Эй-Ай

А июль-то в тот год выдался злой, как бес, кусачий, потный. Солнце сошло с ума, и чуть нас всех не убило. Может, из-за этого я так расслабился, растекся мыслями по жаре, и совсем не думал про Эй-Ай, который надо пройти в этом году. Ну, то есть, тест на подлинность или как ее. Вы же поняли, да?
Это был мой первый Эй-Ай, тот, что для двадцатилетних. И полагалось, наверное, волноваться. Ну, наверное, все нормальные люди перед тестом волнуются. Или должны. Его не сдашь - и хочешь топись, хочешь вешайся, а ты больше не человек.
Но я же, влюбленный щенок, только на Майю и смотрел. В глаза ее - серые в золотую крапинку. А на солнце – зелёные, прозрачные. Чудо, да? А когда перед тобой чудо, разве станешь ты беспокоиться о каких-то глупых сочинениях? Мало я их в школе, что ли, написал? Одним больше, одним меньше.
Каких-то пару абзацев текста. Другое дело – диплом, который осенью защищать. А потом – свадьба. Скромная, студенческая. Мы уже и зал заказали, и ребят пригласили. Родственников Майи. Она даже платье выбрала, и веночек, и фату, но не показала мне, мол, плохая примета. Но сказала, что все очень красивое, а если моя невеста признала что-то красивым, то наверняка так оно и есть.
И только накануне... Не свадьбы, а теста. Вдруг что-то екнуло. Или глитч втек в окно вместе с горячим воздухом, стоило мне чуть приоткрыть одну створку. Зря я это сделал. На улице оказалось так же душно, как и в комнате, и чем-то мертвым пахнуло, то ли асфальтом горячим, то ли техническим маслом, а может, просто душной пылью вместе со смогом.
Я вдохнул глубоко, закашлялся, и комната качнулась, поплыла от жары. За окном все размазалось. Багровое от зноя небо, красноватые звезды, и чахлая клумба, и мусорные баки внизу. Еще и какое-то насекомое влетело, кажется, майский жук – и врезалось мне в лоб. Ожгло так, будто окурок прижали.
Я отступил назад и сел на постель. Потер лоб – кожа под пальцами так и горела. И тут меня прошибло, ведь мы же с Маей скоро поженимся и сможем жить вместе, спать на одной кровати, а не обжиматься на автоматической парковке, прячась от полиции. Хотя, если честно, в такую погоду не о жарких объятиях хочется думать, а о глотке холодного лимонада. И тем не менее. Вот, пару дней назад, мы ужинали с ее родителями, и они меня называли чуть ли не сыном... И диплом у меня почти в кармане, надо его только написать и защитить. А там тесть обещал взять в свою фирму. А если... но ведь не может такого быть, да? Но если... Если я завалю завтра этот Эй-Ай... но я же не могу его завалить, правда? Только не я. Но если... То все обрушится в один миг. Майя от меня отвернется. Ее родители больше не подадут мне руки. Я стану не просто изгоем, а каким-то техническим мусором, годным разве что на то, чтобы разгребать радиоактивные отходы на какой-нибудь свалке. При том, что сам я никуда не денусь. Останусь точно таким же. Буду любить Майю и помнить тему этого чертова диплома. Отцовский велик, на котором он учил меня кататься. Мамины романсы под гитару для гостей. И тот день, когда они оба ушли из дома и не вернулись. Да нет, ерунда какая-то. Жара, перегрев. Я настоящий. Не могут со мной такого сделать.
Я пошел на кухню, и в холодильнике, действительно, оказалась бутылка лимонада. Я жадно отпил половину и вернулся в спальню. Но уснуть до утра уже не мог. Не то, чтобы боялся, но мысли стали какими-то липкими, мерзкими, как расплавленная резина.
Нет-нет, да и думал: а на что он похож, этот тест. Говорят, быстрый. Полчаса пишешь. Ну, и еