С распухшим носом, а вернее опухшей левой ноздрёй, и с изрядно пожёванной левой рукой, с торчащим крючком в большом пальце, его доставили в местную районную поликлинику. Врач, видавший на своем веку немало рыбацких «подвигов», присвистнул от удивления, обезболил поле битвы, извлек трофей из-под ногтя, поставил укол от столбняка на всякий случай. А напоследок, словно вручая медаль за отвагу, торжественно протянул Николаю Владимировичу тот самый крючок.

— На память, — изрёк эскулап с непроницаемым лицом. — Чтобы помнили, как не надо обращаться со снастями...

Второй крючок вскоре присоединился к первому в органайзере.

Ох! Знал бы наш герой, что лучше бы он забыл этот органайзер со всеми этими трофеями прямо здесь. Но он этого не знал!

Добравшись до дома, наш горе-рыбак первым делом явил миру главный трофей — зубастую щуку. И тут же не преминул похвастаться её размерами, гордо демонстрируя её восхищённым (как он надеялся) детям и жене.

Но, увы, все проигнорировали добычу отца семейства. Увидев распухший нос и забинтованную руку, домочадцы наперебой кинулись расспрашивать, что произошло с этими, несомненно, пострадавшими частями тела.

Николай Владимирович, само собой, объяснялся неохотно, всячески пытаясь перевести внимание на свой грандиозный улов. Расписывал, какой небывалого размера деликатес можно приготовить, если её потушить в сметане. А размеры у этой королевы водоёмов действительно выдались потрясающие — в длину она достигала почти восьмидесяти сантиметров! Николай Владимирович не поленился и даже замерил сантиметром эту красавицу от кончика носа до самого хвоста. И с видом бывалого рыбака принялся рассказывать домашним, как сегодня поймал эту зубастую торпеду.

Потрясая в воздухе забинтованным пальцем, он с азартом рассказывал о каждой детали своего небывалого рыбного родео… А вот о приключениях, которые пришлось ему пережить для ее поимки, он пока скромно умолчал.

— Смотрите, дети, и учитесь у папки, как надо большую рыбу ловить! — гордо изрёк Николай Владимирович, поймав восхищенные взгляды потомства.

— Скорее, дети, учитесь, как НЕ надо ловить… — тут же подловила его жена, многозначительно тыча взглядом в его распухший нос и замотанный бинтом палец.

— Да это ерунда, Аннушка… — отмахнулся тот. — Я сегодня не только себя дважды на крючок поймал, я ещё и чайку… — начал было он и тут же осёкся.

— О, Боже! Бедная птичка… — с трагикомизмом в голосе воскликнула супруга, схватившись за голову.

— Да ничего страшного, цела ваша птичка… Вытащили мы её на берег, крючок из клюва выдернули, и полетела она дальше охотиться… Рыбалка, дети, — это целое искусство… — начал поучительно разглагольствовать он перед внимающими отпрысками. — Забрасываешь крючок, начинаешь рыбку вот так вот приманивать, — он самозабвенно изобразил процесс проводки блесны под водой. — Она клюёт, естественно… а потом ты уже держишься из последних сил, чтобы она тебя не утащила в воду! Когда рыбина большая, то она запросто утащить тебя за собой может, так что я легко ещё отделался. У меня не такая крупная была, но всё равно напоследок она меня, вот, видите, за палец поймала… вот. — И он с гордостью продемонстрировал забинтованный большой палец.

Дети с любопытством, широко раскрыв рты и глаза, внимали каждому слову с замиранием сердца, представляя в своих головах эти невероятные приключения. Вдохновлённый их восхищением, Николай Владимирович с театральным пафосом извлёк из органайзера два крючка — тех самых, что с маниакальным упорством сегодня умудрились поймать его и нос, и палец.

— Ух ты-ы!.. — с восхищением, вытаращив глазёнки, произнёс трёхлетний карапуз по имени Владик, узрев в этих крючках какие-то волшебные артефакты.

— Да, сынок! Вот на этот крючок я поймал сегодня свой нос, а на этот — палец... — отец семейства, купаясь в лучах изумления, исходящих от домочадцев, водрузил на стол свои, уже в какой-то мере родные крючки, словно бесценные трофеи.

Четырёхлетняя Лёля, будто ангел, сложила ручки на груди, издавая благоговейный вздох восхищения, смешанного с лёгким ужасом.

Анна Васильевна тут же пригрозила детям пальцем, строго-настрого запретив к ним прикасаться. Впрочем, её педагогический порыв был прерван трелью телефона, и она удалилась в зал. А по телевизору зазвучала музыкальная заставка от любимого мультфильма детворы, и они ринулись вслед за матерью, но к телевизору.

Николай Владимирович, оставшись наедине со своей добычей, с нежностью уложил щуку в мойку, предоставив супруге разбираться с этой зубастой красавицей. И, словно древнегреческий герой, гордо задрав подбородок, удалился в ванную комнату, дабы смыть с себя пот рыбацких баталий.

А дальше… дальше случилось то, что должно было случиться.

Через некоторое время, чистый и свежий, словно майская роза, Николай Владимирович триумфально вернулся на кухню. Облаченный лишь в семейные трусы и уверенность в собственной неотразимости. Он проплыл, словно фрегат, мимо Анны Васильевны, которая вооружившись ножом, вела неравный бой с непокорной щукой.

Николай Владимирович, словно по подиуму, продефилировал перед женою туда-сюда, демонстрируя ей свои «боевые» ранения. Анна Васильевна, дабы не обидеть героя, изобразила на лице восхищение, украдкой хихикая над его «грациозной» походочкой.

Вечер обещал быть насыщенным и томным. Жена, воркуя, словно голубка, уже строила планы по реабилитации своего многострадального супруга. Предвкушались нежные компрессы и прочие прелести романтической заботы, адресованные мужу-герою.

И тут тишину пятиэтажки разорвал такой вопль, что стены задрожали, и многочисленная живность во всей пятиэтажке стала искать пятый угол, включая мы-шей и тараканов. Это был вопль, начинавшийся как предсмертный крик раненого мамонта, переходящий в сочный мат-перемат, завершающийся трагическим фальцетом: «А-а-а-аня!!!». Бонусом шел обиженный икающий звук, будто мамонт, осознав свою трагическую судьбу, решил ещё и поплакать.

Николай Владимирович, словно подкошенный, рухнул на стул. Ноги, вытянутые вперёд, служили красноречивым доказательством только что произошедшей с ним трагедии. В каждой стопе красовалось по крючку, вонзившемуся в разные места и на разную глубину: тройной с одним обрезанным крючком, удалённый из ноздри, — в левой ноге, и тройной, целёхонький, недавно вытащенный из пальца, — в правой.

Неразделанная щука смотрела на всё это из мойки своими круглыми, удивлёнными стеклянными глазами.

Как позже выяснилось, это Николай Владимирович в момент своего дефиле перед женой незаметно смахнул их полотенцем на пол и не заметил…

В больнице на этот раз ему крючки на руки не отдали… Видимо, опасались рецидива. Что как мы считаем, дорогой наш читатель, было весьма благоразумно со стороны врачей, учитывая натуру Николая Владимировича.

Вернувшись домой и уложив детвору спать, Анна Васильевна решила всё-таки подсластить пилюлю своему горе-рыбаку.

— Ну что мой отважный герой!.. — промурлыкала она ему в ушко, и в воздухе поплыли флюиды романтики. — Чего не стонешь?

— Ха! Что бы ты меня как в прошлый раз по макушке огрела?.. Нет уж, спасибо, проходили! — гордо ответил Николай Владимирович. — Я как-нибудь стоически, молча, буду страдать. Как настоящий самурай! — и он многозначительно улыбнулся.

— Ой, страдалец ты мой! Чудо-рыбак! Других таких на целом белом свете нету! — пропела Анна Васильевна тоном лисы Алисы. Николай Владимирович заподозрил подвох и насторожился.

И точно. Супруга, вжившись в роль рыжей мошенницы из «Буратино», продолжила, сладко намурлыкивая:

— Все ведь рыбу ловят, а ты — только себя, драгоценного! — и, залившись звонким смехом, наградила мужа нежным чмоком в ушко.

Николая Владимировича накрыло стадо мурашек.

— Может, «Титаник» посмотрим? — невинно предложила она, пока её пальцы уже вовсю вели диверсионную работу под его футболкой.

В воздухе сгустились эротические миазмы. Поцелуи в ушко начались невинно — просто чтобы утешить бедного рыбака-неудачника. Но уже через минуту её горячее дыхание заставило его забыть не только о крючках, застрявших где-то там, но и о том, что на свете вообще существует какая-то рыба.

— А может, ну его, этот «Титаник»? — прошептала она, нежно покусывая его мочку уха.

— А что? — хрипло пробормотал он, чувствуя, как кровь стремительно перераспределяется от мозгов и пострадавших конечностей в одну конкретную зону.

Она провела пальцем по шраму на его костяшках. Медленно. Потом улыбнулась уголками губ:

— Я подумала… может «Остров»? Ты же прямо как тот маньяк, который постоянно ловит там себя на крючок. — Сладко пропела она ему в ушко коварно улыбаясь.

Николай Владимирович тихонечко застонал — то ли от её сарказма в такой пикантный момент, то ли от внезапно нахлынувшего удовольствия.

В это мгновение за окном, в вечерних сумерках, медленно проплыла надувная копия Зинаиды Ивановны. Она мельком заглянула в окно, но, увидев, что её внезапное появление никого не впечатлило, обиженно поплыла дальше. Но нашей паре было уже не до этого.



Глава III   Брачная ночь Карамельки

Задумали «замуж» свинюшку отдать,
Пришлось за скотинкой с граблями скакать.
Летали: хозяйка, свинюшка и скарб…
Сейчас вам расскажем, что было да как.

А Пётр Сергеевич с благоверной супругой своею Людмилой Ивановной, обитающие, как вы помните, в своём доме на задворках Любавино (где гараж, начатый ещё при царе Горохе, так и стоял, уныло зияя недостроенной пустотой) в это прекрасное субботнее утро вознамерились совершить акт великодушия — выдать «замуж» их общую любимицу, Карамельку.

Карамелька, надо сказать, была особа юная, упитанная и, судя по кокетливому извороту хвоста, вполне созревшая для романтических подвигов. Оставалось лишь доставить невесту к алтарю страсти, где в роскошных хоромах (ну, в сарае с новой крышей) уже томился перспективный жених — хряк Фунтик, мечта всех местных свинок.
От судьбоносной встречи Карамельку отделяло всего-то каких-то двести метров. И стороной «невесты» было решено преодолеть это незначительное расстояние во благо будущего потомства сегодня же, не откладывая дело в долгий ящик, пока невеста находится в подходящем настроении.

Но, как показали дальнейшие события, для Карамельки это оказалось дистанцией космического масштаба.

Нельзя не сделать небольшое отступление, дабы проинформировать вас, уважаемый читатель о том, что Пётр Сергеевич, к всеобщему изумлению, избежал всяческих последствий за свою авантюру с кирпичом, предпринятую им в тёмную ночь Любавинского блэкаута. Операция по изъятию строительных материалов из чужого особняка окончилась для него и его верного подельника-родственничка не столько обогащением, сколько посещением отделения реанимации в состоянии без сознания.
Однако хозяин кирпича, человек широкой души, рассудил, что с Петра Сергеевича достаточно будет и этого унижения. Тем более что сам виновник едва не отправился в мир иной вместе со своим подельником-родственничком в процессе хищения чужого имущества.

Дело кончилось глубоким, хотя и несколько путаным раскаянием со стороны незадачливого воришки, а также горячими… Нет, чего уж там — ОЧЕНЬ горячими заверениями его боевой половины, что подобные эксцессы более не повторятся.

А кроме того, взглянув на саму супругу Петра Сергеевича, собственник кирпича пришёл к единственно справедливому умозаключению, что жизнь и так уже наказала бедолагу суровее чем любой суд. И, махнув рукой, великодушно простил ему и сломанный подъёмник, и разбитую кадку, мысленно пожелав Петру Сергеевичу… ну, скажем так, крепкого здоровья и долгих лет жизни.

Итак, заключив стратегический союз с соседями — владельцами хряка по имени Фунтик, Пётр Сергеевич и Людмила Ивановна, облачившись в своё «огородное обмундирование» (как они называли одежду для работ по хозяйству), приступили к операции по выманиванию «Карамельки» из её апартаментов. Однако проницательная свинья, учуяв какой-то подозрительный подвох в поведении сюсюкающих хозяев, наотрез отказалась покидать насиженные хоромы. Ни тактически подготовленные для этого случая жёлуди, ни манящая тёплая лужа за воротами — ничто не могло поколебать её стоицизм. А между тем вес «Карамельки» уже перевалил килограммов так за сто тридцать, что придавало ей не только солидности, но и невероятной уверенности в собственной неуязвимости.

Не выдержав подобного свинства, Людмила Ивановна, вооружившись тяпкой, с ожесточённым усердием принялась наносить точные удары, поддавая ею по филейным частям строптивицы. Тычками и пиками она погнала не понимающую своего счастья скотинку в направлении ворот, вперёд — к светлому будущему. Но не тут-то было. «Карамелька», демонстрируя чудеса изворотливости и неожиданной для такой туши прыти, начала выделывать неожиданные фортеля, уворачиваясь от рук и пинков раздражённых хозяев с настойчивостью скорлупы, попавшей в разбитые яйца.
После долгих мучений строптивую мадам было решено оставить без завтрака, дабы позже, когда голод возьмёт своё, попытаться кормом выманить её за пределы владений.

Вечером, намешав для «невесты» поистине наивкуснейший «ужин», Людмила Ивановна попыталась выманить её за ворота, но та, показывая свой коварный и подозрительный нрав, достойный самого кардинала Ришелье, вежливо, но твёрдо заявила:

— Благодарю вас, граждане, но я, пожалуй, воздержусь. А то вы в последнее время что-то подозрительно любезными стали…

Терпение Людмилы Ивановны, и без того висевшее на волоске, окончательно лопнуло, и в ответ на столь наглое заявление она проорала ей прямо в рыло:

— Свинья ты неблагодарная!.. — пустая кастрюлька сверкнула в лучах вечернего солнца и звонко впечаталась в еёный розовый зад.

Раздался звон, достойный колокольни Ивана Великого, и, испустив пронзительный визг, от которого перелётные птицы камнем посыпались на землю, а вся окрестная живность в панике забилась по углам, Карамелька рванула по огороду с резвостью антилопы.

Она ловко уворачивалась от граблей объятого священным гневом Петра Сергеевича, прыгающего за ней по огороду подобно кенгуру.

Изящно уходила от убийственно страшной кастрюли, сверкающей в руках покрытой красными пятнами хозяйки, которая размахивала ею, будто знамением погибели.

Карамелька искренне недоумевала по поводу столь пристального внимания к своей скромной персоне. Особенно её впечатляло то, что хозяйка, несмотря на свои солидные габариты и сложный рельеф местности, ни на секунду не прекращала словесного извержения, на бегу щедро осыпая беглую антилопу выражениями, от которых даже привычные уши Петра Сергеевича сворачивались в трубочку.
Хитрюга грамотно пользовалась особенностями местности, используя каждый укромный уголок как укрытие. Она ныряла между грядок, пряталась за компостом, отчего Людмила Ивановна орала, в точь как пожарная сирена:

— Выходи, падлюка… выходи по-хорошему… а то убью!!!

На что Пётр Сергеевич, мгновенно оценив обстановку, заявил:

— Бегемотик, а может, давай и правда… её… того!.. — и он нерешительно провёл пальцем по своему горлу.

— Вот же заноза в моей заднице!.. — возмущённо вскричала, ещё больше покрываясь красными пятнами, Людмила Ивановна. — Я тебя щас самого «того»! — она со зловещим остервенением повторила жест, произведённый только что своим супругом, однако у неё это получилось куда более угрожающе. — Ишь, чё удумал!.. Чего стоишь, ирод, зенками своими на меня лупаешь? Помогай, давай… — и, как ни в чём небывало, повернулась к забившейся под доски свинюшке и ангельским голоском заворковала (если это вообще возможно представить в исполнении Людмилы Ивановны):

— Карамелечка, девочка моя… Иди ко мне… Иди сюда, мордочка ты моя разожравшаяся… пятачок ты мой ушастый. Ну, иди, иди ко мне… — Карамелька внаглую сделала вид, что знать не знает эту пятнистую особу. Тут терпение Людмилы Ивановны совершенно лопнуло с мощью взорвавшейся покрышки:

— Ах ты ж паскуда ты упёртая!.. — прогремело над огородом, сотрясая золотистые кроны берёзок, с которых от этого осыпались последние листья.

Спорить с Людмилой Ивановной было так же бесполезно, как спорить со Змеем Горынычем. Пока одну голову в чём-то убеждаешь, две другие уже заказывают гарнир к твоим останкам.

Всему околотку, а уж Петру Сергеевичу в особенности, было доподлинно известно, что она обладала железобетонным упорством и весьма тяжёлой рукой. Характер был у неё на редкость боевой и решительный. Без лишних раздумий она могла поджечь все избы с конюшнями, чтобы с лёгким боевым задором в эти самые горящие избы зайти, а потом, подобно танку, выйти, дабы на скаку перепуганных коней, которые ещё не разбежались, тормознуть.

Самые твёрдые и неопровержимые аргументы, приводимые Петром Сергеевичем, всегда терпели крах перед её словесным аналогом бензопилы, а в особых случаях и молотом Тора в виде увесистого кулака! И потому Пётр Сергеевич, усвоивший этот непреложный закон супружеской жизни, мудро следовал древнейшему принципу: «Лучший способ выиграть спор с женой — прикинуться мёртвым и не отсвечивать!»

Поэтому и на сей раз он спорить с женой не стал, а молча и со всей дури долбанул граблями по прислонённым к забору доскам, под которые забилась не понимающая своего женского счастия хрюкающая торпеда.

От оглушительного удара над розовой головой свинки вздыбился ирокез из редкой щетины, и с визгом, способным пробудить даже мёртвого, она рванула вперёд, снося на своём пути всё, включая саму Людмилу Ивановну, которая, увы, лишь слегка уступала подопечной в весовой категории.

И тут из речевого аппарата хозяйки посыпался такой арсенал слов!.. Не щадя ушей противника, она безжалостно применила лингвистическое оружие массового поражения — отборный русский мат! Пыль в огороде поднялась столбом, а вместе с ней раскалённые потоки слов, способные просто испепелить любого рядом. У Петра Сергеевича появилось настойчивое желание самому забиться под доски, где только что пребывала Карамелька. Но трубный глас Бегемотика взывал к отмщению. Подняв супругу с земли и отряхнув с неё пыль унижения, они стоически продолжили свою сизифову миссию по перемещению этой пятачковой «принцессы» из пункта А в пункт Б.

Понаблюдать за этим эпическим действом вышел на крыльцо их отпрыск Ванька. Вместо попкорна (за отсутствием такового) он вооружился бутербродом размером с кирпич и принялся методично его уничтожать, не отрывая глаз от разворачивающегося шоу.

А в родном огороде, озарённом роковым багрянцем заката, разворачивалось поистине эпичное представление. Двое взмыленных, перепачканных и уже слегка безумных граждан носились по грядкам вслед за неуловимой хрюшкой, то и дело преодолевая различные препятствия по пересечённой местности, размахивая то граблями, то палками, сопровождая всё это действо ударной волной словесной артиллерии и угрозами свинюшкиного смертоубийства.

В воздухе висела пыль.

Солнце клонилось к закату.

Миссия казалась невыполнимой…

Наступило чудесное воскресное утро. По земле, усыпанной золотой листвой, лениво полз сентябрьский туман. Погода стояла на редкость приятная — такая, при которой даже самый закоренелый пессимист мог бы запеть, а самый ленивый обыватель — вылезти на свет Божий, дабы погреть свои залежавшиеся косточки. Воздух был свеж, а небо, синее и бездонное, раскинулось величественным куполом, край которого заливало своими золотистыми лучами восходящее ослепительное солнце.
Ничего, ровным счётом ничего не предвещало такого тяжёлого дня в жизни четы Семёновых.

Всё началось с того, что Петру Сергеевичу, ещё не успевшему как следует разверзнуть очи, в голову стукнула отчаянная мысль. Мысль эта показалась ему настолько гениальной, что он немедленно толкнул супругу в бок и изрёк:

— Людк, слышь?.. Глянь, чё я подумал…

— О! Он подумал!.. Держите меня семеро... — съехидничала Людмила Ива-новна, подбивая подушку поудобнее.

— Да ты подожди! Слушай сюда. Берём выжимки от браги — те, яблочно-виноградные, значит… и даём их Карамельке на завтрак. Свинья их слопает с превеликим удовольствием, захмелеет, добреть начнёт и сама, без принуждения, потопает туда, куда нам надо.

Идея, вопреки ожиданиям, не показалась Людмиле Ивановне такой уж ахинеей. Напротив, она вдохнула в супругов новую порцию энергии, и вскоре хмельной завтрак был торжественно вручён упрямой мадам.

Когда пары браги должным образом возымели своё действие, Семёновы ринулись в бой, полные решимости и оптимизма.

Однако, как известно, человек предполагает, а свинюшка в данном случае…

В общем, в поросячьих хоромах их взорам предстала вальяжно возлежащая, балдёхонькая свиная королева, только что венца власти на её макушке не было да в копытце — державы. Владычица свиного царства снисходительным взором окинула хозяйскую чету и, хрюкнув нечто наподобие: «Пшли вон!», — упала рылом в подстилку.

Супруги переглянулись в немом изумлении. Людмила Ивановна, выдержав паузу, ткнула супруга в ребро.

Пётр Сергеевич бросил на жену взгляд, полный немого отчаяния, вздохнул и, собравшись с духом, приступил к раскачиванию этой махины из сала и упрямства, приговаривая: «Вставай, страна огромная… Вставай на смертный бой…» Свинья то ли сделала вид, то ли и вправду нисколько не ощутила его муравьиных потуг, только она продолжала дрыхнуть в своё удовольствие.

Перед свинарником расхаживала из стороны в сторону очень недовольная Людмила Ивановна и на чём свет стоит крыла непутёвого супруга и его придурошную идею упоить вусмерть несчастную Карамельку.

— Не, ну это надо ж быть таким идиотом! Придумать такую херню! Теперь как ты её подымешь, ирод?.. Ну шо ты вылупился на меня, как в тот самый день, когда мы с тобой познакомились?!

— С любовью, что ль? — в надежде, что она сменит свой гнев на милость, оживился Пётр Сергеевич.

— Нет!.. Ти-ё-мать! С ужасом!.. — рявкнула Людмила Ивановна, да так, что аж воробьи на крышах поперхнулись.

— Да… молодым дураком я был! — выискивая что-то глубоко в свинарнике, в сердцах посетовал он.

— Нет, это я дурой была, что замуж за тебя тогда вышла.

— Ну, теперь понятно, почему мы сошлись с тобою, — философски подытожил Пётр Сергеевич, на всякий случай скрывшись от сверлящего взгляда супруги в глубинах свинарника под предлогом поиска необходимого инструмента.

Порывшись в садово-огородном инструментарии, он наконец наткнулся на идеальное, как ему показалось, решение вопроса — вилы! Не раздумывая ни секунды, он схватил их обеими руками и с горящим взором от всей души тут же воткнул их в нежно-розовый зад Карамельки.

Никто не мог предвидеть дальнейшего развития событий!

Взлетев где-то на метр от земли, свинюшка с предсмертным воплем совершила феноменальный выход из свинарника куда-то в безвоздушное пространство, но её внезапный, спасительный, затяжной полёт был вероломно прерван не вовремя раскорячившейся перед свинарником хозяйкой.

Последнее, что увидела злосчастная свинка, так это перекошенное от ужаса лицо своей кормилицы, но сделать с этим ничего уже не могла.

Звучно встретившись, эти два физических объекта общей массой более двухсот килограмм совокупно продолжили стремительный полёт. Только Людмила Ивановна оказалась попой на голове у поросячьей невесты, а своей головой — на её пышном дрыгающемся заду. В ужасе от мысли о падении с этой несущейся в никуда торпеды она насмерть вцепилась обеими руками в хвост несчастной свинки, а ногами обхватила её за шею.

Поняв, что этот внезапно сложившийся тандем, уносящийся куда-то вглубь участка со страшным визгом обоих особей, перемежающимся диким матом одной из них, сулит ему одни неприятности, Пётр Сергеевич со словами: «Людк, ты куда?..» — помчался спасать супружницу.

Но, не успев сделать и нескольких шагов, в ужасе узрел развернувшийся на него апокалипсис в виде трясущегося зада жены на голове ошалевшей Карамельки, несущейся в спасительные родные пенаты.

Сбив с ног незадачливого хозяина и подняв клубы пыли, она прямой наводкой влетела в свои апартаменты и резко затормозила…

Людмила Ивановна очень хотела жить — и жить она хотела долгой, здоровой и счастливой жизнью. Однако, осознав, что понятие «здоровой и счастливой» в данный момент повисло под жирным вопросом, она как могла, ухватилась за понятие «жить» в виде Карамелькиного хвоста! И потому этот интересный предмет сейчас имел все шансы остаться в руках у ополоумевшей хозяйки, на что сообразительная свинка быстро среагировала и при торможении изо всех сил взбрыкнула своим мощным задом, сбрасывая непрошенного седока.

— Тво-о-ою-ж-ма-а-ать!.. — оглушительным воплем разнеслось по всей округе, и Людмила Ивановна полетела в щедро разверзнутые недра свинарника. Короткая и бесславная борьба с гравитацией была совсем не в её пользу. Раздался глухой звук падающего тела, сопровождаемый какими-то невнятными возгласами, после чего из глубин свинарника тут же посыпался монолог, изобилующий непечатными выражениями.

Пётр Сергеевич, знаток супружеской жизни, тут же изобразил павшего в неравном бою или, на худой конец, смертельно раненного и распластался возле свинарника, боясь даже вздохнуть.

Пыль оседала медленно в воздухе.

Людмила Ивановна, вся облепленная соломенной подстилкой, на четвереньках потихоньку выползала из свинарника, сопровождая манёвр стонами и ругательствами, адресованными супругу, брачному союзу Карамельки и жизни вообще, от которых дрожал осенний воздух.

Узрев возле свинарника распластанный один из объектов своей праведной ярости, она торопливо на корточках подшкребла к нему, схватила за грудки и принялась трясти, что было сил. Однако, так ничего и не добившись от прикидывающейся ветошью мужниной тушки, со словами: «Душегуб ты проклятый!..» — она со всей силы вмазала ему смачную звонкую пощёчину…

Это была самая бодрящая вещь на свете, которую знал Пётр Сергеевич в своей семейной жизни, и посему он мгновенно воскрес, подскочив, будто ошпаренный, диким взором оглядываясь вокруг и вопрошая кого-то невидимого:

— Что?.. Где?.. Когда?..

— Я тебе покажу щас… и что, и где!.. — Людмила Ивановна и так давно была полна решимости прибить эту сволочь, но прибегнуть к таким крайним мерам вознамерилась только сейчас, после самоубийственных покатушек на пьяной Карамельке.

Предвкушая грозные намерения супруги, Пётр Сергеевич решил, что настал-таки час проявить героизм. Схватив брошенные рядом вилы, он принял боевую стойку, готовый отразить атаку разъярённой боевой подруги. Но в этот самый момент за его спиной раздался голос, знакомый до мурашек:

— Чё у вас тут за бои без правил?

Пётр Сергеевич вздрогнул от неожиданности. Это был, как всегда, Федька, муж его сестры. Не опуская вил (ибо жизнь дороже приличий), Пётр Сергеевич буркнул через плечо:

— Ты чего, Федька, порядочных людей постоянно с заду пугаешь?..

— Да вот, иду мимо, вижу — у ворот дым коромыслом!.. ЗдорОво, Людка!..

— Привет, Федь… — Людмила Ивановна стояла вся красная и покрывшаяся потом.

Она, не торопясь стряхивала с себя остатки соломенной подстилки и сверкала глазами в сторону мужа, который, дрожа коленками, сжимал вилы, будто последнюю надежду на спасение. — Угомонишь, что ль, родственника своего окаянного, а не то я его сейчас сама угомоню!..

— Ага… накося-выкуси! — приободрённый присутствием Федьки, отчаянно воскликнул Пётр Сергеевич.

Людмила Ивановна, услышав такую наглость в свой адрес, приняла позу, напоминающую то ли сумоиста, то ли разъярённую курицу, и засопела так, что даже Федька тоже почувствовал лёгкую дрожь в коленях.

— А чего это вы у ворот, как два петуха на ринге? — вмешался он, стараясь отвлечь внимание от надвигающейся катастрофы.

— Да вот, видишь, Карамельку «замуж» отдаём, — не сводя глаз с жены, процедил Пётр Сергеевич. — Со вчерашнего дня выдаём, да никак выдать не можем…

Из свинарника высунула своё рыло довольная Карамелька. Фёдор быстро сообразил, что к чему, потому как был в курсе «свиной свадьбы», и даже не стал задаваться очевидным вопросом, почему его родственники в данный момент были готовы поубивать друг друга. Это было привычным, можно даже сказать, рядовым событием в их семейных отношениях, ибо любое затеянное ими предприятие неизбежно подходило к одному и тому же финалу — к рукопашной, где, ввиду весомых преимуществ супруги, его родственник всегда терпел сокрушительное фиаско.

Желая разрядить накалившуюся до предела атмосферу, Фёдор принял деловую позу — руки в боки. Живот (и без того впечатляющих размеров) гордо выставил вперёд — и изрёк:

— Делов-то!.. Да я щас мотоблок свой подгоню, Карамельку вашу в него загрузим, и как положено, до жениха в лучшем виде доставим… Пойдём лучше, хозяйка, перекусим пока чего-нибудь, а то я с утра не евший сегодня. Угостишь, Людка, голодного родственника чем-нибудь?! Я же знаю, у тебя всегда вкусняшка какая-нибудь есть.

Он расхохотался и дружески обнял грозную супругу Петра Сергеевича, которая, словно по мановению волшебного жезла, мгновенно смягчилась, расплылась в улыбке:

— Пойдём. А то и вправду, уже обедать пора. — и, махнув рукой, пригласила Фёдора в дом.

Пётр Сергеевич, с облегчением швырнув вилы в сторону и мысленно возблагодарив небеса за неожиданное спасенье, поспешил следом — отведать жинкиных кулинарных шедевров. Готовила Людмила Ивановна и вправду знатно. Отчего сама и страдала, порою сокрушаясь:

— Вот Пьеха, говорят, свою повариху уволила и всё! Та слишком мол вкусно готовила. А мне как саму себя то уволить?!

На что Пётр Сергеевич неизменно отвечал:

— Ну что ты, Бегемотик! Хорошего человека должно быть много! — Видимо рассчитывая, что это когда-нибудь ему зачтётся.

На столе в мгновение ока очутились: салат из помидоров с чесночком и домашним майонезом, котлетки, томлённые в сметанном соусе с луком, картошечка со шкварками, маринованная капуста со свёклой и белые грибочки в запотевшей баночке из холодильника. Атмосфера тут же разрядилась.

После плотного обеда, сопровождавшегося парой рюмок для «снятия напряжения», родственники приступили к главному — погрузке свиной невесты в мотоблочный прицеп. Соорудив трап из подручных досок, они втроём принялись уговаривать Карамельку занять положенное ей место. Однако свинья, усвоившая за последние часы, что упрямство — великая сила, упиралась, как заправский бунтарь, демонстративно плюхнувшись на землю и, философски похрюкивая, уставилась в небо, словно размышляя о бренности бытия.

Тогда, после недолгого и бурного совещания, было решено стреножить эту свиную королеву и возложить её драгоценную тушу в кузов прицепа, что с великим трудом и, обливаясь потом, было всё-таки ими проделано.

Казалось, испытания подходят к концу. Но тут небо, словно насмехаясь, начало затягиваться грозовыми тучами. Засуетившись, родственники ускорили процесс. Луч надежды уже забрезжил — миссия была почти выполнена!

Фёдор, не теряя времени, завёл мотоблок, а Людмила Ивановна, для пущей фиксации свиной невесты, смело забралась в кузов и уселась на ноги своей вздорной питомице. Процессия было тронулась к вожделенной цели. Но тут случилось обещанное синоптиками, но ввиду известных обстоятельств, никак не услышанное четой Семёновых — налетел сильный ветер, поднимая столбы пыли и песка. Тучи тёмными клубами тяжело понеслись по небосводу, пронзительно сверкнула яркая молния, а следом раздался оглушительный гром.

В этот миг Карамелька в бешеной панике резко вскочила на дыбы, легко отбросив хозяйку в сторону. Её стреноженные ноги неловко подвернулись, и она звучно хрястнулась об кузов, но тут же снова вскочила. Под кузовом что-то загремело, и он с металлическим скрежетом накренился. Карамелька с визгом подпрыгнула вновь и опрокинула пытавшуюся удержать её хозяйку в одну сторону, сама же с грохотом рухнула через борт кузова в другую.

Дождь оглушительным потоком обрушился на землю. Тяжёлые капли, словно медные пятаки, забарабанили по земле, мгновенно превращая дорогу в грязевые потоки. Людмила Ивановна лежала в луже, напоминая собой выброшенную за ненадобностью тряпичную куклу. Пётр Сергеевич, забыв о своём обычном флегматизме, бросился к супружнице с криком:

— Бегемотик, ты как?..

— Всё хорошо, Петя…

— Точно хорошо? Может, скорую?

— Не надо. Я просто лежу и думаю…

— О чём?

— О том, что надо бы спортом заняться.

Она замолчала. Дождь барабанил, смешиваясь с потом и грязью. Пётр Сергеевич хотел было пошутить, но передумал. В его голосе осталась только усталость. И что-то тёплое, давно забытое.

— Вот, етить твою мать!.. Ты головой не ушиблась?

— Нет, Петя, диеты диетами, а надо всерьёз задуматься о здоровье.

— А чё тебе думать-то, Бегемотик? Ты у меня и так вечная.

— Вечная?! — она приподнялась на локте, с её головы стекала мутная дождевая вода. — Значит, что я, по-твоему? Как холодильник «Бирюса» вечная, что ли?

— Не-е… — Пётр Сергеевич улыбнулся, решив польстить. — Ты шумишь поменьше…

— Ох, Петя… Был бы ты всегда такой… Глядишь, у нас с тобою не только Ванька б был... — Людмила Ивановна мечтательно засмеялась, и этот смех прозвучал как-то неожиданно тепло.

Пётр Сергеевич насторожился. Такой бодрости в голосе от только что навернувшейся с мотоблока супруги он не ожидал. Решив, что это либо контузия, либо начало душевного расстройства (а может, и то и другое сразу), он поспешил поднять жену, пока та не передумала быть доброй. А если Людмила Ивановна вдруг всерьёз займётся спортом, кто знает, какие ещё идеи посетят её светлую голову?.. Вон за второго ребёнка речь завела…

Дождь лил стеной. Все мгновенно промокли насквозь. Федька бегал вокруг поломанного прицепа и что-то кричал, Карамелька пыталась встать на ноги и избавиться от пут, и это у неё потихоньку получалось. Пётр Сергеевич, исполненный сочувствия в который раз за этот день упавшей супруге, приобнял её, насколько хватило его рук, и, решив ещё раз испытать свою судьбу, снова предложил:

— А может, ну её, Людка, Карамельку эту… Ну не хочет она размножаться, да и хрен с ней! Мы её завтра с Федькой… того. Колбасы из неё наделаем, сальца насолим… а?

Людмила Ивановна посмотрела на него каким-то отрешённым взглядом, а Пётр Сергеевич, вдохновившись, продолжил:

— А мы другую свинку заведём, та нормальная будет… не то, что эта…

— Ага, а если и другая такая же будет? С такими же закидонами?.. Мы что, зря её столько времени кормили?

— Ну почему же зря, на мясо она пойдёт…

Карамелька стояла, навострив уши. Дождь лупил изо всех сил, верёвки на её ногах вконец ослабли и упали под копытца. Людмила Ивановна, увидев это, с мольбой обратилась к небу:

— Да за что мне наказание-то такое?! — простонала она, поднимаясь с земли. Обессиленно подошла к ней и заговорила так, будто та понимает человеческую речь:

— Дура ты бестолковая… Я ж тебе счастья женского желаю!.. Вон, брачную ночь тебе, неблагодарной, второй день устроить пытаюсь, чтобы ты счастье материнства наконец испытала! Жених твой вон, вторые сутки тебя ждёт, не дождётся… а ты!.. Дура ты дура!.. Вон колбасу из тебя сделают и всё!

Карамелька, выслушав эту пламенную речь, посмотрела на неё своими умными маленькими глазками, фыркнула, мотнула мокрой головой. И тут ветер донёс до неё запах прелой соломы и… хряка. Она чихнула, отряхнулась, бросила на Людмилу короткий, оценивающий взгляд — и вдруг, без всякого принуждения, сама, медленно и величественно, побрела в сторону апартаментов, где уже заждался жених по кличке Фунтик.

Присутствующие, поражённые этим внезапным проявлением благоразумия, переглянулись, словно заговорщики, случайно наткнувшиеся на золотой запас. Осторожно, боясь спугнуть удачу, они двинулись следом, словно делегация, сопровождающая важного иностранного гостя.

Ливень начинал терять свою первоначальную мощь и сыпал уже не с такой силой. Федька на своём хромающем мотоблоке двигался позади Карамельки. По бокам, словно почётный караул, шагали потрёпанные, но торжествующие хозяева.

А в это время, где-то сзади, будто призрак, медленно поднималась в воздух копия Зинаиды Ивановны. Платье её постепенно подсыхало, и она, словно воздушный шарик, поплыла следом за всей этой процессией. Но ветер вскоре сменил направление и «Зинаиду Ивановну» понесло дальше, навстречу другим приключениям.

Когда процессия достигла ворот, за которыми Карамельку ожидал новый виток её судьбы, дождь прекратился столь же внезапно, как и начался. Миссия по воссоединению хряка-производителя Фунтика и продуктивной свиноматки Карамельки была, наконец-таки, героически выполнена!

Пётр Сергеевич нежно потискивал своего Бегемотика, прозрачно намекая на горячее желание пополнить семейство в самые кратчайшие сроки. Людмила Ивановна жеманничала и строила глазки, всем своим видом демонстрируя безоговорочное согласие. В воздухе повис настойчивый привкус перемен.

И теперь, дорогой наш читатель, можно с полным правом сказать: любовь победила.

Не та, что сияет с глянцевых обложек. И не та, что с первого взгляда и до гробовой доски. А та, что начинается в ежедневной рутине — с вил в заднице у пьяной свиньи и мотоблока, летящего в кювет. А заканчивается тихим, уставшим, но таким родным: «Бегемотик, ты как?»

Та, что не боится быть смешной, неуклюжей, нелепой. Та, что остаётся, когда всё остальное кончилось.

Вот она. Настоящая. Без прикрас.


Глава IV   Пердолёты и нимфы

«Буханка» прёт, «Ижак» вихляет,
А в люльке, недоумевая,
Несётся Санька по ухабам.
Навстречу — ветки, лес, кусты —
И… Ленка дивной красоты.

Тем временем Санька, не последний человек в «бригаде у-ух» (этого сомнительного объединения местных тружеников-энтузиастов), счастливый обладатель трехколесного чуда техники, доставшегося ему по наследству, задумал прощальное мотосафари для своих товарищей. Впереди маячило закрытие мотосезона, и у него было неистребимое желание вдоволь накататься на своем старом любимом трехколесном друге.

Вообще Санька с детства «болел» мотоциклами. Первым «вирусом» стал старый советский надежный Иж Юпитер красного цвета. Санька, будучи ещё совсем сопливым Ромео, пытался укротить этого железного коня, тайком устраивая ралли по пыльным проселочным дорогам, пока бдительный батя не видел. Хотя, стоп! Первым был всё-таки «Минск» друга Валерки.

Валерка, тот самый рабочий из «бригады у-ух!», мнил себя гуру мотоспорта и с видом профессора объяснял тогда ещё совсем юному Саньке премудрости езды «змейкой», «восьмеркой», «кругами», торможению, разгону и прочим мотоциклетным премудростям. На этом «Минске», лёгком как пёрышко, Санька впитывал азы вождения, будто губка. Валерка был старше его на целых три года (а в юности это целая вечность!), казался ему чуть ли не самим Валентино Росси. Вот тогда-то Санька и заболел мечтой о собственном рычащем друге.

Но отец, будучи человеком прижимистым, свой «ИЖ» малолетнему гонщику доверять не собирался, даже несмотря на то, что сын успел обзавестись правами категории «А». Приходилось Саньке действовать по принципу «тихой сапы»: тайком брать отцовский мотоцикл, отсоединять тросик спидометра — дабы бдительный родитель ничего не заподозрил — и уноситься в закат, воображая себя героем голливудского блокбастера. Но, как известно, всё тайное становится явным, особенно когда ты на полном ходу влетаешь в «Москвич», который решил неожиданно вынырнуть с проселочной дороги.

Дело в том, что у Саньки было две страсти: мотоциклы и прелестные девчонки. Первое увлечение приносило ему чистый кайф — скорость, ветер в лицо, свобода, да и покопаться в железе было в радость. Разбирать движок на запчасти, словно конструктор Лего для взрослых, а потом собирать обратно, удивляясь, как эта куча железа вообще ездит — что может быть лучше? А вот второе увлечение было чревато последствиями. Девчонки были его ахиллесовой пятой, его персональным бермудским треугольником, где здравый смысл тонул без следа.

И вот, в сгущающихся сумерках, завидев на обочине двух нимф, Санька, буд-то заправский павлин, «распушил хвост» и, добавив газу, лихо пролетел мимо на своем рычащем «жеребце». Эффект, судя по девичьему хихиканью, был достигнут! И только тогда он соизволил вспомнить, что помимо девичьих сердец на дороге есть ещё и такая неприятная вещь, как другие автомобили! И вот тут... БАЦ!

«Москвич» материализовался прямо перед ним, словно из воздуха. Тормозить было уже бесполезно, и Санька эпично вошел в историю своего родного села, совершив первое в жизни ДТП в стиле «летающий мотоциклист атакует остатки советского автопрома».
Следуя законам физики, Санек с энтузиазмом покинул седло своего железного коня. Инерция подхватила его и отправила в головокружительный полет по дуге с элементами акробатики. Кульбит получился настолько виртуозным, что он с легкостью перемахнул через капот «Москвича», приземлившись с грацией кота, внезапно вспомнившего, что у него есть все четыре лапы. Девчонки, наблюдавшие за этим цирковым номером, просто потеряли дар речи. Много лет спустя он сокрушался, что тогда не было смартфонов с камерами, чтобы запечатлеть сие эпическое событие.

Сам полёт оказался намного эпичнее, нежели его последствия. Колесо мото-цикла немного погрустнело, вилка приуныла, ну и так, по мелочи. Но главное — Санек остался цел и невредим и был до неприличия горд собой. Еще бы! Не каждый день такой фурор производишь, да еще и без единой царапины!

К тому же, виноватым оказался водитель «Москвича», вернее водительница. Так что отец не только не стал ругать своё чадо, но и, впечатлённый его рассказами, решил: пора сыну доверять технику.

Решение это, кстати, вызрело аккурат после личной мотооказии. На днях батя лихо подкатил к заправке, и в самый ответственный момент (надо же было тормознуть и заправиться) его ноги предательски задеревенели. Причём так основательно, что он намертво прирос к седлу и, утратив малейшую возможность остановиться. Он принялся неумолимо нарезать бесконечные круги вокруг бензоколонки!

Зрелище вышло того… очень эпичным: мужчина почтенного возраста, разверзнув от ужаса очи и уста, носился по асфальту этаким ошалелым спутником вокруг планеты Заправка. Взывая к совести своих нижних конечностей и голося благим матом на всю округу, Санькин батя впал в совершеннейший раж, уже на тридцать пятом витке.
Ноги его, впрочем, оставались глухи к мольбам разума и продолжали свой незапланированный бойкот. Пока его, как ценный экспонат, не подхватили с двух сторон сочувствующие и, видимо, весьма понимающие граждане.

Что ж, итогом батиного перформанса стало то, что мотоцикл, хоть и слегка помятый в объятиях «Москвича», перекочевал к Саньку. И Санёк, после небольшого ремонта «железного коня», произведённого с помощью смекалки, кувалды и какой-то там матери, принялся гонять на отцовском агрегате — будто не родился в седле, а был в нём зачат. К ужасу всего кошачьего населения района и глубокому возмущению местных бабушек.

Теперь-то у него в гараже лоснился почти новенький Suzuki GW250, поблёскивая хромом и маня стадом лошадиных сил. Но и старого доброго «ИЖака» он не забывал — верного друга и немого свидетеля тысяч километров и сотен глупых поступков. Именно на нём они с бессменным напарником Валеркой исколесили, без преувеличения, пол-России. Молодые, энергичные, словно майские жуки, беззаботные, как пух одуванчика, и легкие на подъём, будто пробка от шампанского — что ещё нужно для счастья? Да ровным счётом ничего!

Просто закинуть рюкзаки за плечи (а то и вовсе без них), вцепиться в руль своего «железного коня» — и вперёд, навстречу приключениям, как мыслимым, так и совершенно немыслимым. Никаких планов, карт и навигаторов (их тогда и в помине не было). Просто ехали, куда глаза глядят. Наслаждались ветром, который выдувал из головы последние трезвые мысли, бескрайними пейзажами, мелькавшими вокруг, ночёвками под звёздами в видавших виды палатках, купанием в первой попавшейся речке.

А вечерами… Ах, вечера! Знакомились с местными красотками и с ветерком катали их на своих «аппаратах» (иногда даже без шлемов, уж прости их, ГИБДД!). Бывало, случались и мелкие дорожные передряги: то бензин в чистом поле кончится, то колесо спустит посреди глухой деревни. Иногда подвозили попутчиков до цивилизации. Но, признаться, куда чаще приходилось от кого-то удирать. Особенно если на горизонте возникала грозная тень участкового или разъярённого мужа одной из тех самых «красоток». Ввязывались, бывало, и в драки.

В общем, это была не жизнь, а настоящая симфония — из рёва моторов, свиста ветра и абсолютной, дикой свободы. Они не существовали — они ЖИЛИ, вдыхая полной грудью каждый миг этой безумной, прекрасной жизни. Эх, были времена!..

Как-то раз они решили, что их железным коням чего-то не хватает. Не мощности, не эстетики, а… звука. Громкого, пронзительного, способного вызвать если не апокалипсис, то хотя бы диарею у кур. И с этой гениальной мыслью, достойной лауреатов премии Дарвина, они дружно сняли заглушки с глушителей.

И вот оно началось! Рев, который не просто наводил ужас, а буквально выкручивал мозги из ушей. Окна в домах не просто сотрясались — они готовы были выпрыгнуть из рам и самостоятельно добежать до ближайшего тихого леса. Люстры устраивали канкан под потолком. Рёв стоял на уровне болевого порога! А наши герои, сияя от счастья, резво носились по улицам, извергая звук реактивного самолёта. Сие мероприятие успешно пугало до чёртиков детей и взрослых, вызывая внезапные опорожнения кишечника у местной животинки, включая хвостатых, пернатых и парнокопытных.
Местное население долго терпеть этого безобразия не стало. При очередном променаде этой гремучей парочки взбешённые мужики да злющие бабы повыскакивали на улицы. Угрожающе потрясая в воздухе вилами, граблями и прочим садовым инвентарём с явными намерениями хорошенько покалечить эту уже изрядно поддоставшую их парочку. Они бежали им наперерез и кричали благим матом во всё горло. Сквозь общий гвалт прорезался один громогласный боевой клич:

«Бей этих пердолётов, шоб им пусто было!!!»

И от всей души дубасили обоих, кто чем достанет. А кто ничем не доставал, тот швырял в них чем-нибудь, что под руку попадало: картошкой, гнилым помидором, а порой и куском чьей-нибудь недавней трагедии (той самой, что от перепуганной животинки).

После этой тотальной взбучки они больше заглушки из глушителей не вынимали и ездили по деревенским улицам тише самой бесшумной тихоходки. А когда их родители спросили, с чего это вдруг им взбрело в их дурные головы вытащить заглушки и с таким грохотом ездить по деревням, то они отвечали просто и без затей:

«Хотели привлечь внимание девчонок». А то они, понимаете ли, себя считали незаметными.

А вот ещё, прошлым летом приключилась с ними история. Пересказывали её потом ещё долго: один — краснея до корней волос, другой — валяясь от смеха.

Стоят как-то наши герои на своих боевых железных конях, сверкая хромом, и ждут зелёного на одном из перекрёстков. И тут, словно по заказу, мимо проплывают две грации, две богини — глаз не оторвать. Ну, вы понимаете: у Саньки в голове тут же щёлкнул рубильник — «Сщас я им покажу какой я крутой!»

И принялся жечь резину! Покрышка-то была уже на исходе, и её было ему не жаль. Да так увлёкся, так вошёл в раж. Резина дымит, шум адский стоит, из-под колеса валит густой дым, а он всё газует и газует да девчонкам лыбится во все тридцать два зуба. Девушки, надо отдать им должное, шли, прикрывая рты ладошками — то ли от дикого восторга, то ли от мысли: «Ну и чудак!»

А Санёк? Санёк настолько увлёкся этим процессом, что выдернуть его из этой нирваны мог разве что очень суровый пинок под дымящееся колесо.

И пинок не заставил себя ждать. Всю эту какофонию прорезал металлический, рявкающий голос из мегафона, казалось, раздражённый до самого предела:

— ТЫ ЕХАТЬ БУДЕШЬ, НАКОНЕЦ, ИЛИ ЕЩЁ ВЫЁЖИВАТЬСЯ ТУТ БУ-ДЕШЬ?!

Голос был такой, что Санька медленно, словно в замедленной съёмке, повернул голову. А там… О, мать честная! Стоит гаишный «Фольксваген» в полной иллюминации, гордо возглавляющий кортеж аж из пяти автобусов, битком набитых доблестными сотрудниками полиции. «Зелёный» горит давным-давно. Все рты разинули, наблюдая, как какой-то дурак резину жжёт на мотоцикле.

Санька сорвался с места так, будто его из пушки выстрелили. Только его и видели! Улетел в закат, оставив за собой лишь шлейф сизого дыма и коллективный хохот свидетелей его триумфального фиаско. Ну, и Валерку, который ещё очень долго сотрясался от смеха, глядя на его эпическое бегство.

И вот, дорогой наш читатель, как мы уже говорили вам в самом начале, решил Санька в этот субботний погожий денёк погонять с пацанами на своём стареньком «ИЖаке» с коляской — душа его требовала последней, прощальной мотовакханалии. Мотосезон мог накрыться медным тазиком в любое время из-за осенней непогоды и надвигающихся холодов. А там уж так весело не покатаешься. Влага и холодный ветер — не самые лучшие друзья мотоциклиста, как вы понимаете.

«ИЖ» словно ожидал их в гараже и был хоть и не первой свежести, но вполне чувствовал себя ещё тем конём, который борозды не испортит. Они смахнули с него пыль, завели этого монстра и вот уже три отважных рыцаря дорог — Санька, Валерка и Вовка (начинающий байкер, с горящими глазами и весьма призрачным опытом) — неслись по просёлочным дорогам. Неслись словно три мушкетёра на одной лошади, и весело орали во всё горло и, конечно же, подкалывали друг друга. Погоняв по посёлку и потешив свои байкерские души, они пришли к одному простому, но гениальному выводу. А почему бы, собственно, не обмыть это самое, приближающееся закрытие мотосезона? А заодно и славного, старого Санькиного железного мастодонта, который, невзирая на возраст и многочисленные болячки, до сих пор исправно выполнял свои функции, доставляя приключения прямо под задницу.

Ближайший магазинчик в одночасье опустел на пару бутылок пива (а может, и не пару, кто теперь сосчитает?) и десяток бутербродов. Решено было направиться к какому-нибудь озеру, поближе к своим домам, чтобы, если что, не плутать в потёмках, и до уютного дивана было рукой подать.

Выбор пал на озеро близ деревни Большие Кошки — не столько из-за названия, сколько из-за стратегического расположения. Друзья расположились на берегу, разложили закуску и выпивку и начали торжественную часть. Но как это в таких случаях обычно бывает, сработал старый добрый принцип: «Алкоголя много не бывает, но мало бывает часто!» Бутылки опустели быстрее, чем хотелось, и было принято единственно верное решение: надо срочно, вот прямо сейчас, пополнять запасы!

Торжественно, с шумом и гамом, они взгромоздились на мотоцикл. И тут, под влиянием паров этилового спирта (а может, и «здравого» смысла — кто их теперь разберёт), созрело у них гениальное решение: за руль посадили малоопытного Вовку. Пусть, мол, юный байкер набирается опыта, а заодно и ответственности за судьбу всего мероприятия. За ним уселся Валерка, а Санька взгромоздился в люльку. Выехали на дорогу, ведущую в деревню, и тут мотоцикл чихнул. Раз. Второй. И... ни третий — благополучно заглох. Санька, заподозрив един-ственную возможную проблему со своей трёхколёсной колесницей, заглянул в бензобак.

— Ха! Бензин закончился!

— Бли-ин… — Валерка с отчаянием шлёпнул себя ладонью по лбу.

— Надо кого-нибудь голосовать… Может, кто подбросит до заправки, — предложил Вовка.

— Заправка-то на трассе, а мы бухнули уже, — Санька был в раздрайве.

— Ой, ну и чё! Гаишников там сроду не было, — заявил Валерка.

— А может, с бака у кого сольём или канистра у людей с бензином будет, — предположил Вовка.

— Ага… жди… — засмеялся Санька. — Тут по нашей дороге машин-то — в час по чайной ложке.

Осеннее солнышко слегка припекало их разгорячённые алкоголем головы. Лёгкий ветерок кружил золотой листвой, которая, словно танцуя, осыпалась с деревьев на пожухлую траву и обочину дороги.

Через какое-то время на дороге, как по заказу, нарисовалась легендарная «буханка». Парни замахали руками так, словно это была последняя машина в мире. Водитель экстренно затормозил и, увидев страдальческие выражения лиц, высунулся в окно, разузнал у них, что да как, достал трос и прицепил мотоцикл к машине. Он был то ли с похмелья, то ли опохмелившись, но парней это мало уже волновало. Они расселись по своим местам и, развернувшись на ближайшем повороте, весело покатили в сторону заправки.

Вовка, никогда ещё не практиковавший буксировку, внезапно ощутил в душе холодок неуверенности. Но, будучи натурой героической и склонной к самообману, тут же решил, что это будет для него «исключительно полезный опыт». И, как говорится, «стиснув зубы и сжав ягодицы», продолжил молча и стоически держаться за руль, напрягая всё своё внимание. Он сжал руль так, что аж костяшки побелели. «Ничего, — подумал он, — прорвёмся. Не впервой». На самом деле — впервой. Но кто ж признается?

Санька с Валеркой продолжали беззаботно юморить и гоготать, а Вовка, вцепившись в руль вспотевшими ладонями, рулил по просёлочной дороге, которая, словно после набега орд монголо-татар, была щедро усыпана рытвинами и ямами.

Со стороны это зрелище смотрелось как пародия на буксировку.

По гравийной выщербленной дороге волочился, виляя из стороны в сторону, будто пьяный матрос после недельного увольнения, мотоцикл, привязанный к «буханке». Машина тащила его безо всякой натуги, и эта резвая процессия уже преодолела половину пути до асфальта, как вдруг Вовка с каменным, на редкость серьёзным лицом — и почти балетной грацией! — урулил прямиком в кювет. Да не в простой, а в самую гущу молодых деревьев с пышной, ещё не облетевшей золотой листвой. Те словно ждали эту троицу целую вечность — и радостно сомкнули ветви над головами незадачливых путешественников. Те исчезли бесследно, поглощённые буйной порослью, будто их и не было вовсе.

Природа в ужасе притихла. Лишь где-то вдалеке куковала кукушка. И та, наверное, смеялась.

Водитель «буханки», этот вопиющий инцидент, кажется, даже и не заподозрил. Что, впрочем, было неудивительно, ибо «Буханка» была без зеркал заднего вида (и правда, зачем смотреть в прошлое, если будущее так заманчиво, пусть и неопределенно?), без обеих фар (ориентироваться в темноте видимо предполагалось по звёздам и по навигатору, которого нет), с самооткрывающейся дверцей, срабатывавшей на любое резкое движение (такой себе экспресс-выход для особо нетерпеливых пассажиров, или, если угодно, аварийный сброс балласта). Использовалась она, справедливости ради, исключительно для перевозки чего-то очень крепкого: скотины, удобрений, да прочего добра, не требующего ни деликатности, ни, тем более, особого комфорта. В общем, выглядела она очень «футуристично».

Но сам водитель! О! Водитель, в противоположность своему транспортному средству, пребывал в космически приподнятом расположении духа. Он самозабвенно и с чувством подпевал припеву какой-то до неприличия жизнеутверждающей мелодии, льющейся из динамиков допотопной магнитолы, азартно отбивая ритм по рулю. И было похоже, что он начисто забыл о привязанном сзади мотоцикле и шпарил себе дальше, ничуть не сбросив скорости, заставив троих седоков испытать неожиданный шок от спешного воссоединения с матерью природой.

«ИЖ», будто резвый пёс, как следует прошерстил на приличной скорости представителей зелёной флоры (вместе со всей обитающей в ней разнообразнейшей, разумеется, фауной). Влекомый неутомимой «буханкой», он так же бодро вынырнул из зарослей и вернулся на дорогу, как ни в чём небывало, только уже… без Вовки и Валерки. Они исчезли, будто их корова языком слизала. Лишь чей-то ботинок мелькнул в воздухе. А где-то в глубине кустов раздалось удивлённое двойное: «О-о-о!».

С перекошенным Санькой, буквально утрамбованным в люльку с задранными ногами и вцепившимся в неё, точно в мать родную, обеими руками, буханка вы-летела из всепоглощающих зарослей.

Мотоцикл, оставшись без управления, сделал крутой вираж на встречную полосу, потом обратно на свою и снова нырнул в кювет. Вынырнул — и лихо порулил опять на встречную... Санька тем временем с трудом начал выковыриваться из люльки, как вдруг прямо перед его ошалелым взором из воздуха материализовалась Фёдоровна — та самая фельдшерша, на своём стареньком, но, видимо, бессмертном велосипеде.

Совершив поистине эпичное столкновение с этим неуправляемым железным скакуном, Фёдоровна громко охнула и рухнула вместе с двухколёсным другом прямо в объятия раскорячившегося в люльке Саньки. Решительно вцепившись в своё единственное транспортное средство руками и ногами — словно в последнюю надежду человечества, — матерясь на чём белый свет стоит, она с истошным воплем исчезла вместе с Санькой и мотоциклом в буйных придорожных зарослях, точь-в-точь как до этого Вовка с Валеркой.

Ещё раз основательно прошерстив придорожную флору и фауну, мотоцикл резво выскочил на дорогу, поднимая клубы пыли. Но… уже без Фёдоровны. Её вместе с велосипедом таинственно поглотила буйная растительность кювета, так-же как до этого Санькиных друзей. Тот, в свою очередь, озадаченно глядел на свои руки, в которых только что пребывала весьма осязаемая фельдшердша, и не верил своим глазам. Но события разворачивались с неумолимой стремительно-стью, и мотоцикл снова сделал крутой вираж на встречную полосу, не дав Саньке даже подумать о дальнейшей судьбе Фёдоровны.

На обочине дороги, между остановкой и вечностью, на пыльной обочине, стояла Ленка, увлечённо копаясь в телефоне. Ленка была именно той недосягаемой звездой, о которой Саньке оставалось только лишь мечтать. Многие парни пытались подступиться к этому неприступному бастиону красоты. Она охотно общалась со всеми, смеялась, шутила, но держала их на почтительном, абсолютно непробиваемом расстоянии. И тут Санька понял: вот она, удача, сама прёт к нему в руки! И он не растерялся. Мотоцикл на очередном вираже, как по заказу, подкатил к самым ногам Ленки. Ленка, ошеломлённая столь резким поворотом сюжета (и мотоцикла), испугалась, попыталась было отскочить, но, подбитая колесом от люльки, не совсем, прямо скажем, грациозно, рухнула прямо на Саньку. Нос к носу.

Зеваки, сидящие на остановке, до того мирно созерцавшие окружающую сельскую скуку, дружно вытаращили глаза вслед удаляющемуся, виляющему во все стороны, пьяному мотоциклу, оставляющему за собой клубы густой пыли. Кто-то выронил телефон из рук от неожиданности. Кто-то перекрестился. А одна бабка, кажется, начала читать молитву.

Санька и поверить не мог. Та самая Ленка, неприступная, как крепость, лежала сейчас у него на груди. Он даже дышать перестал, боясь спугнуть это чудо. Он слышал, как бьётся её сердце — или это его собственное колотилось где-то в горле? Крепко прижав к себе неожиданно свалившийся дар небес, он понял: Ленку, в отличие от какой-нибудь Фёдоровны, он точно сейчас не упустит. Чего бы ему это ни стоило! Ленка же, онемев от ужаса, таращила свои зелёные умопомрачительные глазища на Саньку, и в её взгляде смешались ужас, любопытство и, кажется, что-то ещё, чему Санька предпочёл не искать названия.

Мотоцикл совершил привычный вираж в сторону кювета. К их общему (и Санькиному особому) счастью, именно в этом месте оказалась удачная проплешина в зарослях, и только несколько наглых веточек зацепились за Ленкину пышную юбку, натянув её ей на голову, явив взору прохожих… симпатичную попку в кружевных трусиках, естественно.

Кто-то присвистнул. Кто-то восхищённо выдохнул. А бабка, которая до этого крестилась, просто закрыла глаза и прошептала: «Господи!».

У ничего не подозревающего водителя «буханки» как раз в этот момент выпала из почти пустой пачки последняя, мать её, сигарета. Чертыхнувшись, он притормозил, наклонился за ней, и тут дверь с пассажирской стороны, словно в замедленной съёмке, распахнулась, будто врата в иной мир. И пред его изумлённым взором предстала отнюдь не пасторальная картина родных просторов и не мирно бредущие по обочине сельчане, а… медленно и величаво проплывающие на люльке мотоцикла две стройные ножки в босоножках, увенчанные той самой симпатичной попкой в кружевных трусиках. Обладательница всех этих красот была жадно обхвачена загорелыми Санькиными ручищами.

Челюсть водителя буханки совершила мгновенный гравитационный трюк. В его голове, словно заблудившиеся спутники, отчаянно пытались состыковаться нестыкующиеся пазлы: мотоцикл, двое (или трое? Он уже сбился со счёта) парней и смутное, как предрассветный туман, воспоминание о буксировке. Но глаза, эти предатели, упорно транслировали совершенно иную, куда более пикантную «реальность».

Он силился, пыхтел, мучился мыслью, что накануне то ли недопохмелился, то ли перепохмелился… Тщетно пытаясь выудить из глубин памяти хоть что-то, он с ужасом осознал: кого именно согласился тащить на буксире — начисто вылетело из головы. Да и сам факт буксировки будто испарился в неведомом направлении. А как тут о каких-то тросах думать, когда перед тобой — такая картина, мать её, маслом?
Ленка, словно опытный диверсант, шепнула Саньке:

— Ю-юбка...

— Чево?..

— Юбку, говорю, поправь...

— А-а-а...

Санька с готовностью пламенного пионера схватился за то место, где, по его мнению, должна была быть юбка, и, пошарив пятернёй по едва прикрытым ягодицам Ленки, словно Колумб, открывший Америку, воскликнул:

— А-а-а-а!.. — И с неподдельным восторгом принялся укладывать ткань на положенное место.

После этой поездки Санька так и не нашёл никаких подходящих слов. Ленка, поправляя юбку, лишь улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него и вовсе заглохли все оставшиеся мысли. Дружба? Да. Но воздух между ними уже заискрился совсем другими оттенками. Но об этом мы расскажем вам чуть позже. Любавино, да и сам Санька ещё не знали, что эта прощальная мотовакханалия станет для него началом совсем другой истории.



Глава V   Око за око, или… Как опалить многострадальную задницу лучшему другу

Наш Лёха мчится без оглядки,
Спасая органов остатки.

Тем временем в хорошо уже вам знакомой деревушке под названием Косы, этой своеобразной провинциальной Вероне, кипели нешуточные, сугубо местного значения, страсти. Палыч и Толик, подобно Монтекки и Капулетти, но только советского, так сказать, розлива, вели свою неспешную, но принципиальную вендетту.

Соседка Татьяна Васильевна, женщина с уязвлённым самолюбием и весьма гибкими принципами, руководствуясь мудрым правилом «враг моего врага — мой друг», действовала в лучших традициях серых кардиналов. Она усердно принялась подзуживать Толика, щедро подбрасывая ему планы мести, один изощреннее другого.
И надо отдать ей должное: фантазия Татьяны Васильевны оказалась богаче, чем у сценаристов индийского кино, а мстительность — изощрённее, чем у средневекового инквизитора на строгой диете.

Толик, человек, в общем-то, не промах, хотя его интеллектуальный багаж и не подавал особых признаков жизни, под чутким руководством соседки постепенно превращался в грозную машину возмездия.

— Око за око, — шептала ему на ухо Татьяна Васильевна, и глаза её в такие моменты приобретали фанатичный блеск. — А в идеале, Толик, за наше око — оба Палычевых разом!

Так, на склоне лет, Палыч нежданно-негаданно оказался в роли мишени для двух нехороших личностей. Втихомолку он окрестил их «редисками» — в честь обожаемого героя из старой доброй советской комедии. И всякий раз, мысленно произнося это ёмкое определение, Палыч испытывал сладостное чувство ностальгии. Тоска охватывала его по той, навсегда канувшей в Лету, ясности, где враг был виден невооружённым глазом, узнаваемый с первого взгляда и во всей своей «красе».

Первой шаг к отмщению за свои поруганные надежды предприняла Татьяна Васильевна. Она надоумила Толика ночью насыпать пшена и семечек на подоконники Палычу. Мол, пусть пернатые будят его первыми лучами солнца своей барабанной дробью. Чем не месть?!.. Толик же, недолго думая, тут же воплотил это в реальность.

Под утро у Палыча от страха чуть не прорвало, простите за выражение, все шлюзы в штанах! Он совершенно не понимал, что происходит! «Что, где, кто?» — именно этот вопрос колотился в его бедной голове, в унисон адскому шуму за окнами.

От жуткого грохота, поднявшего его с постели, Палыч в семейных трусах заметался по дому, будто угорелый. Крестился он, грешным делом, сквозь мат перемат, воображая себе тот самый конец света, который в этом году не ждал, разве что, только ничего не знающий об индейцах майя!

Каково же было его удивление, когда в окнах вместо огненных колесниц и трубного гласа он узрел стаю голодных пернатых, облепивших его подоконники! Полтора часа Палыч, аки цербер, гонял эту летучую саранчу, ощущая себя героем фильма ужасов. Можете себе представить, дорогой читатель, весь этот ужас, испытанный одиноким пенсионером!

А ведь потом ему ещё пришлось мучительно отмывать эти самые подоконники от последствий птичьего налёта!

В общем, ответная месть не заставила себя долго ждать. «Зуб за зуб!» — эпично провозгласил теперь уже Палыч, потрясая у раковины зубной щёткой. А мой «Зуб» дорогого стоит! И хлебнув своей фирменной облепиховой настоечки, он мгновенно восстал из пепла унижения и, отринув священный ритуал утреннего бритья, ринулся ни свет, ни заря в местный магазинчик — за солидным запасом спичек.

Удивлённая продавщица, глядя на удаляющегося, помятого и небритого Палыча с полной авоськой спичечных коробков, округлила глаза и чего-то там про себя подумала. Но тут подошли другие покупатели, и ей стало не до Палыча.

С тщательностью маниакального алхимика он соскрёб всю серу со спичек в чистейшую пустую баночку. Действуя аналогично прошлому плану с валерьянкой, он собрался было пойти тем же путём, что и в прошлый раз. Но, вовремя вспомнив, что теперь за ним наверняка с утроенной силой следит всевидящее око Мордора — незабвенная Татьяна Васильевна, передумал.

Лезть через забор ему категорически не хотелось, но отступать было поздно. И вот, глубоко за полночь, хлебнув для пущего настроя своей смелой воды в виде настоечки, он решился на штурм.

Палыч был мужчиной не просто крупным, а весьма монументальным! Фигура его, если отбросить ложную скромность, напоминала очень упитанного бульдога, вставшего на задние лапки.

Представ перед забором, он обнаружил, что совершенно не владеет растяжкой, а слова «гибкость» и «ловкость» были для него так же далеки, как Туманность Андромеды. Покорить забор с наскока не вышло. Сопя, кряхтя и чертыхаясь, он плюнул и пошёл искать подходящую чурку.

Нашёл, подкатил к забору, задрал ногу, словно бравый гусар, навалился пузом на штакетины и принялся выписывать в воздухе немыслимые па. Нога разверзлась максимум градусов на тридцать (хотя Палыч готов был поклясться, что ощущал себя сейчас как минимум Цискаридзе), однако обетованной тверди под ногами всё не было и не было.

Елозя пузом по скрипучему забору, Палыч вдруг осознал всю безвыходность ситуации. Глаза забегали, на лице мелькнула тень сомнения: «А надо ли мне всё это?» Он повисел так, тяжко вздыхая, но страх рухнуть вниз пересилил желание отступить.
Вокруг царила ночная тишина, нарушаемая лишь скрипом старого забора да тяжкими воздыханиями самого Палыча. Звёзды с недоумением взирали сверху на эквилибрирующего пенсионера. Но неумолимая жажда справедливости всё-таки пересилила! И он, словно мешок с навозом, с громким шмяком брякнулся на спину по ту сторону, издав подозрительно хлюпающий звук, похожий то ли на лопнувший бурдюк с вином, то ли на вздох разочарования самой госпожи Фортуны.

Соседский огород встретил Палыча негостеприимно — густыми зарослями крапивы. Постонав и поохав (не забывая сдобрить процесс забористым словцом), он раскорячился, ухватился за забор и с неимоверным усилием водрузил своё бренное тело в вертикальное положение.

Сделав пару тестовых наклонов — дабы проверить, все ли кости на месте, — он извлёк из кармана баночку. Свой Святой Грааль отмщения. Поглядел на неё, как скряга на последний дукат, и, позабыв про крапиву и акробатику, с видом Наполеона, вступающего в Москву, торжественно прошествовал к крыльцу.
Там стояла неполная пепельница в виде старой консервной банки. Высыпав содержимое своего сосуда в эту импровизированную урну, Палыч усмехнулся «добрейшей» улыбкой Мефистофеля и с особым воодушевлением отправился штурмовать непокорный забор в обратном порядке.

Улику в виде подставки на вражеской территории ему оставлять не хотелось. Пришлось изгаляться: просовывать ногу в галоше между штакетинами, чтобы зацепиться носком за чурбак с той стороны. Изрядно посопев, попыхтев и едва уцепившись самым носочком, Палыч мысленно перекрестился, сделал мощный замах второй ногой и… с воплем «И-и-и-ти-ё-ё ма-ать!», влекомый неумолимой силой притяжения, под скрежет падающего забора, вместе с этим самым забором рухнул в объятия матушки-земли, разорвав благословенную тишину деревенской ночи.

Штакетины вместе с прожилинами, с громким треском оторвавшись от столбов, рухнули и, широкой лентой распластавшись, легли по его же огороду. А поверх этого грандиозного разрушения, ничком, лежал ни жив ни мёртв сам виновник этого внезапного торжества — Палыч. В воздухе повисла гробовая тишина. Притихли даже неугомонные домовые сверчки и собаки. Луна, пытаясь разглядеть очередное фиаско неугомонного пенсионера за этот вечер, включила своё освещение на полную мощность. Она, замерев от любопытства, как и любая женщина, застыла в ожидании продолжения этого ночного шоу.

Придя в себя и осознав масштабы случившегося с ним и с их общим злосчастным забором, Палыч не спешил подниматься. Лежал, сопел и размышлял. Во-первых, не разбудил ли он своим грохотом алкаша-соседа, да и других? Во-вторых, как теперь избавиться от этой вопиющей улики — поваленного забора? И, наконец, самое главное: как избежать очередного прокола и снова не попасть под подозрение к брату Толика, а чего еще хуже — незабвенной Татьяне Васильевне?
Сам Толик — алкаш, чего с него взять. А вот брат его — дело другое. Связываться с ним Палычу не хотелось категорически. А уж про соседку — так и вовсе думать не хотелось.

Делать нечего — пришлось ему взяться за экстренную ликвидацию собственного преступления. Вооружившись налобным фонариком и молотком, он, озираясь по сторонам, принялся загонять гвоздь за гвоздём в родные отверстия. Для сокрытия неподобающего этому времени суток деяния он подложил под молоток несколько слоёв тряпки, отчего процесс стал напоминать не столярные работы, а странный ночной ритуал.

Дело, к его удивлению, спорилось. Гвозди входили в гнёзда как по маслу. С опаской поглядывая на тёмные окна соседа и вокруг, Палыч наспех подлатал конструкцию, отложив капитальный ремонт на потом, когда Толик куда-нибудь отлучится.
«Вот… И не видно совсем! Да он даже бы и не заметил, если б я просто доски к столбам прислонил — потому что опять, наверное, нахлебался своей амброзии!» — резонно заключил он, облегчённо вытирая пот со лба.

И, как всегда, семеня на полусогнутых, поспешил домой — отметить если уж пока ещё не победу, то удачное возвращение из стана врага своим фирменным элексиром для бодрости духа и ясности ума.

Наутро Палыч старался носу из дома не казать и, прильнув к окну, словно разведчик-диверсант к амбразуре, вёл стратегическое наблюдение из-за плотного тюля. Он вновь героически отложил свой утренний моцион и решил не сходить с места, пока самолично не узрит триумф справедливости и не насладится зрелищем взлетающего от испуга Толика.

Палыч за долгие годы соседства изучил привычки своего визави до мелочей. Каждое утро, после обязательного посещения помещения для раздумий, сосед водружал себя на крыльцо, прикуривал папиросу, и, не удосуживаясь потушить спичку, с лёгкостью небрежного художника швырял её в пепельницу, стоявшую под ногами. Посему расчёт у Палыча, надо сказать, был железный.

Но кто же мог предвидеть, что в это прекрасное осеннее утро нагрянет Лёха — верный друг и товарищ по неформальному отдыху. Лёха был, можно сказать, копией Толика, только с двумя принципиальными отличиями: наличием официальной супруги и такой же официальной работы. На вахте он являлся эталоном трудолюбия и трезвости, но дома… дома Лёха «расслаблялся» с упорством, достойным если не Нобелевской премии, то уж точно всеобщего неодобрительного изумления.

Его благоверная пыталась закодировать его раз десять, если не больше — но Лёху никак не отпускало Толиково зелье. К этому времени абсолютно зажил его героический зад. Как вы помните, он пострадал в прошлый раз при известных обстоятельствах, и Лёха тогда даже — о, чудо! — чуть было не бросил пить. Но не срослось. Толик тогда не бросил друга в беде.

Лёха, словно курьер с важным донесением, барабанил в дверь к своему закадычному другу-собутыльнику. Чуть погодя на порог выплыл Толик, сонно потирая очи. На нём красовалась старая, застиранная майка, штаны с вытянутыми коленками и небрежно накинутая куртка. Обменявшись дежурными фразами, они приземлились на крылечке, и Лёха извлёк из недр кармана пачку папирос…

Всё как-то сразу пошло не по плану Палыча. «Вот принесла нелёгкая!..» — возмутился он вслух.

Лёха достал зажигалку…

Палыч, забывая дышать, наблюдал из-за тюля, как его план с громким треском терпит фиаско. Сера от спичек и так уже долго томилась на улице, рискуя окончательно отсыреть, а перспектива снова покорять забор и полдня крошить спичечную серу его совсем не прельщала. Палыч начал было отчаиваться. Лёха, тем временем, долго и безуспешно щёлкал зажигалкой, но так и не смог прикурить. Почти новая китайская зажигалка, купленная за три копейки, приказала долго жить.

У Палыча забрезжила надежда.

— А-а, Китай… вот фуфло… — Лёха с досадой швырнул зажигалку в консервную банку.
Толик, оценив ситуацию, скрылся в доме и вернулся с арсеналом: спички, пузырь прозрачного, как слеза самогона и две стопки. Настроение у друзей мгновенно взлетело ввысь, на лицах расцвели улыбки, и Толик, с видом заговорщика, начал наполнять рюмки, попутно увлечённо что-то вещая корешу. Лёха, наконец-то прикурив, тщательно загасил спичку и с наслаждением затянулся дымом, взял в руки пепельницу и приготовился стряхивать пепел. Толик, с блаженной улыбкой на устах, тоже закурил, не прерывая свою увлекательную повесть.

Палыч нетерпеливо наблюдал за всем этим, и ему уже не нравилось, как разворачиваются события.

Быстрыми шагами засеменил он перед окном спальни, хватаясь то за грудь, то за живот, то за затылок и бубня себе под нос ругательства в адрес так не вовремя припёршегося Лёхи.

Кореша быстренько перекурили. Лёха водрузил пепельницу между своих ног и бросил туда недокуренную папиросу.

Палыч в этот момент застыл, как соляной столп, и схватился за грудь.
Недокуренная папироса тлела. Тихий красный огонёк коснулся порошкообразной серы...

Как вдруг… ПЫХ-ХХ!

Промеж Лёхиных ног вспыхнул мощный фейерверк! Лёха как сидел, так и взмыл в воздух, словно подброшенный пружиной, спасая самое ценное, что у него пока ещё имелось. Толик, поражённый новым маленьким «Армагеддоном», случившимся в его владениях, с визгом рухнул с крыльца и, подобно черепахе, «резво» пополз в безопасное место.

Огненный столб, шипя и взрываясь, заплясал безумный танец вместе с крутящейся жестяной банкой. Лёха отчаянно пытался увернуться от этого дьявольского салюта, но ноги вместо того, чтобы унести пока ещё целый и здоровый организм куда подальше, предательски норовили усадить его задом прямиком на пепельницу, изрыгающую адское пламя. Несчастный из последних сил пытался избежать неизбежного…

И тут… БА-БАХ! Это в банке взорвалась новенькая Лёхина зажигалка! Голубой огненный гриб мгновенно опалил только-только зажившее Лёхино достояние. Трико в районе пятой точки вспыхнуло алым маком, веселее и азартнее, чем гирлянда на главной ёлке страны.

Вмиг проявив гений смекалки и акробатики, он проделал в воздухе эпичный кульбит и с сочным хрустом впечатался задом в ближайшую влажную грядку. Тут же подскочил, как ошпаренный (хотя почему «как»?), и щедро делясь с миром отборнейшими эпитетами по этому поводу, рванул к родному порогу со скоростью, от которой молодой сайгак снял бы в изумлении свои рога.

Неловко раскорячившись, он нёсся в родную обитель, выписывая по улице замысловатые зигзаги и издавая такие вопли, что им внимали не только местные псы, но и собаки из соседних деревень. Скорость его нарастала с каждой секундой; он мчал в родные пенаты, проклиная Толикову «амброзию», алкоголь вообще и все дурные привычки разом, прикрывая руками дымящийся тыл и судорожно надеясь, что самое «драгоценное» всё-таки уцелело и не сварилось вкрутую.

Толик, в позе, которую можно было бы назвать «позой отчаяния» или «лёгкого алкогольного опьянения», стоял и наблюдал, как его друг-собутыльник, словно неудачно запущенная ракета, удалялся куда-то вдаль, оставляя за собой лишь облако пыли и привкус вины. Глянув себе под ноги, он озадаченно обнаружил небольшую, но красноречивую лужицу. Да… Утро решительно не оправдало его ожиданий. Всё пошло как-то не так.

Из-за неожиданного визита Лёхи он позабыл посетить пункт назначения №1, а уж когда разверзся этот… э-э-э… огненный хаос, Толик, погрузившись в пучину эмоциональных переживаний, попросту не заметил, как с ним приключился маленький конфуз.

А тем временем Палыч, в ужасе закрыв лицо руками, одним глазом — сквозь раздвинутые пальцы — со страхом, перемешанным со жгучим любопытством, наблюдал за безумным представлением, разворачивающимся на его глазах. Сердце его замерло в предчувствии неминуемой расплаты. Он уже видел себя на скамье подсудимых, слышал лязг тюремных замков и предвкушал всесоюзный позор… Он по старой памяти жил ещё этими мерками.

В порыве раскаяния он едва не рванул к соседу, дабы покаяться во всех грехах, предложить щедрую компенсацию за лечение опалённой Лёхиной задницы и даже возместить Толику моральный ущерб. Но… Но, как это всегда бывало у Палыча, то была лишь минутная слабость. Уже через некоторое время, приступив как ни в чём не бывало к утреннему моциону, он начисто выбрился и самым тщательнейшим образом вычистил зубы… И ни о чём уже не жалел. В такт бритве, поблёскивающей в лучах утреннего солнца, он удовлетворённо бормотал себе под нос: «Так им и надо! Алкашам!».

Но, на всякий случай, решил всё-таки поскорее замести следы своего ночного штурма соседского забора, дабы не оставлять улик, свидетельствующих о его недавних «подвигах».

Надо сказать, после этого происшествия Лёха — сам того не ожидая — бросил пить. Шутка ли: он едва не лишился самого дорогого для каждого мужчины — своего мужского достоинства! А с излечением предстояло помучиться изрядно.

Уже глубокой ночью, со страдальческим выражением лица, топтался он, словно тень отца Гамлета, по спящему дому. Представьте себе зрелище: мужчина в самом расцвете сил, с забинтованным «достоинством» и задом, густо умазан-ным мазью от ожогов, подобно подстреленному пингвину, постанывая и жалостно кряхтя, расхаживал из угла в угол, совсем как ночная сомнамбула.

Напрочь лишившись сна, он всю ночь размышлял: «Стоило ли оно того? А может, и правда завязать мне с этой выпивкой? А ну её, к чертям собачьим!..»

Неспешно брёл он по комнатам, заглядывая в лицо спящей жены — когда-то весёлой болтушки-красавицы, а теперь вечно уставшей и немногословной женщины.

Останавливался над кроватями сыновей-подростков, которые в последнее время видели его лишь в «приподнятом» настроении.

И не знал бедный Лёха, что его гложет сильнее — то ли душевная мука от осознания, сколько горя принёс своим близким, или невыносимая физическая боль, терзающая теперь его многострадальные мягкие места.

Совершая свои мучительные ночные бдения, он с огромным прискорбием признавал новую действительность. Трезвый взгляд на собственную жизнь и всё, что с ним приключилось, вызывал жгучую досаду. Особенно от мысли, что сидеть-то, как все нормальные люди, он ещё очень и очень долго не сможет.

«Вот она, расплата!» — размышлял бедолага, бережно поглаживая свой многострадальный зад.

А у Толика его уязвлённое самолюбие взвыло, словно раненый зверь. После вновь пережитого ужаса и последовавшей за ним вот такой унизительной оплеухи судьбы он поклялся отомстить Палычу любой ценой и во что бы то ни стало.

Татьяна Васильевна, чей кухонный Олимп позволял ей одновременно варить борщи и обозревать всю соседскую жизнь, подобно всевидящему оку Саурона, узрела ВСЁ: и зажигательный фейерверк, и Лёху, который улепётывал, держась за свой дымящийся «пятый элемент» оставляя за собой лишь шлейф из гари и отчаяния. Она мгновенно сообразила, кем был нанесён этот коварный террористический удар вглубь соседской территории, и, презрев все хлопоты по хозяйству, помчалась к Толику — для обсуждения незамедлительных ответных действий недружественному им обоим соседу.

С целью поднятия боевого духа и моральной поддержки пострадавшей стороны Татьяна Васильевна прихватила с собой стопку свежеиспечённых блинов. Вообще-то она взялась подкармливать Толика вовсе не из человеколюбивых побуждений или из жалости к соседу, вечно голодному, холодному и поддатому. Нет, нет. Татьяна Васильевна действовала исключительно из корыстных соображений, а именно — для установления дополнительных коммуникационных связей. Или, если говорить проще — для того, чтобы манипулировать изголодавшимся по домашней кухне соседом.

Застигнув Толика врасплох в самый… щекотливый момент, она своим появлением ещё больше оконфузила своего временного союзника. Смущённо извиняясь, словно нашкодивший котёнок, Татьяна Васильевна выскочила обратно за калитку. Но, подобно Суворову, готовящемуся штурмовать Измаил, уходить и в помине не собиралась, громко возвестив Толику, что обождёт его немного для очень важного разговора.

Толику ничего не оставалось, как послушно сменить бельё и штаны и выйти к Татьяне Васильевне в чистом виде, но с подмоченной репутацией — в прямом и переносном смысле этого печального выражения.

Татьяна Васильевна тут же вручила ему стопку блинов, благоухающих соблазном и домашним теплом. Толик, конечно, чувствовал себя смущённо и неловко, но отказать этому командиру в юбке — «дары дарящему» — никак не мог. Немного помявшись, словно провинившийся кот, и соблазнившись аппетитными ароматами ещё горячих блинов, он всё-таки пригласил её в дом.

На сей раз Татьяна Васильевна была необычайно кратка и лаконична, точно телеграмма. Отказавшись от своей извечной привычки подходить к теме издалека и долгими кругами, они с Толиком вкратце обсудили фееричный провал в обороне и потерю ещё одного союзника — Лёхи. Татьяна Васильевна решительно настаивала на наступлении. Оба они искренне полагали, что Лёха, воскреснув, словно Феникс из пламени супостата, непременно вернётся в круг любителей «амброзии», и они то с Толиком уж отомстят как следует за причинённый вред его здоровью. Более того, Татьяна Васильевна уже предприняла решительные меры, закинув удочку в мутные воды местной прессы: в свежей газете красовалось объявление: «Пропал кот по кличке Лапусик, серо-полосатого окраса. Очень дорог, любимый член семьи. Нашедшему — пять тысяч и вечная благодарность. Обращаться по адресу: такой-то, спросить Палыча».

— Ну, представляешь, что завтра здесь твориться будет?! — возбуждённо вещала Татьяна Васильевна, пылая боевым задором. — К Палычу очередь выстроится, как в Мавзолей!..

(В силу своего почтенного возраста она принадлежала к тому поколению, что не просто стояло в той самой знаменитой очереди, а можно сказать, являлось её костяком — и уж отлично её помнило.)

Толик, конечно, в своих буйных фантазиях видел месть «немного» иной — с огненными пожарищами, грохотом взрывов и всеобъемлющим Палыча смятением. Но, поскольку в его голове не нашлось ни одной внятной идеи, пришлось молча капитулировать перед стратегией новоявленного полководца. В душе же он, подобно Гамлету, страстно жаждал справедливого возмездия — и пусть на сей раз возмездие это будет усато-полосатым! Зато уж тогда-то они с Палычем будут точно квиты за Толиков огород, безжалостно угробленный Палычем летом при помощи валерьянки и котов со всей округи.

На следующий день ни свет ни заря возле дома Палыча и впрямь случился форменный фурор. Толпы людей, словно паломники, бредущие к святыне, потянулись нескончаемой вереницей, неся несчастных котов — кто в переноске, кто в руках, а кто и за пазухой. Палыч, завидев это кошачье цунами и алчные лица страждущих до его кровных, в срочном порядке заблокировал двери и наглухо зашторил окна, приготовившись к осаде.

Но страждущие, ослеплённые жаждой лёгкой наживы, с первыми лучами солнца перешли к штурму его баррикад. В их рядах зрел раздор: некоторые, в отчаянной попытке устранить конкурентов, с пеной у рта доказывали, что их Мурзик вовсе не так сер и полосат, как было написано в объявлении, и на пресловутого Лапусика ни капли не похож. В ответ противная сторона вздымала яростный вой, требуя немедленной экспертизы хвостатых компетентной комиссией в лице самого Палыча.

К полудню, когда жара людских страстей достигла апогея, терпение Палыча — лопнуло. Он вышел к осаждающим его цитадель, держа в руках плотную бумаженцию. И понёс её пред собою торжественно, с таким благоговением, словно Моисей — скрижали Завета. Толпа замерла, в едином порыве затаив дыхание в ожидании чуда.

Демонстративно миновав возбуждённых граждан, Палыч, в безмолвном вели-чии достиг калитки. С размаху, могучей пятернёй он прилепил к ней судьбоносное для собравшихся объявление, в котором значилось следующее: «Напечатанное в газете — грязная клевета и провокация! Котов никогда не имел и на дух не выношу! Все вопросы — к моему соседу, проживающему по адресу: ... Вознаграждение — там же…»
Под глухой аккомпанемент разочарованных вздохов да под явственно слышимый звон разбившихся надежд поиметь лёгкие деньги, Палыч, яко победитель, воззрел в сторону Толикова дома, будто на поверженного супостата. И, оставив за спиной дымящиеся руины несбывшейся наживы, неспешно потопал прочь — в свою крепость.

Вот тут уж Палыч в долгу не остался. Уже на следующий день его старенький «Москвич», словно верный конь, домчал его до районного центра Любавино, где он, не скупясь на слова, разместил объявление, звучавшее словно песнь сирены: «Сдам в добрые руки уютный дом с огородом, две комнаты да кухня светлая. В обители сей есть всё, чему только душа радуется! Плата — лишь за свет да дрова. Стучитесь в ворота по адресу…» — и указал, разумеется, адрес Толика.

Можете представить себе, многоуважаемый читатель, каково было ликование охватившее сердце пенсионера, когда он наблюдал агонию Толика, атакуемого — словно чайками, которым бросили кусок хлеба, — жаждущими пристанища людьми! Каждого такого «гостя» Палыч готов был расцеловать, будто родного сына, явившегося из дальних странствий.

Толик поначалу оправдывался, с некоторыми даже ругался — в силу того, что не всегда бывал трезв. Потом, действуя по совету Татьяны Васильевны, подобно Палычу, прилепил на забор картонку с надписью из потёкших букв: «ДОМ НЕ СДАЁТСЯ!!!». Но жаждущим почти дармовой аренды нужны были не слова, а личное уверение.
Таких-то настырных граждан Палыч был готов не просто расцеловать, а щедро угостить своей фирменной настоечкой.

Обменявшись столь изысканными «любезностями», соседи на время затихли, взяв негласную паузу. Татьяна Васильевна, в душе которой проснулась Екатерина Медичи, ломала голову, придумывая, как бы поизящнее столкнуть лбами и без того уже враждующие стороны. Цель её была прозаична, как пробка от дешёвого портвейна: узреть сокрушительное поражение и тотальные убытки некогда обожаемого соседа Палыча, дабы утолить своё израненное женское самолюбие.

Толик же, узнав, что его верный друг-собутыльник Лёха выбыл из круга почитателей его «божественной амброзии», даже приуныл. И, как ни странно, в голове его, мелькнула крамольная мысль: а не пора ли сменить тактику? Не зная, как избавиться теперь от тотального контроля этого Ришелье в юбке, он решил начать с себя. Решительно. Бесповоротно. И первой в списке его «великих преобразований» значилась любовь всей его жизни — чистейшая, словно слеза младенца, самогоночка. Толик решил, что пора тоже завязывать.

Его одолевала смутная тревога, что взятый Татьяной Васильевной воинственный курс «Око за око» в итоге оставит всё Любавино слепым. А его забор — и вовсе без ворот. Нет, подумал он, глядя на пустую бутылку из-под «амброзии». Пора что-то менять в этой жизни. И первой в списке его великих преобразований значилась... трезвость.



Глава VI   Месть Его Пушистого Величества

В квартире мир, любовь, уют
Два сердца рядышком живут
Но третий есть и это — КОТ
Вот тут сюжета поворот.

А в это время наша сладкая парочка, Сергей и Елена, чьё знакомство само по себе было форменным перфомансом, пребывала в полнейшей эйфории. Планы их были грандиозны: продать две свои однушки, дабы приобрести одну шикарную трёшку в центре Любавино. Ну, а после обустройства на новом месте — сыграть свадьбу. Тем паче, предложение руки и сердца уже было сделано, и приблизительные сроки всех этих хлопотных, но оттого не менее приятных событий были определены.

Между ними царила идиллия, да такая, что просто услада для глаз всякого смотрящего: и понимали они друг друга с полуслова, и обожали одну и ту же музыку и кино, и искренне поддерживали друг друга в преследовании своих мечтаний… Но!.. Был меж ними, так сказать… третий. И был это не абы кто, а его императорское величество — кот Маркиз собственной персоной!..

Кот, надо сказать, был отнюдь не дурак и прекрасно понимал, куда ветер дует. Постепенное низведение его светлости с пьедестала безусловного обожания настойчиво требовало выхода и неминуемо взывало к отмщению. А поскольку обожаемая хозяйка, Елена Юрьевна, в мироустройстве кота была неприкасаема — ни под каким предлогом! — то он с превеликим удовольствием принялся изливать своё монаршее недовольство на двуногого соперника и конкурента.

Первое столкновение было чрезвычайно жестоким. Разумеется, жестоким оно оказалось для Сергея Александровича. Он, по своей стародавней привычке — как вам, уважаемый читатель, уже ведомо, — обожал после душа прогуляться по квартире в чём мать родила. Дело же это случилось летом, в знойном августе.

Стояло одно из тех солнечных воскресных утр, когда у обоих был выходной, а планы простирались не дальше ленивой прогулки по парку и посиделок в ресторанчике в центре Любавино, что славился своей прекрасной кухней, интерьерами и обслуживанием. Настроение у обоих было прекрасное, погода — божественная. Омрачало идиллию лишь одно обстоятельство: стояла невыносимая, душащая всё живое липкая жара. Кондиционер, этот спасительный оазис свежести в миниатюре, установлен не был. Да и в связи с предстоящими переездами этот вопрос был закрыт как-то сам собой.

Посему Елена накрывала на стол в одном лишь фартучке, а Сергей, обливаясь потом, самозабвенно натирал полы в костюме Адама. Лишь один кот не испытывал ни малейшего дискомфорта. Напротив, после утренней трапезы в нём просыпался инстинкт охотника, и наступало время кошачьих игрищ. Ко всем старым игрушкам интерес у Маркиза давно угас, и его внимание привлекло нечто новое, доселе невиданное — или, точнее, виданное, но лишь с другого, куда менее заманчивого ракурса. А именно — соблазнительно покачивающееся в такт мужское достоинство ничего не подозревавшего Сергея Александровича.

Тот, раскорячившись, с воодушевлением напевал себе что-то под нос, усердно водя тряпкой по паркету. Маркиз же, не отрывая хищного взгляда от манящей цели, мгновенно перешёл в режим охоты: усы нервно задёргались, выдав азартное возбуждение, упитанный зад, после недолгих переминаний с места на место, приготовился к старту, глаза расширились до двух бездонных чёрных дыр, а тушка прижалась к полу, словно у пантеры перед решающим броском.

В квартире на мгновение повисла звенящая тишина, а спустя какие-то доли секунды из коридора метнулась чёрно-белая пушистая молния. В затяжном прыжке, во всепоглощающем охотничьем азарте, Маркиз с садистским упоением вонзил острые, как иглы, когти в самую что ни на есть нежную мошонку горячо «любимого» кожаного захватчика.

Вопль, извергнутый Сергеем Александровичем, не имел ничего общего со звуками, издаваемыми представителями рода человеческого — нечто среднее между визгом раненого суслика и львом, присевшим на раскалённые угли. Сей душераздирающий рёв прокатился по Любавино так, что, по слухам, в ближайших квартирах полопались фужеры. В тот миг Сергей пережил и смерть, и воскрешение, и — к своему счастью — выжил. Как и его чудом уцелевшие детородные органы.

— Ну что ж, зверюга! Сам напросился! — заключил он и, изловив вражину за шкирку, потребовал от Елены Юрьевны немедленного обезвреживания орудий для членовредительства.

Елена же, убедившись в целости и сохранности драгоценных органов будущего супруга, умилительно отругала пушистого любимца. Но, поймав возмущённый взгляд Сергея, приняла непростое для себя решение.

После сего вопиющего инцидента шерстяному бандиту впервые в его недолгой жизни были беспощадно обрезаны когти. На что его императорское величество изволил выразить своё высочайшее негодование — в процессе экзекуции комнату наполнило долгое, угрожающее «мру-у-у-я-я-я-у-у-у». Что в переводе на человеческий язык означало, вне всякого сомнения, самую что ни на есть неприличную брань и обещания кровавой мести.

Но на этом пушистая шкодная п;па не собиралась останавливаться. С видом пристукнутого чем-то тяжёлым по голове аристократа, он подкарауливал жертву за углом, дабы безжалостно вцепиться во вражью ногу «кожаного» и выдрать из оной сочный кусочек плоти. И всё это за неслыханную наглость сс стороны двуногого — посметь явиться на священную территорию Великого Котэ и вознамериться там обжиться.

Увы, к величайшему разочарованию стратега в пушистой шкуре, враг отделывался лишь жалкими царапинами. Ибо главное кошачье достоинство, жизненно важный инструмент возмездия — когти — были после недавних событий безжалостно и подло укорочены.
— Сергей, тебе надо купить ему хорошую игрушку и какое-нибудь лакомство. Они это обожают. Глядишь, он тебя и примет, — как-то посоветовала ему Елена. — Только чтобы всё тобою пахло. Тогда он безошибочно поймёт, кто даритель.

— Гениальная мысль, Ленусик! Сегодня же и куплю!

Буквально через пару часов Сергей уже стоял в местном зоомагазине, приобретая самую навороченную игрушку и самое деликатесное лакомство из всех, что только мог предложить кошачий рай.

С замиранием сердца поднеся дары к презрительной морде монаршей особы, Сергей принялся уговаривать Маркиза оценить сию величайшую в мире забаву. Кот, посмотрев на Сергея Александровича как на умалишённого, сделал вид, что его сейчас стошнит. И с чувством глубокого разочарования во всей человеческой расе — в лице одного конкретного индивида — удалился по монаршим делам, неся свой пушистый хвост словно знамя победы над захватчиком. А дела, как вы понимаете, были исключительно важные: нужно было тщательно вылизывать то самое место, где некогда красовались бубенчики. Ибо традиции, знаете ли, святы.

Однако нельзя не отдать должное неистощимой хитрости и врождённому коварству сей четвероногой личности. В присутствии обожаемой хозяйки он преображался в ангела во плоти: томно запрыгивал на колени к Сергею Александровичу, благостно тёрся о его ноги, заводил свой мурлыкающий моторчик — одним словом, являл собой образец безграничной кошачьей любви. Но стоило Елене на миг отвернуться или, не дай бог, покинуть дом, как этот хитропопый субъект мгновенно находил способ насолить лишнему (по его разумению) не только в жизни хозяйки, но и вообще в этом бренном мире, человеку.

Как-то утром, собираясь на работу, Сергей брился в ванной. В ухе у него торчал беспроводной наушник, и он, достаточно громко подпевая, выдавал неимоверно фальшивую версию какой-то популярной песенки. Сергей Александрович не учёл тогда — по неопытности ещё, — что на стиральной машине по утрам любил восседать кот. Хозяйка же в это время занималась на кухне приготовлением завтрака. Она, кстати, тоже слышала эту вокальную какофонию, доносившуюся из ванной, и потихоньку про себя похихикивала.

Вдруг голос Сергея сорвался в подлинный вокальный экзорцизм, требовавший немедленного вмешательства священника — дабы изгнать демонов, запутавшихся в его голосовых связках. Оказалось, кот, не вынеся этого сольного террора для своих ушей, решил заткнуть певуна раз и навсегда, запрыгнув тому на спину. Когти после прошлого случая уже чуть отросли, и Сергей Александро-вич сполна испытал все прелести кошачьего блицкрига. После этого инцидента рассерженная хозяйка пустила когти питомца уже под самый корень.

Кот со временем решил сменить стратегию. Теперь по ночам он укладывался спать прямиком на грудь Сергею Александровичу. Блаженно мурлыча, он прищуривал один глаз в сторону спящей хозяйки, а сам тем временем, будто невзначай, подбирался поближе к шее своей жертвы. Затем кот распластывался во всю ширь, кверху пушистым пузом, наслаждаясь, видимо, и своим положением, и мыслями о тотальном уничтожении ненавистного конкурента. А Сергей Александрович просыпался в холодном поту от удушья — ибо семь килограммов «какашек с мехом» основательно передавливали ему дыхательные пути.

— Надо бы тебя нечаянно забыть на балконе... Или дверь забыть закрыть, — подумывал порою Сергей Александрович. Но тут же отбрасывал эти кощунственные мысли, ибо любовь к Елене была превыше всего, а он, как благородный рыцарь готов был терпеть ради любимой до конца.

Что до Сергея Александровича, то он со своей стороны искренне пытался завоевать расположение кота — прикармливал его разными вкусняшками, накладывал еду в его любимую фарфоровую мисочку с утра пораньше. Но это почему-то в счёт совершенно не шло! Маркиз продолжал взирать влюблёнными глазами на свою обожаемую хозяйку и с трогательным постоянством игнорировать все потуги новоиспечённого хозяина.
Казалось, судьба представителя кожаной расы была предрешена — он был приговорён к бесконечному произволу и деспотизму со стороны этого четвероногого пушистого тирана.

Но как-то в один из субботних сентябрьских вечеров, когда Елена Юрьевна была на ночном дежурстве, его императорское величество продолжило с завидным упорством делать вид, будто и в помине знать не знает Сергея Александровича, да и вообще считает его существом абсолютно бесполезным. В доказательство сего, усевшись на подоконник, он с видом величайшего мыслителя взирал в темноту — словно искал ответы на извечные вопросы о жизни и смерти и никак не мог найти, а посему никак не желал дарить ни толики своего драгоценного внимания Сергею Александровичу, восседающему на диване с бутылочкой пива. Его роскошный чёрный хвост отчётливым, нервным подёргиванием лишь подчёркивал высокомерное презрение к этому недоразумению, развалившемуся на диване.

И тут произошло нечто непредвиденное! Посреди благоговейной ночной тишины с небес на землю низверглась яркая, оглушительная молния! Даже Сергей Александрович, пронзённый этим грохотом до кончиков волос, подскочил от испуга.

Кот, однако же, ничуть не вздрогнул и, даже не изменив выражения своей напыщенной и унылой морды, тихонько мурлыкнув, изящно спрыгнул с подоконника. Единственная перемена в его облике выдавала всю суть его внутренних переживаний — шерсть его встала дыбом, превратив его буквально в пушистый шар! Но, несмотря ни на что, кот стоически, неспеша и в лёгкой задумчивости продефилировал мимо онемевшего Сергея Александровича… прямиком в сторону лотка.

Сергей Александрович рассмеялся про себя, глядя на это «чудо в перьях», и из соображений мужской солидарности решил устроить коту небольшой праздник. Раз уж они холостяковали в этот вечер вместе, то, по его мнению, было бы справедливо разделить трапезу с его величеством — Котом. Он подозвал его, почтительно поднёс малосольной рыбки, а на закуску, после недолгих раздумий, предложил и таблетку валерьянки.

Кот смел всё в мгновение ока, и тут, немного погодя, началось такое!.. Коту, судя по всему, стало не просто хорошо, а очень хорошо. Сергей Александрович, для пущего антуража, даже музыку включил. Кот уже взирал на своего визави без прежнего презрения и принялся весело мурлыкать, прохаживаясь по комнате весьма развязной походкой.

Потом его морду озарила нездоровая, придурковатая улыбка, и кошачье величество, забыв о монаршем достоинстве, принялось разнузданно подпрыгивать на задних лапах, изображая из себя гуру хип-хопа. Дискотека была в самом разгаре, и Сергей Александрович, с удовольствием и неподдельным интересом, присоединился к пушистому «танцору». Кот продолжал бесновато кувыркаться и прыгать по комнате. Две враждующие стороны неожиданно нашли общий язык, и оказалось, что это — язык танца!

Минут через десять кота окончательно развезло. Он принялся самым аморальным образом кататься по ковру, громко и призывно мяукая, потом резко вскочил, вздыбил шерсть и помчался по комнате, сшибая углы и косяки. В конце концов, его пьяные глаза его подвели, и он со всего размаху воткнулся в угол дивана. После этого он блаженно ухмыльнулся, пробормотал нечто вроде: «Спа-сибо, брат!..» — и, неприлично виляя задом, отправился спать.

Такое поведение монаршей особы слегка насторожило Сергея Александровича. Но было уже поздно, и он, пожав плечами, тоже отправился на боковую.

Ночью, поднявшись в туалет, он впотьмах наткнулся в коридоре на своего товарища по нечаянной пирушке. Его Величество бесцеремонно развалилось прямо на проходе, заняв собой пол коридора, — видимо, даже в бессознательном состоянии соблюдало монарший этикет.

Странная поза кота насторожила Сергея. Слишком уж неестественно было разбросано это пушистое величество.

— Эй, товарищ, ты чего это так развалился?..

Кот молчал. Не шевелился. Даже ухом не повёл.

Сергей потряс его сильнее — ноль реакции. Тогда он поднял кота на руки, потряс за морду, за лапы, за упитанный, пушистый животик… Монаршая особа бездыханной тушкой безвольно болталась в его руках. Дыхания — ни звука. Сердцебиения — ни намёка.
Судя по всему, после бурного застолья, непривычный к таким «валерьяновым возлияниям», кот… помер.

С Сергеем сделалось дурно. Это было так неожиданно, так чудовищно — драгоценный кот его будущей жены, накормленный им обычной валерьянкой, так скоро и нелепо отправился в мир иной. Елена никогда не простит ему этого греха. Свадьба, которую он так тщательно планировал, накрылась медным тазом. А этот бедняга теперь будет являться ему во снах, укоризненно щуря свои зелёные глазищи: «Ну и почто вы, батенька, меня всякой дрянью потчевали, шо аж в могилу свели?..»

В полной прострации, с обмякшим тельцем на руках, Сергей зашагал по квартире, которая вмиг стала пустынной и безмолвной. В горле встал ком, на глаза предательски навернулись слёзы. Он прижал к щеке ещё тёплую тушку этого… да, конечно, ещё того засранца, но до боли милого, вредного, наглого проказника. И в полном шоке продолжал свои бесцельные блуждания из угла в угол, не зная, что делать дальше.

Наконец ему показалось, что тельце питомца начало остывать. Это подстегнуло его к действию.

Найдя самую презентабельную картонную коробку из-под обуви, он с подобающим траурным пафосом уложил в неё усопшее величество и водрузил сей саркофаг в прихожей — рядом с полкой для обуви.

Дальше он снова нервно зашагал по квартире, лихорадочно соображая:

— Как хоронить кота?

— Зачем я дал ему эту проклятую валерьянку?

— И что, ЧТО говорить Елене?!

Усевшись на кухне под тусклым светом ночника, он вдруг в полной мере ощутил ту звенящую пустоту, что воцарилась в квартире. Теперь ему отчётливо не хватало этого размеренного прохаживания туда-сюда Его Величества Маркиза — того самого, который по отношению к нему с удовольствием практиковал то режим ледяного игнора, то, в редкие минуты благосклонности, снисходительное презрение.

Он сидел и думал о том, как будет страдать Елена. И как она, возможно, возненавидит его. И что, скорее всего, это конец их отношений.

А ещё — о том, что этот наглый озорник уже успел влезть ему в душу. И как же теперь будет не хватать этой милой, пушистой, до жути вредной морды.
Он вернулся в коридор, снова взял кота на руки, обнял его бесчувственное обмякшее тельце и без стеснения зарыдал.

— Какой же ты всё-таки был классный… засранец!.. А я — идиот!.. — шептал он, скорбя о роковом, непоправимом поступке, который привёл к такому горькому финалу.

Сергей сидел посреди коридора, прижимая к себе бездыханного Маркиза, проклиная тот момент, когда в его голову забрела эта придурошная мысль — угостить кота валерьянкой. Может, у Маркиза была непереносимость? Аллергия? Сердце? Да кто ж его знает, что пошло там не так с этой проклятой валерьянкой…

Он всё держал и держал несчастного кота на руках, пребывая в лёгком шоке от случившегося, с теплотой вспоминая все его кошачьи проделки: «Каким он всё-таки был прикольным, этот говнюшонок, чёрт возьми! Как он выплясывал со мною сегодня. Почему это не насторожило меня? И вот, теперь, всё! Конец! Его не стало… Из-за моей глупости. Как я буду теперь смотреть в глаза Елене?»

Но время неумолимо текло, сон потихоньку брал верх над чувством вины. И Сергей Александрович, с почтительным трепетом уложив усопшего в прихожей, побрёл спать.

Утром он проснулся от шума в прихожей. Елена на кого-то ворчала — негромко, но с явной досадой. Сергей подскочил на кровати, как ошпаренный, разом вспомнив весь вчерашний ужас. Как он своими собственными руками угробил любимого кота любимой женщины, а теперь всё это как-то предстояло объяснить Елене…

Выйдя из спальни, Сергей Александрович учуял не просто странный «аромат», а нечто, мягко говоря, очень далёкое от изысков французской парфюмерии. В голове его стучала одна лишь мысль — о трупе этого маленького негодника… Но неужто этот «говнюк» успел так заблагоухать за какие-то несколько часов? «Хотя, от этого товарища и после смерти ничего хорошего можно было не ожидать», — мелькнуло в сознании Сергея.

Он в ужасе поднял виноватые глаза на свою любимую. А Елена, сопя от негодования, молча указывала пальцем в сторону обувных полок. Внимательно присмотревшись, Сергей Александрович обнаружил зрелище, достойное Национального музея какашек в Англии (где ему, несомненно, и самое место): его любимые туфли, начищенные до ослепительного блеска, были щедро украшены двумя произведениями, выполненными в смелой технике «жидкая акварель». Рядом же, словно победитель на пьедестале, восседал абсолютно здоровый и счастливый кот. Морда его сияла таким самодовольством, будто он только что подарил миру шедевр.

Удовлетворённый проказник долго и жизнерадостно взирал на ругающуюся хозяйку, а затем, будто опытный дипломат, подошёл к Сергею Александровичу и с выражением глубочайшей, прямо-таки светящейся невинности потёрся о его ноги пушистым бочком. И тут же, включив свой бархатный баритон, промурчал:

— Я туть ни при чём… Это ведь у тебя так неловко получилось! Мр-р-р!..

Однако Сергей Александрович был настолько рад, что эта пушистая жопа, простите, жива-здорова и, судя по «благодарности» на самой дорогой паре обуви, чувствует себя как никогда прекрасно, что, несмотря на пахучий «арт объект», был готов крепко расцеловать кота и в его наглую морду, да и в пушистый зад тоже.

Конечно, Елена была ошеломлена столь неординарной реакцией на банальную, в общем-то, кошачью провокацию. Но усталость после ночной смены быстро взяла своё, безжалостно придавив остатки любопытства. Так этот нелепый секрет — с дружеской «попойкой», мнимой смертью его высочества и триумфальным его воскрешением — навеки остался тайной, связующей двух преданных Елене существ: её возлюбленного мужчину и не менее любимого кота.

Но тут, уважаемый читатель, мы прервёмся на мгновение и вернёмся к нашему несчастному бизнесмену, дела которого запутались настолько, что он не знал, куда ему податься. А мы, следуя старой доброй традиции, непременно излагаем все происходящие события в нашем посёлке строго в хронологическом порядке. Ради соблюдения порядка, так сказать.



Глава VII   Убитые еноты или бранч с двойным дном

Шантаж, вымогательство, грим, парики —
На что не пойдёшь ради друга?
Актёрство, безумие, риск и мозги
Явились спасательным кругом.

Настал вечер воскресенья, а в голове у Геннадия Алексеевича, словно два упрямых осла, увязли две неразрешимые проблемы. Первая — это сложные отношения, а если называть вещи своими именами, их полное отсутствие с возлюбленной Верой Анатольевной (впрочем, эта проблема на фоне второй казалась ему даже приятной). И вторая — банковские дела, в которых, увы, от приятного не имелось ничего и вовсе.
Внезапно раздался звонок. На том конце провода, словно джинн из бутылки, материализовался Станислав Викторович. Быстро договорившись о необходимости срочных переговоров с глазу на глаз, они встретились в центре Любавино и уединились в роскошном джипе нашего великовозрастного Ромео.

Долгий спор начался с немого диалога: Геннадий Алексеевич лишь отрицательно качал головой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. Станислав Викторович же, с видом безумного гения, в который он свято верил, темпераментно размахивал длинными руками, высекая ими аргументы из воздуха. Для пущей убедительности он тыкал в пространство указательным пальцем, словно пытался проткнуть саму неподатливую реальность.

Но постепенно упрямые отрицательные движения головой сменились на редкие кивки, потом участились, превратившись в ритуальный танец согласия. И вот, в финале, их руки с громким хлопком сошлись в крепком рукопожатии, скрепив некий тайный план, ведомый лишь их двум просветлённым умам.

Наступил понедельник, а с ним — и новая трудовая неделя. Однако раннее утро не сулило управляющему банковским отделением ни спокойствия, ни радости. На кону стоял важный кредитный проект, который Егор Шевцов изо всех сил старался протолкнуть в интересах одного влиятельного знакомого. Увы, отдел рисков уже занёс над документом свой карающий меч, готовясь вынести отрицательное заключение.

Но Шевцов был калачом тёртым и на мякине не повёлся. Упускать такую возможность погреть ручки на чужих деньгах он, разумеется, не собирался. А потому задумал урегулировать вопрос своим, особым способом. Способ этот был прост, как табуретка: небольшая доля для очень понятливого сотрудника из того самого враждебного отдела. Схема — старая, отработанная, пылилась в его арсенале лет десять. Одна незадача: своих людей в том отделе с недавних пор не осталось. И возник очень животрепещущий вопрос: где сыскать подходящего человечка?

Егору пришлось потратить некоторое время, чтобы нащупать подходящего кандидата в этом, прямо скажем, не самом большом коллективе. Требовалась находка — человек, согласный оформить заключение в «нужном» виде: скажем, без даты, подписи или номера. И такой «самоцвет» со временем обнаружился: тридцатилетний парень, свободный как ветер от семейных уз, известный остряк и душа компании. Он же, что особенно восхитительно, на каждом углу громогласно клеймил позором всякого рода коррупционеров и взяточников.

Шевцов обратил на него самое пристальнейшее внимание. Изучая профили «рисковиков» в соцсетях, он с удовлетворением обнаружил, что у этого конкретного экземпляра имелась особая, пламенная любовь к роскоши и заграничным вояжам.

«Наш человек!» — уверенно подумал Егор и назначил встречу в лучшем ресторане Любавино, который после недавнего ребрендинга гордо именовался «Версалль».

Там в субботу они и провели несколько приятных часов за увлекательной беседой. Шевцов осторожно нащупывал подходы, а сотрудник отдела рисков, быстро сообразив, в чём суть предложения, принялся азартно набивать себе цену. К концу ужина оба, довольные достигнутым результатом, разъехались по домам в самом лучшем расположении духа.

Утро понедельника застало Егора в привычном состоянии: он справедливо ожидал от отдела рисков должным образом оформленного заключения и, несмотря на изрядный опыт в операциях сомнительной законности, предавался лёгкому, почти традиционному нервному трепету. Влиятельный клиент, ради которого Егор пропихивал очередной сомнительный кредит, дал понять с предельной ясностью: если всё внезапно рухнет, ничего хорошего Шевцова в этой жизни ждать не будет. А уж этот клиент знал толк в «нехороших» вещах.

И вот, ровно в десять — как по часам! — в его кабинет, не утруждая себя стуком, вошли двое. Мужчина и женщина. «Настоящие "люди в чёрном"», — с внезапной тоской подумал Шевцов. Мужчина, прямой и неумолимый, как бухгалтерский отчёт, с ходу представился менеджером внутреннего аудита. Его спутница, чей взгляд казался специально создан для поиска даже самых невинных ошибок, скромно назвалась его ассистентом. После чего человек в чёрном, нимало не смущаясь, объявил, что они пожаловали с целью аудиторской проверки деятельности банка, а в особенности — деятельности самого Егора Шевцова как управляющего отделением. И проверка эта, о радость, подпадает под определение «приоритетных». То есть тех самых, что не утверждены аудиторским комитетом и не значились в годовом плане, а были ласково инициированы самой бизнес-требовательностью.

Егор Шевцов почувствовал, как его ноги превратились в пластилин, забытый на летнем солнцепёке. Его бесцветные рыбьи глаза, обычно смотревшие на мир с нагловатым вызовом, забегали из стороны в сторону. Однако он мгновенно собрался и, подобно актёру провинциального театра, изобразил на лице слащавую улыбку, дабы скрыть подлинную бурю чувств. Но паника, бушевавшая внутри, была столь всепоглощающей, что не заметить её было попросту невозможно. И, надо сказать, почтеннейшая публика, для этой паники имелись все основания! Скрывать-то было что, и, признаемся честно, скрывать было ой как немало.

Всё его нутро вдруг сжалось в один сплошной комок, превратив его в трусливую крысу, загнанную в самый тёмный угол. И, как подобает истинному трусу, дабы отвести от себя грозные очи начальства, он был готов без малейшей заминки и угрызений совести сдать всех своих подчинённых.

Ох, какое эпическое полотно он мог бы развернуть перед проверяющими! С каким сладострастием он расписал бы «незаменимых» операционисток, недалёких кассирш, вечно путающих дебет с кредитом, и главную бухгалтершу — истинного гения всевозможных цифровых махинаций. Он был готов выдать нагора целый фейерверк небылиц, втоптать в грязь каждого клерка, обвинить алчных заместителей в мутных схемах и с наслаждением подкинуть «нужные» бумаги, дабы разом уличить всю эту банковскую братию в вопиющей некомпетентности и организованной преступности. Сделать это было проще простого: ведь он судил о людях по себе любимому, а его единственная цель состояла в том, чтобы самому предстать белым и пушистым агнцем перед всевидящим оком проверяющих.

Но, к его величайшему и горчайшему прискорбию, возможности вставить хоть одно слово ему так никто и не предоставил...

И потому он, подобно белуге, выброшенной на берег, лишь беспомощно открывал и закрывал рот, беззвучно хлопая побелевшими от напряжения губами, пока проверяющий методично перечислял, какие километры отчётов, тонны файлов и океаны документов надлежит предоставить, а также требовал немедленного доступа к банковской сети и святая святых — базе данных.

Сбитый с ног этим каскадом требований, он поначалу позабыл даже потребовать у этих вторгшихся по его душу господ их священную индульгенцию — поручение, на коем зиждется вся их миссия. Осознав свою оплошность, он, спохватившись, всё же потребовал его, в то же время лихорадочно соображая, какой из своих «тылов» прикрыть в первую очередь, пока его не взяли в оборот по всем фронтам.

В поисках спасительного выхода его блуждающий в панике взгляд упал на огромное окно, выходившее во внутренний двор банка. А там, словно из ниоткуда, по асфальту, грациозно подпрыгивая на лёгком осеннем ветру, шаловливо дефилировала… надувная кукла «Зинаиды Ивановны». Её платье в цветочек развевалось, словно юбка танцовщицы, а нарисованные глаза, казалось, с упрёком смотрели прямо ему в душу. Она проплыла мимо окна, зацепилась за куст увядающей розы, замерла на секунду в нелепой позе, а затем ветер подхватил её и понёс дальше, к парковке. Её открытый, напомаженный красной помадой рот зиял, словно чёрная дыра, из которой, как показалось Шевцову, изрыгалось: «Коррупционер! Взяточник! Тюрьма по тебе плачет!»

Шевцов медленно закрыл рот, почувствовав, как в горле образовался спазм. Он был уверен, что стресс и, возможно, некая доля вины начали порождать в его сознании самые причудливые и, чего уж там, весьма неприятные образы. «Надо брать себя в руки... Надо брать себя в руки...», — нервно затвердил он про себя, отворачиваясь от окна, дабы развидеть это сюрреалистичное зрелище и снова сосредоточиться на проверяющем. Но прежде, чем вернуться к суровой реальности, он натянул на лицо ледяную маску спокойствия, надеясь, что она поможет ему выдержать предстоящий натиск.

— Вот, извольте, — высокий мужчина в чёрном с размаху шлёпнул разверзнутой пятернёй с бумажонкой по директорскому столу. — Ознакомьтесь и подпишите.
— Благодарю вас… — протянул он сладким голосом кота, объевшегося сметаной, и вальяжно устроился в кресле, лицо его при этом напоминало каменную маску. Выдержав театральную паузу, он широким жестом пригласил расположиться и непрошеных гостей. Те, чинно кивнув, мигом устроились в кожаных креслах напротив и, не отрывая пристальных взглядов от его фигуры, уставились на него, словно два удава, всерьёз вознамерившихся закусить одним-единственным кроликом, пока тот неспешно вчитывался в злополучный документ.

Егор Шевцов был до краёв преисполнен любовью к единственному и неповторимому — к себе. Он и впрямь не находил в своей бренной жизни занятия важнее, чем холить и лелеять собственную персону. А посему и вид имел важный, до умопомрачения, с лёгкой примесью напыщенности.

За своей внешностью он следил с тщательностью, способной посрамить иную женщину: не брезговал ни уходовыми процедурами, ни депиляцией, ни пилингами — всем арсеналом омолаживающих ухищрений. Ногти его всегда были отполированы до ослепительного блеска, зубы сияли белизной первозданного снега, а шлейф дорогого парфюма тянулся за ним на многие метры.

И был он весь такой выглаженный, чистенький и прилизанный, что у проверяющего, едва взглянувшего на это великолепие, на скулах сами собой заиграли желваки.
Шевцов изо всех сил тянул время: читал, перечитывал, уточнял какие-то малозначащие детали. Наконец, оторвавшись от вдоль и поперёк изученной, ненавистной бумаженции, он с театральным вздохом размашисто подмахнул её в заветном месте.

— Ну-с… С чего же нам начать? — почтительно осведомился он, водрузив на лицо маску служебного рвения.

— Что ж, для начала хотелось бы поближе ознакомиться с делом Аверьянова Николая Васильевича…

— ?!! — Шевцов внутренне напрягся, будто получил удар под дых. Так вот он — тот самый «козырной» клиент, ради которого Шевцов, подстраховавшись «случайно» небрежными справками отдела рисков, пустился во все тяжкие! Но, мгновенно подавив панику, он изрёк с сахарной сладостью в голосе: — А что стряслось-то с Аверьяновым?..

— У нас есть основания полагать, что вы систематически выводите активы банка, предоставляя необеспеченные и заведомо невозвратные кредиты, — мужчина в чёрном пристально, почти физически ощутимо, впился взглядом в Шевцова. — И в данный момент как раз занимаетесь оформлением нового, весьма крупного, кредита на гражданина Аверьянова, который тот, сомневаемся, когда-либо соберётся погасить.

— Помилуйте! Да он же человек более чем уважаемый, с активами, с безупречной репутацией! Как мы можем отказать такому клиенту?..

— А вот отдел рисков, по нашей информации, вашего восторга, увы, не разделяет.

— Позвольте, но…

— Более того, они как раз готовят отрицательное заключение.

В голове у Шевцова ярко и мучительно вспыхнул образ весельчака-балагура из того самого отдела, с которым он так легко и изящно «договорился» о нужном результате… «Неужели этот болтун меня сдал? — пронеслась испуганная мысль. — Да нет, вряд ли… Не дурак же, в конце концов!»

— Ну… вот когда я получу их заключение на руки, ознакомлюсь с ним, тогда и посмотрим. — С невозмутимым видом парировал Шевцов.

— И мы посмотрим… — человек в чёрном пристально вглядывался в лицо управляющего. Возникла напряжённая пауза.

— Где нам можно будет расположиться? — раздался вдруг мелодичный голос женщины.

— Я сейчас распоряжусь… — Шевцов выдохнул, дал по громкой связи нужные указания заместителю и тут же обратился к проверяющим: — А может, посетим пока нашу местную достопримечательность, наш ресторанчик… бранчем вас, так сказать, угощу, и там побеседуем, пока вам кабинет подготавливают…

— Давайте, посетим, чего уж… Раз угощаете… — мужчина в чёрном, поднявшись с кресла, встал во весь рост, слегка наклонившись над управляющим, словно над своей жертвой, заглянул ему прямо в глаза, пытаясь разглядеть в них, видимо, саму душу Шевцова, но, похоже, ничего там не обнаружив, в задумчивости молча направился к выходу; женщина важной походкой направилась следом, за ними поспешил управляющий.
В ресторане в эти часы царили идиллия и благоговейная тишина. Несколько гостей, расположившихся в различных уголках зала и террасы, наслаждались великолепной кухней под ненавязчивый аккомпанемент фоновой музыки.

Осеннее утреннее солнце сквозь навес приятно пригревало уединённый уголок террасы, где расположились проверяющие и управляющий отделением банка. В клумбах вокруг ресторана, словно празднуя последние тёплые деньки, споря друг с другом, пестрели георгины, астры и хризантемы, приятно радуя глаз своими яркими красками. Плакучие берёзки одели свои изящные ветви в богатые позолоченные наряды. Воздух был на удивление прозрачен и свеж. Лето окончательно уходило, передавая бразды правления золотой осени.

Официант принял заказ у вновь прибывшей делегации и бесшумно испарился.
Некоторое время они пообщались на отвлечённые темы, а затем явился вышколенный официант — да с таким пафосом, будто вносил священные реликвии. На столе с изяществом появились: яйца Бенедикт в бархате голландского соуса, головокружительно ароматный бекон, три разновидности брускетты, нежные блинчики с творожным муссом и ягодами и соблазнительные вафли, тонущие в стекающей карамели. Несмотря на витавшее в воздухе напряжение, все с радостью погрузились в океан вкусовых ощущений, периодически испуская восхищённые вздохи по поводу красоты подачи.

По окончании трапезы, вдоволь испытав гастрономический восторг и достигнув кулинарного рая, компания пребывала в блаженном послевкусии счастья и довольства. Но пора было возвращаться на грешную землю — и первым этот прыжок совершил Шевцов.

— Я бы хотел, всё-таки, перейти к нашему вопросу, — слегка откашлявшись, предложил он, — дабы, так сказать, сэкономить время и вам, и мне.

— Что ж… мы с Екатериной Павловной не против, — мужчина в чёрном повернул голову в сторону своей ассистентки; та, неспешно допивая чай с шиповником и розовыми лепестками, согласно кивнула. — Можете быть с нами предельно откровенны…

— Но я бы предпочёл всё-таки переговорить с вами с глазу на глаз… И телефоны наши предлагаю оставить на столе — под бдительным контролем Екатерины Павловны…
Человек в чёрном изобразил на лице живейшую заинтересованность, но великодушно согласился.

— А мы с вами отойдём в сторонку и пообщаемся, так сказать, тет-а-тет.
— Хорошо, пройдём… — Человек в чёрном поднялся из-за стола и проследовал в самый пустынный уголок террасы. Там он облокотился на деревянные перила, отодвинул льняную штору, тем самым освободив место для собеседника.

— Дмитрий Анатольевич… — начал Шевцов, откашлявшись, — Я человек деловой, вы тоже. И я очень хотел бы быть для вас… полезным. В смысле… я мог бы быть полезен финансово.

— Что вы имеете ввиду?.. — человек в чёрном окинул его пронзительным взглядом.
Шевцов вывел на салфетке цифру с несколькими нулями и, развернув её в сторону проверяющего, шёпотом выдавил из себя:

— Это… убитыми енотами…

У человека в чёрном резко выгнулась одна бровь.

— Ну, в у.е… — уже с раздражением выдавил Шевцов.

— Ну… знаете!.. Рисковать своей работой даже ради стольких убитых енотов — это было бы верхом легкомыслия с моей стороны. Вы же знаете, как сейчас с этим у нас строго…

— Ну, я сделаю всё так, что комар и носа не подточит…

— Не-не-не… Так не пойдёт… У вас там целая популяция кредиторов этих за откаты кормится… А потом, сколько раз вы закрывали глаза на смешную залоговую базу при выдаче кредитов? Хищение в особо крупных размерах получается… конвейерной лентой…

Шевцов побелел…

Человек в чёрном взял паузу… очень мучительную, длительную паузу для Егора Шевцова.

— А давайте сделаем так... — вдруг разродился проверяющий.

— Как?.. — Шевцов буквально взвизгнул.

— Вот вы говорите, что действуете в интересах своего человечка, который вам, можно подумать, прямо брат родной!? Ну, уж третий кредит оформляете ему… невозвратный…

— Ну… да… — промямлил Шевцов. — таким не отказывают!

— Так вот… я предлагаю баш на баш…

— ??? — к щекам только что побелевшего Шевцова резко прихлынула кровь, и они запылали маковым цветом.

— Я назову вам фамилии трёх моих… человечков, чьи счета заблокированы в вашем банке. А вы прямо сейчас позвоните эти блокировки снимете. И больше никогда… Вы меня слышите?.. Никогда не вздумайте устраивать подобные фокусы в адрес этих людей!

Шевцов решительно поджал губы, демонстративно отвернулся к окну, а затем, резко развернувшись, протянул ладонь для рукопожатия и выпалил:

— Хорошо, согласен…

— Рад, что вы согласны… Ибо в любом случае вам пришлось бы…

— Хм… — скептически хмыкнул управляющий.

— А крепко же твой клиент тебя за кокушки держит, — усмехнулся проверяющий с лёгкой ехидцей, поправляя отодвинутую штору.

— Ну, а вы ради своей троицы, тоже не просто так на такие шаги идёте?

— Считайте это… чистым альтруизмом с моей стороны, — впервые одарив управляющего беззаботной улыбкой, заявил человек в чёрном и направился обратно к своему столику.

Какое-то время проверяющие наблюдали за тем, как Шевцов раздавал поручения подчинённым по телефону. Полностью удовлетворившись, они пожали ему руку и снизошли до заявления, что кабинет, пожалуй, им не понадобится. Однако тут же, для порядка, напомнили о последствиях — на всякий случай, если вдруг что-то пойдёт не так.

Едва довольный Шевцов скрылся за дверью ресторана, как эти двое прямиком направились в кабинет к Геннадию Алексеевичу. С порога они заявили:

— Прибыли с внезапной, внеплановой проверкой — мол, поступила анонимная жалоба.
Геннадий Алексеевич сперва напрягся. Но что-то в этом голосе показалось ему очень знакомым. К тому же проверяющий начинал как-то странно хихикать, что для сурового аудитора было, мягко скажем, странно.

Геннадий Алексеевич пригляделся к лицам гостей повнимательнее, подошёл поближе к высокому мужчине и медленно стянул с того… тёмный парик. Глаза его от изумления округлились, и он, не сдержавшись даже в присутствии дамы, радостно воскликнул:

— Сукин ты сын! Стас?! — и залился счастливым смехом.

Женщина сама сдёрнула строгий чёрный парик с аккуратным узлом на затылке — и глаза Геннадия Алексеевича, и без того слегка на выкате, сделались оттого совершенно круглыми.

— Вероника Дмитриевна?! Твою ж… мать! — вырвалось у него, и он тут же спохватился, ибо никогда не позволял себе лишнего при дамах. — Ой, простите великодушно… Надо же! Да я б вас ни за что не узнал! Совсем другой человек! — и он, не находя слов, ткнул пальцем в одну из пуговиц её костюма. Затем развернулся к Станиславу Викторовичу и с неподдельным восхищением изрёк: — Ну, вы даёте, ребята! Вот это я понимаю — класс! Вот это грим! Ну, как всё прошло-то?

— Да даже лучше, чем ожидалось! — гордо провозгласил торжествующий Станислав Викторович, сжимая в объятиях свою ненаглядную супругу.

А вечером на той же террасе Геннадий Алексеевич весело хохотал и острил — чего за ним, отъявленным скептиком, давненько не водилось. Неподъёмная гора с плеч свалилась так стремительно и легко, что аж дух захватывало: всего пару часов назад его банковский счёт, наконец, разблокировали. Напротив, сияя симметричными улыбками, восседали столь же счастливые и довольные — Станислав Викторович с дражайшей половиной, Вероникой Дмитриевной. Они с азартом посвящали Геннадия Алексеевича в детали сегодняшнего маскарада… Начали с того самого момента, как Станиславу Викторовичу посчастливилось стать случайным свидетелем разговора управляющего банка с работником отдела рисков. Те, по счастливому стечению обстоятельств, устроились за соседним столиком и, нимало не таясь, беседовали в полный голос. В субботний вечер в ресторане стоял такой гвалт, что им время от времени приходилось едва ли не кричать друг на друга.

Станислав Викторович почуял: золотая рыбка сама плывёт к нему в руки. Тут же, не мешкая он засел в засаду. Всем своим видом изображал человека, поглощённого работой за ноутбуком. К подслушиваемым же он предусмотрительно развернулся спиной. (В последнее время он частенько уединялся для трудов праведных в ресторане нового партнёра. Удобно: не нужно мотаться на обед в деревню, все вопросы решались на месте, без аренды офиса в Любавино). Он внимательно вслушивался в беседу и с каждым словом дивился всё больше: до чего же сказочно ему везёт!

А случилось это всё в субботу вечером. На следующее утро, едва проснувшись, он поймал себя на шальной мысли о проверяющих из внутренней аудиторской службы банка. И тут очень кстати пригодились таланты его супруги. Жена его в своё время окончила театральный институт и даже служила в провинциальном театре неподалёку от Любавино. Именно там он её когда-то и приметил, очаровался, влюбился без памяти и предложил руку и сердце. Теперь они обитали в деревне, в большом новом доме, где она занималась хозяйством и их маленькой дочкой, а он добывал хлеб насущный. Будучи актрисой, она знала толк в том, как с помощью грима и накладок изменить внешность до полной неузнаваемости.

Грим, парики и бороду они на время позаимствовали у знакомой гримёрши из театра, где когда-то блистала Вероника Дмитриевна. Правда, для получения столь ценного арсенала пришлось совершить небольшое путешествие в город и обратно. Вечером супруги устроили репетицию, тщательно поработав над образами.

Потом Станислав Викторович с хитрой улыбкой припомнил Геннадию Алексеевичу их воскресную вечернюю встречу в джипе, где он поделился планами насчёт лёгкого шантажа управляющего банком. Упустить такую возможность было бы просто грешно! Следовало действовать на волне удачи, не откладывая ни на день.

Станислав Викторович вообще любил такие штучки. Они с супругой не раз разыгрывали родных и знакомых. А тут — такое дело! Почему бы не постараться?

Геннадий Алексеевич, разумеется, отказывался. Он искренне полагал, что его новый партнёр подставляется «ни за хрен собачий» — именно так, с присущим тому моменту красноречием, он и выразился. Но переубедить Станислава Викторовича, охваченного новой идеей и неукротимым рвением, было абсолютно немыслимо. В общем, он дал-таки своё согласие на этот маскарад.

И вот! Всё не просто получилось, а прошло без сучка без задоринки, да ещё и по бархатному покрытию! В довершение ко всему, пара местных бизнесменов в тот день вздохнула с облегчением — их банковские проблемы разрешились самым неожиданным для них образом. А троих претендентов Станислав Викторович подобрал специально, дабы не выпячивать фигуру Геннадия Алексеевича перед управляющим. Мало ли что…
Сам Шевцов сидел в своём кабинете и размышлял: запросить подтверждение из головного офиса или нет? Что-то в этих двоих его беспокоило. Слишком уж ловко всё вышло. Слишком гладко.

Практически это было бы крайне глупо и опасно. Любая проверка — уже признание проблемы. Официально запрашивая подтверждение, он фактически сообщил бы, что сомневался в легитимности инспекции, которую уже признал, подписав все документы и выполнив её «требования».

С другой стороны, он сам стал соучастником. Выполнив незаконное требование, совершил должностное преступление. Теперь его прямая выгода — сделать вид, что ничего не произошло. Поднимать шум — подписывать себе приговор.

И, надо отдать должное его изворотливой натуре, он почти уверовал в успех этой аферы. По его логике, он «договорился» с «проверяющими»: они получили свою «взятку», завёрнутую в услугу, а он, Шевцов, — своё «спокойствие». Инцидент исчерпан, все довольны. Искать правду в лабиринте бюрократических коридоров значило разрушить это хрупкое, как яичная скорлупа, «соглашение».

Он потянулся к телефону. Положил палец на кнопку набора головного офиса. Замер.
«А вдруг — свои? Вдруг правда из центра? Тогда я сам себя и сдам…»

Убрал палец. Налил себе воды. Выпил. Снова потянулся к телефону.

И тут его взгляд упал на окно. Во дворе, на том самом месте, где несколько часов назад грациозно дефилировала надувная Зинаида Ивановна, теперь стояла абсолютно неподвижно… та самая женщина в чёрном. В том самом строгом костюме. С тем самым пронзительным взглядом. Она смотрела прямо на него.

Шевцов моргнул. Протёр глаза. Посмотрел снова.

Никакой женщины не было. Только старый клён ронял последние золотые листья на асфальт.

Он решительно отодвинул телефон. Инцидент исчерпан. Точка. Забыть.

Но, дорогой наш читатель, пока Егор Шевцов самозабвенно убаюкивал свою паранойю, а Геннадий Алексеевич с «проверяющими» смаковали победу на той же ресторанной террасе, — на другом конце Любавинского района, в деревне Малые Кошки, разворачивались события, способные повергнуть в шок даже самого закалённого обывателя.

Ибо у «любимой» тёщи Петьки Рогова приключилось нечто такое, после чего словосочетание «голос с того света» перестало быть метафорой и обрело пугающие, хотя и весьма комичные очертания.

Впрочем, об этом — в следующей главе.



Глава VIII   Реквием по надгробию, или Новая надежда для зятя

Мечтами жив об избавлении
Тиранства тёщиного зять,
Все мысли в этом направлении —
Тут верный курс бы зятю взять.

В жизни Петьки Рогова за прошедшие месяцы мало что изменилось. Его «любимая» тёща, женщина с выдающимся темпераментом и весьма сомнительным очарованием, продолжала своё излюбленное, почти сакральное действо — методичное выскабливание Петькиного мозгового вещества чайной ложечкой. Она доколупывалась решительно до всего, с упоением выискивая в зяте всевозможные изъяны, едко высмеивая его привычки, вкусы, манеру одеваться и даже, прости, Господи, его «креативную причёску». Петька, надо сказать, в последнее время взял моду брить виски наголо, в то время как на макушке у него гордо вздымал-ся целый ворох непокорных, веселых кудряшек.

Мы полагаем, что нелишним будет напомнить вам, глубокоуважаемый читатель, что Петькина тёща была непревзойдённым мастером драмы, но к искусным виртуозам притворного обожания её отнести было решительно невозможно. Ту или иную роль она выбирала, исходя исключительно из сиюминутного настроения или состава окружавшей её «публики».

Её громоподобный голос, более смахивавший на мужской трубный глас, заставлял вздрагивать не только Петьку с Настей, но, кажется, и саму мебель, когда она внезапно, ни с того ни с сего, начинала голосить — то по какому-то поводу, а чаще и вовсе без оного.

На досуге она обожала обсуждать зятя с подобными себе кумушками. Перемывала его косточки до состояния идеальной, белоснежной чистоты. Съехать молодым было некуда. Вот и коротали они дни под одним кровом — с малышом и тёщей. В её, в общем-то, просторном даже по деревенским меркам доме.

Как-то раз Петька поставил на заставку телефона отфотошопленную фотографию своей жены Насти. Обрабатывал снимок лично, со всей мужней любовью и трепетом, старательно выглаживая каждую морщинку, каждую тень, стремясь даровать своей любимой супруге образ, достойный богини.

И вот однажды раздался звонок от самой Насти. Петька как раз был дома, а также и его тёща, Зинаида Ивановна, чьё любопытство, как известно, могло бы посоперничать с любопытством космического зонда. Телефон, словно на грех, остался лежать на кухонном столе, прямо на всеобщем обозрении. Зинаида Ивановна, моментально оживившись, чуть ли не бегом метнулась к столу, горя желанием засунуть свой любопытный нос в зятевы телефонные дела. А на экране как раз сияла та самая, до неузнаваемости очаровательная, фотография супруги.

— Это что ещё за баба тебе названивает?.. — не выдержала тёща, впившись взглядом в сияющий лик незнакомки.

Петька в первые секунды искренне не понял подвоха и лишь недоуменно моргнул.

— Ну-ка!.. — Зинаида Ивановна угрожающе насупила свои густые, как у Будённого, брови и надвинулась на него всей своей внушительной сотней килограммов, затмевая собой даже солнечный свет из окна. — Что это за кукушка у тебя на заставке?

— Да это ж дочь ваша, Зинаида Ивановна! — выдохнул Петька, хватая аппарат и машинально принимая вызов. — Привет, Настёна… — ласково прошептал он и, метнув в сторону тёщи укоризненный взгляд, удалился в их с Настей комнату.

Он даже почему-то не удивился, что мать родную дочь не признала.

Много ещё странностей таила в себе эта загадочная женская натура, которая то ли в наказание, то ли для полноты познания дзэна была послана на его кучерявую и в общем-то совсем неглупую голову.

А тут на днях Зинаида Ивановна начала чудить, и чудить она стала как-то совсем не по-детски. Петька с Настей даже подумали было, что пора вызывать участкового врача-психиатра. А началось всё с того, что она по ночам стала свет везде включать, к входным дверям бегать и с кем-то там шёпотом разговаривать.

Настя выходила к ней, спрашивала, с кем это она шепчется, на что бледная, как сама смерть, Зинаида Ивановна только глаза свои пучила и молча шла на кухню. Там, вдали от посторонних глаз, она втихаря наливала себе стопку самогоночки — эдакий антистресс в жидкой форме. После чего Петька с Настей часами слушали её звонкий храп, похожий на симфонию ада, доносящийся из соседней комнаты.

По утрам теперь она вставала позже обычного, мрачная и задумчивая. Ходила и бубнила себе что-то под нос и истово крестилась, проходя мимо большого старого зеркала.

К вечеру третьего дня, признаемся честно, у домашних лопнуло всякое терпение, да и сама Зинаида Ивановна, прямо скажем, чего-то расчувствовалась. Её обычная самовлюблённость, способная затмить величием само солнце, куда-то внезапно испарилась. Потоки непрерывной критики, обычно льющиеся на головы домочадцев (особенно на голову «любимого» зятя, о, да!) с упорством неисправного крана, внезапно иссякли.

И когда домашние собрались за ужином, произошло нечто невиданное. Случилось событие, достойное семейных хроник. Зинаида Ивановна — обычно холодная, непроницаемая — вдруг вся заполыхала эмоциями.

Она подошла к зятю и, словно внезапно вспомнив о своей, как оказалось, глубокой любви к нему, нежно утопила свою пухлую пятерню в его кудряшках на макушке и с материнской, чуть ли не бабушкиной, любовью потрепала их. Затем, схватив его голову (ту самую, по которой было изломано столько копий и из-за которой он по милости тёщи оказался в каталажке) обеими руками, она с чувством и смаком, прежде никак не присущими ей, звонко чмокнула его в самую макушку.

От этого звука, отдававшегося в черепной коробке, у Петьки зазвенело в ушах, словно в звоннице.

Сказать, что у Петьки после этого отвисла челюсть, — ничего не сказать. Но это была лишь прелюдия.

Следом она подошла к дочери и жадно расцеловала её в обе щёки. Настя, застигнутая врасплох, тут же уловила тонкий, но отчётливый шлейф перегара, исходящий от маман, которая внезапно превратилась в само воплощение любвеобильности. Она изумлённо переглянулась с мужем. Оба, мягко скажем, были ошеломлены.

Но и это было далеко не апофеозом. Та же участь постигла их двухгодовалую дочь Машеньку, сидящую в специальном детском стульчике, — ей досталось больше всех. Её нещадно зацеловывали с ног до головы, сопровождая действо громкими, почти пугающими причмокиваниями, похрюкиваниями и тем самым довольным мычанием, которое взрослые издают, предаваясь безудержному обожанию малолетних чад. Дитя визжало от восторга. Оно такой свою бабушку ещё никогда не видело.

Петька с Настёной так и обмерли. Не иначе у маман на старости лет с головой что-то приключилось. Откуда взялось вдруг столько нежностей?

Ответ, к удивлению, не заставил себя ждать. Настя, не выдержав этой экстравагантной атаки, наконец спросила:

— Мама, что происходит?..

Торжественно выдержав паузу, достойную оперной дивы, Зинаида Ивановна с непередаваемым трагизмом в басистом голосе вывалила следующее на головы домочадцев:

— Не хотела вам говорить, детки… но, видимо, я скоро помру…

Петька поперхнулся чаем. Из него вырвался было восторженный, ликующий смешок, но, вовремя взяв себя в руки, он соорудил на лице подобающее скорбное выражение и с видом заправского следователя спросил:

— А с чего вы это взяли, Зинаида Ивановна?

— Я, знаете ли, никому не хотела говорить, — доверительно зашептала она, наклоняясь над столом, будто вокруг кишели шпионы. — Но вам-то я скажу… Только не подумайте, что ваша мама… того… крышей поехала, — таинственно добавила она, понизив голос до шепота заговорщика.

— Что вы, Зинаида Ивановна! — воскликнул Петька, едва сдерживая неукротимое желание расхохотаться. — Мы же знаем, вы всегда были в здравом уме и твёрдой памяти!
В это мгновение у него в голове яркой вспышкой высветилась крамольная мысль: «А если у неё «крыша» поехала только сейчас, то какого же черта там было раньше-то?»

— Нет, мамуль, ты что?! — встревоженно произнесла Настя, впервые наблюдая за таким поведением матери. — Выкладывай наконец, что происходит?

— Не думала я, дети, что такое бывает… Люди рассказывают всякое, а я всегда думала — брехня! Ну не бывает такого!

— Да чего не бывает-то?! — уже в унисон, в нетерпении вскричали дети, подпрыгнув на стульях.

Зинаида Ивановна посмотрела на них, и в её глазах отразился немой, древний ужас. Губы её задрожали, и Петька с Настей одновременно почувствовали, что их драгоценная маман столкнулась с чем-то настолько невероятным, что даже её несокрушимый характер дал трещину.

— Ко мне Петенька по ночам стал приходить… — выдохнула она, и голос застрял в горле.

— Кто? Я?! — изумленно воскликнул Петька.

— Петька?.. — в один голос вслед за мужем вскричала Настя.

— Да ну вас! Мой Петенька, папка твой… — с досадой отмахнулась от них Зинаида Ивановна.

— О, Боже!!! — Настя в ужасе прижала сжатые кулачки к лицу.

Петьку будто током ударило, и челюсть его снова беспомощно отвисла.

— То есть как это — приходит?.. — пробормотал он, уставившись на «любимую» тёщу с выражением вселенского недоумения, будто видел её впервые. — Он же помер, лет двадцать как!..

— Так в том-то и дело! Сначала во сне пришёл… а потом, представьте, в зеркале в прихожей появился… — произнесла Зинаида Ивановна дрожащим голосом.

— Как в зеркале?.. — недоверчиво переспросил Петька.

— Ну, позапрошлой ночью он мне приснился… Могила его на кладбище, значит: плита, такая, знаете, солидная, вдруг проваливается куда-то в бездну, чернющую такую, бездонную… — Зинаида Ивановна всей пятернёй шмякнула себя в грудь, и её крохотные глазки вылезли из орбит, словно два перезрелых крыжовника, наглядно демонстрируя весь ужас ночного кошмара.

— Потом вижу, — продолжила она полушёпотом, — Петенька оттуда руку ко мне тянет и говорит, держи, мол… А его самого туда так и тянет, так и тянет… И тут он мне, значит, жестом показывает: «Пойдём со мною, Зина…» А я его во сне спрашиваю: «Куда пойдём, Петенька?..» А он мне: «У меня своя квартира есть, тебе там хорошо будет…»

Настя испуганно ахнула. Глаза её расширились до размеров блюдец, готовых вот-вот выпасть из орбит и разбиться вдребезги.

— А ты чего ему ответила? — спросила она, затаив дыхание.

— А я ему и говорю, мол, я одна уже попривыкла, дочка вон замужем за недотёпой и внучка у меня, и дом, и огород, хозяйство какое-никакое… Куда я пойду?..
На мгновение в кухне зависла пауза.

— Ой, мамочки! — в ужасе всплеснула руками Настя. — Это ж папа тебя с собой позвал, получается! А ты, получается, отказалась. А вот если бы ты за ним пошла, то тогда… говорят!..

И, многозначительно замолчав, она дала этой страшной догадке повиснуть в воздухе.
— Да подожди ты, — вдруг вернулась к своей обычной манере Зинаида Ивановна, — ты дальше послушай… Проснулась я, значит, слава Богу, от этого кошмара. Чувствую — всё во рту пересохло. Прямо пустыня Сахара какая-то! Дай, думаю, пойду водички испью.

Иду я через прихожую на кухню, прохожу мимо нашего зеркала — и вдруг вижу — на тебе!.. Стоит там кто-то! Пригляделась, а там ОН — как живой! Только одет не в ту одежду, в которой мы его хоронили, а в какой-то совершенно другой. Стоит, смотрит на меня и руки ко мне тянет…

Зинаида Ивановна, не на шутку разволновавшись, пустила слезу и тут же утёрла её концом полотенца и продолжила дрожащим голосом:

— Я как шарахнусь от него — и бегом, давай свет зажигать везде! Глядь в зеркало — а там, окромя моей перепуганной физиономии, никого и нету… Походила я, походила, притомилась, плюнула — да спать пошла.

А потом под утро слышу — в двери на улице стучатся… Да так громко, хоть святых выноси! Я думала, что вы выйдете, да спросите, кого там нелёгкая принесла в такую рань. Но слышу — вы дрыхнете, как сурки, и ничегошеньки не слышите. Пришлось самой вставать.

Подхожу, я значит, к дверям, и тут меня оторопь как взяла… Холодом от них как повеяло! Но я всё равно думаю: дай спрошу, кто там. Спрашиваю, а в ответ слышу: «Зиночка, это ж я, Петька твой, открывай…» — он так всегда говорил, когда без ключей под дверьми оказывался.

Зинаида Ивановна громко высморкалась в полотенце и продолжила:

— А я ему отвечаю: «Иди туда, откуда пришёл!»

А он мне: «Хорошо, тогда ты сама приходи ко мне…»

И всё… С тех пор каждую ночь стук в дверях слышу. Хожу и прогоняю его обратно. Вот так как-то…

Глубокая, как Марианская впадина, тишина повисла в комнате. Петька, будучи человеком, склонным к философским размышлениям, задумался глубже всех, окончательно позабыв про остывающий ужин.

Эту паузу нарушила Настя:

— Мама, а ты ведь давно на его могилке не была. Может, он тебя зовёт, чтобы ты пришла, посмотреть, прибрать? А может, случилось там что-нибудь нехорошее. Мы-то были только на родительскую субботу, а это уж почти полгода как.

— Да… вполне может быть… — задумалась Зинаида Ивановна. — Действительно, я у него давненько не была. Вы съездите, как обычно, порядок наведёте, а я и спокойна… Надо бы мне самой туда наведаться, посмотреть на всё хозяйским глазом да с Петей поговорить. Завтра же на могилку к папке поедем, слышь, Петька?

— Да слышу я, слышу, — с покорностью обречённого пробормотал Петька.

Он мысленным взором окинул весь завтрашний день, проведённый с «любимой» тёщей на кладбище, и ему отчаянно захотелось самому «упокоиться с миром». Но увы, никаких предпосылок к преждевременному уходу из этой жизни сегодня не предвиделось. Оставалось стойко и со смирением принять свою участь. Впрочем, как и всегда.

Тёща же, как ни в чём небывало, со здоровым аппетитом налегла на жареную картошку с курицей, закидывая в рот ложку за ложкой. И тут её, совершенно некстати, подловило непреодолимое желание чихнуть.

Как она ни сдерживалась, прикрываясь ладошкой, фонтан картофельных брызг щедро оросил всех домочадцев и, само собой, стол. Петька с видом мученика стряхнул с рубашки остатки этого «дождя»:

— Будьте здоровы, Зинаида Ивановна! — пробормотал он сквозь зубы с лёгкой досадой.

— Ой, не смеши меня, зятёк, а то я ещё и подавлюсь! — рявкнула вместо благодарности Зинаида Ивановна, вытирая рот полотенцем.

Её внезапная любвеобильность испарилась в один миг, уступив место привычной суровой реальности.

На следующее утро Петька, забросив все свои заказы (а надо сказать вам, уважаемый читатель, был он высококлассным, можно даже сказать – виртуозным, мастером по вытачиванию из липы всяческой деревянной снеди — от матрёшек до посуды), повёз тёщу на кладбище.

Выехали на главную дорогу — а там пост ДПС, всех тормозят. Петька сует документы. Гаишник спрашивает:

— А пассажир почему не пристёгнут?

— Да я это… тёща моя… — начал Петька и осёкся: при самой тёще о ней лучше не распространяться.

Гаишник скривился, будто слово «тёща» вызвало у него аллергию, и молча вернул документы:

— Счастливого пути…

Петька удивлённо пробормотал «спасибо», не веря своему везению.

Зинаида Ивановна всю дорогу молчала, лишь сопела и сверкала глазами. Ремнём она принципиально не пристёгивалась: по её убеждению, ремень был слишком узок для её величественной груди и безжалостно её сдавливал.

На кладбище, ещё на подступах к месту упокоения безвременно ушедшего супруга, Зинаида Ивановна почувствовала неладное. Территория, знакомая до последнего кустика, подозрительно пустовала. Откуда-то издалека, толком ниче-го не разглядев, она не досчиталась мраморного надгробия!

Зинаида Ивановна сорвалась с места, сотрясая воздух и землю своим внушительным, но удивительно крепко сбитым телом, и понеслась, издавая на бегу нечто похожее на иерихонский трубный глас, взывающий к неминуемой каре всех и вся, причастных к такому безобразию.

Зинаида Ивановна добежала до оградки и вцепилась в неё. О! Она испытала подлинный шок. На могилке и впрямь не было надгробной плиты!

Над территорией кладбища и его окрестностями вновь вознёсся её глас, на сей раз ещё более оглушительной, апокалиптической силы.

Всё, что там было, — вазоны, скамеечка, искусственные венки — валялось в диком беспорядке, словно после нашествия варваров. А в изголовье могилы зияла зловещая дыра, откуда, судя по всему, было выдернуто с корнем то самое мраморное надгробие…

Но деятельная, кипучая натура не позволила ей устоять на месте. Она рванула по центральной дорожке, оглушительно вопия во всё горло:

— Украли!.. Ироды!.. Украли!..

Петька едва поспевал за ней следом.

Из недр тихого и умиротворённого места вечного упокоения усопших потихоньку, словно призраки на зов живой души, стали один за другим появляться посетители. С изумлённым любопытством взирали они на мечущуюся по кладбищу истерящую даму в теле.

— Подождите, подождите, уважаемая… — раздался бархатный баритон у неё за спиной. — У вас тоже надгробие украли?..

Зинаида Ивановна резко обернулась и на мгновение замерла, окинув с ног до головы оценивающим взглядом статного незнакомца. И тут искусство кокетства, дремавшее в ней десятилетиями, мгновенно проснулось. Обнаружив в голосе томные, более женственные нотки и сменив грозную маску на выражение заинтересованной светской дамы, она изрекла:

— Простите, с кем имею дело?..

Петька обомлел. Тёщу будто подменили! Вот это поворот! «Простите?..», «С кем имею дело?..» — в его голове вертелись обрывки этих неестественно вежливых фраз в её исполнении.

«Это что-то новенькое», — изумлённо пробормотал он себе под нос.

Статный мужчина, откашлявшись для солидности, грациозно приподнял шляпу и с лёгким, уверенным поклоном представился:

— Пётр Семёнович… Подполковник в отставке. А вас… позвольте?

У Зинаиды Ивановны как будто переключили невидимый тумблер. Она мгновенно преобразилась. Вся подтянулась, приосанилась, вся задышала своею мощною грудью. Протянула свою пухлую ручку ладошкой вниз — явно ожидая не рукопожатия, а церемонного поцелуя, и, горделиво приподняв двойной подбородок, изрекла бархатным грудным контральто:

— Зинаида Ивановна…

Подполковник, игриво передёрнув пышными бровями, стрельнул в неё восхищённым взглядом и довольно хмыкнул. А у Зинаиды Ивановны от этого выстрела и этих брутальных бровей в груди случился жгучий пожар, и бедное сердечко взволнованно затрепыхалось, сбиваясь с привычного ритма.

— Очень приятно… — протянул подполковник, словно мартовский кот, и галантно подставил локоть. — Позвольте?..

Зинаида Ивановна не растерялась. В ответ она стрельнула в незнакомца таким пламенным взором, от которого легко мог бы вспыхнуть вокруг сухой бурьян. Подполковник с выражением крутанул свой пышный ус, и неспешно, в унисон, они двинулись по дорожке по направлению к кладбищенской сторожке. Сторожа, да и весь народ в целом, с присущей им мрачноватой иронией величали сие заведение «живым уголком».

— Дело в том, уважаемая Зинаида Ивановна, — учтиво склонил он голову в сторону спутницы, — что у меня тоже кое-что пропало с могилы моей усопшей супруги.

— Да что вы!.. — Зинаида Ивановна округлила глаза и по старой привычке шлёпнула себя пятернёй в грудь и тут же осеклась.

Петька молча плелся позади, наблюдая за стремительно разворачивающейся драмой и диву давался — тёща его вся подобралась, постройнела и прямо-таки расцвела на глазах. Словно лебедь, хоть и изрядно упитанный, плыла она теперь рядышком с подполковником. «Вот бы Настёна это увидела!..» — промелькнуло в Петькиной голове.

— Я намерен написать заявление в полицию в связи с таким безобразием! Вы согласны со мной?

Мадам отвесила важный поклон головой в ответ.

— И вам, уважаемая Зинаида Ивановна, я настоятельно рекомендую заняться тем же безотлагательно. — Тут он затоптался на месте. — Я лишь на мгновение к сторожу — и мы с вами сразу отправимся в участок, писать заявление. Так что ожидайте меня здесь и, прошу вас, никуда не уходите.

Она стремительно кивнула, не проронив ни слова. И тут же с изумлением обнаружила, что ею командуют самым бесцеремонным образом. Но что было ещё удивительнее — ей это не просто нравилось. Она была безмерно, до головокружения, рада.

И вот она уже стоит, втянув живот изо всех сил и затаив дыхание, с непоколебимой решимостью думая: «Пора бы за себя взяться, а то совсем уж я распустилась!». Между тем, подполковника след простыл в недрах «живого уголка».

Петька, пребывая в лёгком недоумении, плюхнулся на ближайшую скамейку, не отрывая любопытного взгляда от столь внезапно преобразившейся тёщи. Та, нечаянно наткнувшись на его взгляд, изобразила самую очаровательную улыбку, на какую только была способна в адрес зятя.

Петька, поражённый до глубины души метаморфозами, происходившими с тёщею, пребывал в философской прострации. Он размышлял о причудливых зигзагах судьбы и о том, как изменчива порой бывает самая что ни на есть «непоколебимая» женская натура.

Выйдя из сторожки, подполковник браво покрутил правый ус и с рыцарским видом обратился к Зинаиде Ивановне:

— Зинаида Ивановна, я весь к вашим услугам! Поедемте сию же минуту в участок, изложим им всю эту вакханалию в письменном виде. А я вас с удовольствием подвезу на своём железном коне, — с лёгким театральным жестом он мах-нул рукой в сторону старой, но гордой «Волги» цвета мурманской ночи.

— Да, конечно… — с готовностью согласилась было Зинаида Ивановна, но тут же спохватилась, забив тревогу ресницами. — Ой, неудобно как-то…

— Ну что вы! Какое там неудобство?! — воскликнул подполковник. — Я всё равно туда еду, а мы, так сказать, вместе с вами… широким фронтом! Смотрите, сразу два вопиющих случая вандализма! Быстрее искать начнут, сторож вон говорит, не в первый раз уже… Да не переживайте, я вас потом домой доставлю в лучшем виде!

— Петенька… — обратилась она к зятю с видом «лебедя», пристукнутого пыльным мешком.

«Петенька???» — услышанное произвело на Петьку эффект разорвавшейся бомбы. С трудом удержав стремительно падающую челюсть, он потрясённо округлил глаза. Не отрывая взгляда от «любимой» тёщи, он подумал про себя: «Прямо-таки день открытий чудных!..»

— Ха! Тёзка! — энергично прервал его размышления Пётр Семёнович, с порывистой горячностью протягивая руку для приветствия. — Будем знакомы, Пётр Семёнович!

— Петьк… то есть, Пётр, — кивая головой, старательно представился Петька.

— Сын ваш, Зинаида Ивановна? — с неподдельным любопытством осведомился Пётр Семёнович.

— Ага… нет, не родной… Нет!.. То есть муж… муж дочери моей, Насти… Зять, то есть. — Наконец вспомнила своё самое нелюбимое слово Зинаида Ивановна.

— Ух ты! Это ж, поди, и внуки уж есть?!

— Да, внученька, Машенька… — прошептала она с небывалой нежностью.

— Какое счастье! Дети, внуки!.. А мне вот так не повезло. Один, как перст, на этом свете!.. Ладно, не будем о грустном! Вся жизнь, как говорится, ещё впереди… — весело рассмеялся Пётр Семёнович и жестом, достойным комдива на параде, пригласил Зинаиду Ивановну пройти к машине.

— Петенька, — не унималась зарозовевшаяся Зинаида Ивановна, — ты там на могилке прибери немного и домой поезжай. А мы… мы в полицию пока наведаемся, — многозначительно кивнула она в сторону подполковника в отставке.

Петька проводил их недоуменным взглядом, молча кивнул и побрёл обратно к могилке своего несостоявшегося тестя, Селиванова Петра Даниловича.

«Эх, — размышлял он на ходу, — будь жив Пётр Данилович, может, и тёща стала бы человеком. Глядь, как она перед этим подполковником расцвела! Прямо Фрекен Бок перед Карлсоном. А он как на неё смотрит! Глядишь, у них роман и закрутится...»
Петька присел на корточки перед могильным холмиком и принялся машинально выдёргивать разросшиеся сорняки, а сам всё крутил и крутил в голове сладкую, почти запретную мысль.

Воображение, подогретое осенним солнцем и неожиданной сценой у «живого уголка», понесло его в такие дали, откуда возвращаться уже не хотелось.

Он представил себе жизнь без Зинаиды Ивановны. Не просто жизнь — а благодать. Тишина. Идиллия. Такая, знаете, когда утром не слышишь из кухни её коронное «Опять я за всех обо всём должна думать!», а вместо этого — только чайник свистит приветливо да Настёна воркует, возясь с завтраком.

«Тогда-то мы с Настёной, наконец, вздохнём свободно! — мечтательно выдохнул Петька, вырывая особенно живучий корень. — Сами себе хозяева. Хочешь — пельмени на завтрак жарь, хочешь — телек до утра смотри. И никто не постучит в стенку кулаком...»

Он даже зажмурился от сладости представляемой им картинки. В его воображении Зинаида Ивановна превращалась в нечто далёкое и почти фантастическое — вроде кометы Галлея: пролетает раз в жизни, и то где-то вдалеке.

Прибыв в родные пенаты без матушки супруги, Петька, непревзойдённый мастер остроумия, не преминул подшутить над ненаглядной половинкой. С видом шекспировского трагика он поведал о таинственной пропаже «любимой» тёщи. Мол, в органах был, заявление писал — и вот уже на её поиски выехал лично следователь, да не на чём-нибудь, а на чёрной «Волге»! Только что от ворот отчалил.

Настя округлила глаза, но, зная своего мужа — заядлого шутника и приколиста, — на всякий случай ему не поверила.

— Да ну тебя, прикалываешься, как всегда, — отмахнулась она, продолжая накрывать на стол.

— Да я говорю тебе… — начал было Петька, но был моментально прерван.

— Иди лучше руки мой. Там, на кладбище-то, всё в порядке? — тут же спросила она, стоя наготове с поварёшкой над кастрюлей.

— Там, Настёна, диверсия настоящая! — Петька, мастерски интригуя, жаждал наконец-то приковать к себе внимание супруги. Но та, словно пчёлка, всё кружила по кухне, абсолютно игнорируя его словесные загогулины. — Мы приехали, а там от могилы — ничегошеньки не осталось! Памятника нет!..

Настя озадаченно взглянула на мужа и замерла у стола с салфеткой в руке.

— А на его месте — дыра огромная, прямиком в преисподнюю! — смачно изобразил он двумя руками безразмерные габариты пропасти и, довольный произведённым эффектом, заключил: — Туда-то тёщу мою ненаглядную и затя-нуло… — и Петька довольно захихикал.

— Вот дурень-то! Ты чего брешешь?! — возмутилась Настя, но остановить мужа было уже нереально.

— Да не брешу я! Маман твою, говорю, засосала опасная трясина…

«???» — будто бы написали её вздёрнувшиеся брови.

— «Любоффь с первого взгляда» называется… — Продекламировав это, Петька скорчил идиотскую гримасу, достойную героя самой пафосной мелодрамы, и с наслаждением принялся уплетать горячий суп. Настя же смотрела на него, как на блаженного.
Тут к дому, прямо кстати, подкатила и чёрная «Волга».

— Вот видишь, я же говорю тебе, подполковник сам лично её ищет… это его машина… — и, увидев в окно выходящую из машины распираемую от счастья тёщу, оживлённо продолжил, — О! Ёлки-палки, нашлася уже… — и тихонько добавил себе под нос, — Не мог несколько дней «поискать».

Настя, уставившись в окно на собственную мать, была потрясена до глубины души. Эти жеманно-кокетливые манеры, проявившиеся у Зинаиды Ивановны, кажется, впервые за всю её сознательную жизнь! С немым вопросом она перенесла взгляд на жующего мужа.

— Я ж говорю тебе — любоффь! С первого взгляда! Глядишь, уведёт нашу маман к себе в подполковничью берлогу, и всё!..

Оба они наблюдали за тем, как на прощание Зинаида Ивановна и Пётр Семёнович застенчиво переминались с ноги на ногу, будто подростки. Подумали об одном и том же и, поймав взгляд друг друга, в один голос выдохнули:

— Да хоть бы!..
На этот раз ночь прошла удивительно спокойно. Зинаида Ивановна спала сном младенца, и никто её больше не беспокоил. Утром, счастливая и выспавшаяся, она порхала по кухне, напевая себе под нос какую-то беспечную песенку.

— А Пётр Семёнович, между прочим, пригласил меня сегодня в рэстора-ан!.. — пропела она тоном императрицы, объявляющей о начале бального сезона.

— Ого!.. — Настя с Петькой синхронно изобразили на лицах маску изумления.

— Да-да! Вот вам и «ого»! Что ж я, по-вашему, и в ресторан сходить не могу… с мужчиной…

— Мамочка, да мы только «за»! — проворковала Настя. — Если у вас с Петром Семёновичем всё получится — это же замечательно! Мужчина солидный! Офицер...

— Ой, брешут и не краснеют… Чувствую, я тут лишняя! Хотят поскорее от меня избавиться? Фу-у-у, какая наивность! — И она с вызовом показала всем кукиш. — В рэсторан схожу, и не более того!

Казалось, Зинаида Ивановна снова включила свою прежнюю, боевую версию.
— А что плохого в том, чтобы на старости лет найти свою половинку?! — Петька произнёс это и тут же мысленно посыпал свою голову пеплом.

— На старости?!! — Мгновенно вскипела та. — Где ты тут старуху видишь?!! Олух!.. Нет, надо же! Обязательно надо настроение с утра спортить порядочной женщине! — Зинаида Ивановна разошлась, словно буря в стакане.

— Мама, успокойся, пожалуйста, Петя просто образно выразился, — попыталась было вставить Настя.

— Образно?! Ха… Конечно, образно! — парировала мать, запуская в ход тяжёлую артиллерию эмоций. — Значит, так: дом вам оставить, а самой — в чужой дом, на чужую кровать, к чужому унитазу! Лишь бы вам тут всем хорошо было…

Мастерски изображая из себя жертву, она достигла пика драматизма.

Петька тут же живо представил эту картину: сиротливо сидит его «любимая тёща» на одиноком унитазе, погружённая в глубокую задумчивость посреди казённых и неуютных стен. И от чего-то ему от этой картины стало так приятно на душе.

— Мамочка, тебе пока никто не предлагал перебираться на чужой унитаз! — начала было раздражаться Настя, чувствуя, как лопается её терпение.

— Вооот! — затянула она, начиная свой коронный номер. — Фигушки вам!.. А то из дому они меня тут гонют! Ишь, молодёжь!.. Не дождётесь!.. — Буквально рявкнула она на последнем слове.

Весь день Петька в своей мастерской ломал голову над одной проблемой: как бы побыстрее пристроить тёщину личную жизнь в надёжные руки. Такой шанс выпадает раз в жизни! Но, как известно, тёща — существо капризное и взбалмошное. Может упереться рогом и просто из вредности отказаться от собственного счастья.

Вечером, ровно в назначенный час, к их дому подкатила начищенная до зеркального блеска чёрная «Волга». Из неё с огромным букетом и маленьким, но интригующе ярким свёртком в руках возник Пётр Семёнович. Он бодро вошёл в прихожую, одарив всех присутствующих генеральским кивком.

Тут же, словно по мановению волшебной палочки, из дверей своей спальни выплыла Зинаида Ивановна. На удивление, она была более чем хороша: посвежевшая, с безупречной укладкой, макияжем и алыми ногтями, идеально совпадавшими с цветом помады.

Пётр Семёнович, ослеплённый этим явлением, так и застыл на пороге. Затем, не скупясь на эффекты, он галантно преклонил колено и в торжественном молчании вручил даме сначала букет, а потом и загадочный подарочек. Зинаида Ивановна расцвела пуще роз в её руках и, погрузив лицо в бутончики, с наслаждением втянула в себя их аромат.

— Ах! Какая женщина!.. Ну что за женщина!!! — проревел Пётр Семёнович, едва оправившись от первого потрясения. — Глаз не оторвать! Ну всё при ней! И ум, и красота, и есть за что ухватить!

Зинаида Ивановна запорхала ресницами, словно бабочка, внезапно оказавшаяся под лучами внесезонного солнца.

— Женщина должна быть во-о-от такая!.. — продолжал он, с наслаждением наблюдая, как объект его обожания заливается малиновой краской. — Как вы, Зинаида Ивановна…
Он широко раскинул руки, очерчивая в воздухе поистине эпические формы некоего идеала, но тут же спохватился и стремительно сузил масштабы примерно втрое.

— Чтоб на одну грудь, как говорится, лечь… а другою — укрыться! — И закрепил комплимент лихим кручением седого уса.

— Ах, Пётр Семёнович!.. Что вы это!.. — зардевшись, словно спелая вишня, залепетала Зинаида Ивановна, с драматизмом закатывая глаза к потолку.

— А что Пётр Семёнович?! Пётр Семёнович! — не унимался кавалер. — Это правда жизни такая, дорогая моя! Правда жизни…

— Пойдёмте уж, Пётр Семёнович… — и Зинаида Ивановна, виляя бёдрами, чего прежде за нею никогда не замечалось, выплыла из дома.

А между тем мысль о «похождениях» давно усопшего тестя по их дому не давала Петьке покоя. А тут ещё, словно многообещающий призрак надежды, замаячил шанс избавиться от горячо «любимой» тёщи!

Сбагрить тёщу — дело, конечно, благородное. Да и подполковник, судя по всему, был не прочь получить в дар столь «ценный» экземпляр. И в Петькиной курчавой голове созрел новый, поистине коварный план, ничуть не уступавший в шкодности предыдущему, о коем мы поведали вам во всех подробностях ещё в первой книге.

Естественно, он тут же набрал номер брата. И вот они уже, точно два заговорщика, с головой ушли в воплощение этой безумной авантюры, стремясь довести её до совершенства.

Пока Зинаида Ивановна наслаждалась изысками кухни и вниманием кавалера в ресторане «Версалль», Петька с братом Андреем мастерили нечто глобальное. Они носились по всему дому, включая святая святых — спальню тёщи, бурно обсуждая детали и подкидывая друг другу всё новые идеи. Таинственные люди подвозили им какие-то загадочные контейнеры.

Настя, конечно, видела, что братья опять что-то затеяли. Но они всегда чего-нибудь затевали, а она предпочитала в их авантюры не вмешиваться. Погрузившись, как всегда, в домашние дела, она продолжила хлопотать по хозяйству. В своём доме у женщины с маленьким ребёнком дел всегда выше крыши.

Наступила ночь. Тёща вернулась из ресторана пьяненькая, точно матрос, неимоверно счастливая, словно слон, и загадочная, будто Сфинкс. Было уже глубоко за полночь. Спотыкаясь в полумраке прихожей и что-то невразумительно бубня под нос, она протопала мелкими шажками в ванную, где долго шумела и плескалась в душевой кабине, а потом, так же семеня и натыкаясь на стены, наконец добрела до своей спальни.

Дом затих. Зинаида Ивановна с блаженной улыбкой распласталась на кровати, продолжая негромко беседовать с невидимым собеседником, изредка бросая во мраке комнаты виноватые взоры на портрет усопшего супруга, стоящий на прикроватной тумбочке. Ночник тускло освещал родное, но уже позабытое лицо:

— Ох, Петенька, вишь, как всё вышло… Ты меня на кладбище звал, а там другой Петенька поджидал. Куда ни плюнь — в Петеньку попадёшь, — с лёгким раздражением пробурчала она, вздохнула и вновь погрузилась в потустороннее общение. — Мы с ним сегодня даже танго танцевали! Он меня к себе жить позвал. Говорит: «Мы люди немолодые, чего тянуть, каждый день на счету». Ох… — утомлённо выдохнула она. — Ты, Петенька, не переживай. Я никуда не поеду. Че я на старости лет с родного дома съезжать стану? Там я себя хозяйкой не почувствую… навер…

Монолог Зинаиды Ивановны внезапно оборвался на полуслове. Она ощутила нечто странное и холодное, что дотронулось до её ноги, беззаботно высунутой из-под одеяла.

В этот момент ночник, померцав нерешительно на прощанье, внезапно погас. Комнату поглотила полная, какая-то неестественная тьма.

От этого ледяного прикосновения и внезапной темноты она резко дёрнулась и села, но в следующий миг, словно подкошенная, рухнула на подушки, натягивая одеяло едва ли не на самую макушку.

Однако внезапный ужас, охвативший её, заставил приспустить одеяло до самого носа. Глаза, словно два напуганных прожектора, забегали по комнате, яростно зондируя мрак.

И тут же её с головой накрыла новая волна непонятно откуда взявшегося ледяного воздуха, разливающегося по спальне. От накатившей паники её взгляд заметался с новой силой, безуспешно пытаясь прощупать эту непроглядную, пугающую темноту.

Внезапно раздался едва уловимый шорох, и лёгкий, мертвенный ветерок пронёсся по комнате. В ужасе Зинаида Ивановна натянула одеяло по самые глаза, вжавшись в подушки так, что те захрустели. В тот же миг в другом углу спальни промелькнула лёгкая тень, подобная призраку. И вот, из самой тёмной глубины комнаты донёсся неясный, потусторонний голос:

— Зи-ино-очка-а… Зи-ино-очка-а!..

— Д-д-да… — простучала зубами Зинаида Ивановна. — К-к-кто здесь?..

— Это я… Петя, муж твой…

— О, Боже!.. — из головы Зинаиды Ивановны враз вылетел весь хмель, будто его и не было.

— Знаю, ты вчера приходила ко мне… — заунывно продолжил голос.

— Д-д-да… — снова простучала зубами перепуганная до полусмерти женщина, всем телом почувствовав пробирающий холод.

По полу поплыли полупрозрачные клубы ледяного тумана. Кромешная тьма, которую Зинаида Ивановна так тщательно создавала с помощью штор «блэкаут», дабы утреннее солнце не смело тревожить её блаженный сон, теперь работала против неё, сгущая и без того жуткую атмосферу.

— Я тебя звал потому… что над моей могилкой надругались… — голос замолк, а затем, видимо, поразмыслив, недоверчиво спросил: — Ты же поправишь мою могилку?..

— Кон-кон-нечно, Петенька… за… — начала было Зинаида Ивановна, но её перебили.

— Вот, теперь слушай меня внимательно… Как могилку поправишь, сразу переезжай к своему новому воздыхателю… Видел я, Зиночка, как он на тебя смотрел.

— Но как же, Петенька?.. — растерянно прошептала женщина.

— И с могилкой не затягивай… — снова перебил её робкие мысли голос. — Нехорошо мне с дырою над головой…

— О, Боже!.. — опять вскрикнула Зинаида Ивановна, зарываясь в постель, как крот в нору.

Загробный голос неожиданно хрюкнул — сдавленно и коротко. Раздалось какое-то смятое, приглушённое хлюпанье. Всё это произошло быстро, скомкано и прозвучало настолько зловеще в ночной тишине, что перепуганная Зинаида Ивановна ничего не поняла, а лишь оробела ещё больше, пронзённая этими нечеловеческими звуками до самых костей.

— Видишь, Зина, ты заметила, что судьба неспроста тебе Петров посылает? — снова заунывно загудел голос, казалось, исходящий отовсюду сразу.

Зинаида Ивановна быстро закивала в темноте.

— Ты Бога, Зинаида, не гневи… Ты ласкова с ними будь и послушна… Особо с Петькой, зятем нашим… Судьба твоя теперь от него зависит…

На сей раз Зинаида Ивановна кивнула уже без прежней готовности. На лице её, если бы вы, дорогой читатель, смогли разглядеть его во мраке комнаты, застыло недоумение.

Однако чисто женское любопытство — эта древнейшая движущая сила прогресса — в конце концов взяло верх. Собравшись с духом, она осмелилась выглянуть из-под одеяла, дабы разглядеть источник столь настойчивых указаний.

Но, не обнаружив ничего, кроме непроглядного мрака, в ужасе тут же нырнула обратно под своё спасительное укрытие.

— Я больше к тебе не приду и беспокоить тебя не стану… Живи с миром. И помни: как могилку поправишь, съезжай к этому подполковнику, он человек надёжный… И зятя своего, Зиночка, береги… И Настёну с Машенькой…

По комнате снова пробежали тени, всколыхнув тяжёлые шторы на окнах. Наступила гробовая тишина.

Зинаиду Ивановну охватил дикий, первобытный ужас. Доведённая до предела, она ощутила себя будто раком, которого поджаривают в раскалённой духовке. Нестерпимый жар разлился по всему телу, и ей до смерти захотелось сбросить это проклятое одеяло.

Но страх сковал её похуже всякого паралича. И она, подобно страусу, замерла под ним, искренне уповая на то, что сия нехитрая тактика сделает её невидимой для неведомой угрозы.

Увы, нервная система её не выдержала — а надо спросить, дражайший наш читатель, хватило ли бы духу у вас? С диким, душераздирающим воплем она вырвалась из мёртвых объятий кровати и рванула из комнаты, испуская на ходу нечто нечленораздельное, полное самого что ни на есть подлинного отчаянного ужаса.
 
А в это время Петька с Андрюхой, притаившись за шкафом в самом тёмном углу тёщиной спальни, просто давились от смеха. Узрев молниеносный побег Зинаиды Ивановны из родных пенатов, они, тихонько хихикая и перешёптываясь, приступили к ликвидации улик. Ловко отцепив от потолка проволоку, по которой гоняли по комнате вуаль на плечиках — этот гениальный «призрак», достойный Оскара за лучшую мужскую роль второго плана, — они на цыпочках открыли окно.

Через него были поочерёдно эвакуированы пустой чайник и ведро с сухим льдом, создававшие столь реалистичный туман, стелющийся по полу (спецэффекты уровня Голливуда, между прочим!). Не забыли они и о портативном динамике с преобразователем голоса, благодаря которому так мастерски воскресили голос усопшего Петра Данилыча. Надо сказать, тот бы оценил!

Зинаида Ивановна сидела сама не своя на кухне и дрожащей рукой наливала себе очередную рюмочку самогонки. Заспанная Настёна, разбуженная странными звуками, вышла посмотреть, что происходит.

Узрев мать в таком состоянии и выслушав её кошмар, она сразу поняла, откуда ветер дует, и мысленно пообещала себе прибить Петьку сегодня же ночью. Ну додумался же! Хотя, с другой стороны, он же хотел подтолкнуть тёщу к самому важному решению её жизни — переезду! Благими намерениями, как известно, выстлана дорога не только в ад, но и в трёхкомнатную квартиру подполковника.

Они с матерью прошли в её спальню и, убедившись, что там совершенно отсутствует что-либо потустороннее (разве что пыль под кроватью), Зинаида Ивановна улеглась спать с включённым ночником, который работал теперь, как ни в чём не бывало. Настёна, проверив малышку в детской, тоже пошла спать. Гнев её помаленьку куда-то улетучился.

А наши великовозрастные шалопаи, обсудив вполголоса детали своей блестящей проделки и вдоволь насладившись триумфом (который, будем объективны, удался на славу), наконец удалились на покой. Андрей рухнул на диван, а Петька пристроился под боком у своей уютной и пухленькой супруги.

Настёна пробурчала на него что-то и погрозила кулаком, даже не глядя на него. Петька поцеловал любимую в плечо. Они вкратце обсудили инцидент, и Петька, повинившись, пожелал супруге спокойной ночи.

Уснуть, однако, не получалось. Он ворочался, вновь и вновь прокручивая в голове каждый момент розыгрыша. Петька уже строил планы на свободную и счастливую жизнь без тёщи. От этих мыслей по его лицу расплывалась блаженная, поистине идиотская улыбка — такая, бывает, у человека, который только что ухватил за хвост саму госпожу Фортуну.

Он предавался сладким грёзам, рисуя идиллические картины: вот счастливая Настя, вот трое белокурых ребятишек резвятся в залитом солнцем саду. А где-то там, далёко-далёко, живёт не менее счастливая тёща — поглощённая своей личной жизнью по самую макушку, которой совершенно недосуг до Петьки.

И тут перед Петькиными глазами, будто из воздуха, материализовался сам Пётр Данилыч. Приближался он не торопясь, мягкой, почти бесшумной походкой. Выглядел он точь-в-точь, как на тех пожелтевших фотографиях из семейного альбома, на которые Петька никогда не обращал особого внимания. Первое, что бросилось в глаза, — голубые, добрые, ясные глаза покойного, как две капли воды похожие на глаза его Настёны.

— Привет, зятёк! — произнёс он приветливым тоном, от которого по Петькиной спине пробежал лёгкий холодок.

— Зд-дравствуйте… Пётр Данилыч… — растерялся он, чувствуя, как предательски заплетается язык в самый неподходящий момент.

— Ну, что? Всё розыгрыши, смотрю, устраиваешь? — с лёгкой усмешкой спросил мужчина, и его взгляд, казалось, проникал в самые потаённые уголки Петькиной души.

— Ну… есть немного, — пробормотал тот, ощутив себя виноватым школяром, пойманным за шкодными проделками.

— Да ничего… ничего. Я сегодня тоже от души вместе с вами посмеялся, — Пётр Данилыч говорил спокойно, с едва заметной иронией. — Я же живой… Я не умер… — И он одарил зятя широкой, добродушной улыбкой.

В голове у Петьки мгновенно вспыхнула странная картина: вполне живой и здоровый Пётр Данилыч, которого он никогда не знал лично, вдруг стал казаться ему близким-близким и почти родным. Неловкость за все «шалости» с горячо «любимой тёщей» начала потихоньку растворяться, уступая место тёплому ощущению покровительства.
— Вы всё это видели? — выдохнул Петька.

— О, да, конечно… Я вам даже помогал немного, — заговорщически рассмеялся тот. — Понимаю же, для чего ты это представление затеял…

— Ну да… — Петька смущённо потупился. — Мы с Андрюхой эту возможность… — Тут он было осёкся, но, припомнив, что он и так всё знает, неуверенно продолжил: — …использовать хотели. Здорово бы было, если бы всё получилось… Настя была бы рада, — выдохнул он, и в голосе послышалась неподдельная надежда.

— Зиночка моя, человек, конечно, сложный, но душа — золотая. Ты уж с ней, смотри, поаккуратнее. Сердце её побереги… Это она такая от одиночества стала.
 
И тут Пётр Павлович внезапно материализовался у края кровати, где сладко посапывала Настя. Поглядел на неё взором, полным отеческой любви и нежности, и ласково прикоснулся губами к её лбу.

— И Настёну, девочку мою, береги, — ласково прошептал он. Затем, подняв указательный палец в многозначительном предостережении, плавно поплыл в сторону Петьки — словно по льду.

И вот, когда Петька уже оказался с ним буквально нос к носу и даже уловил вполне себе тёплое его дыхание на своём лице, внезапно ощутил резкий толчок в грудь — и хрупкая граница между сном и явью рухнула. Он испуганно огляделся кругом. Вытер со лба испарину, сел на кровати, вновь и вновь прокручивая в голове странное то ли видение, то ли наваждение.

Что это было? Всё казалось до жути реальным. Не будь Петька сам заправским мастером розыгрышей, он бы поклялся, что его только что самого основательно разыграли. Но, кроме него да мирно сопящей в подушку Насти, в комнате не было ни души.

Наутро, в понедельник, Зинаида Ивановна, вставшая явно не с той ноги, жаловалась на мигрень и ходила злая, как тысяча чертей. Цеплялась ко всем по мелочам, но особенно безжалостно огрызалась на Петьку.

Петька же, выслушивая очередную тираду, смотрел теперь на тёщу немного другими глазами. С внезапной, почти библейской мудростью он вспомнил слова, услышанные сегодня ночью от покойного тестя: «Это она, Петя, такая от одиночества стала…» Эта мысль не просто тронула его — она ещё больше укрепила в благородном намерении выдать «обожаемую» тёщу замуж. Желательно — до конца календарного года и без права на возврат.

Но глядя на Зинаиду Ивановну приходилось с прискорбием принимать тот факт — Теперь уж о переезде «любимой» тёщи к новому воздыхателю можно было благополучно забыть — и, судя по всему, очень надолго.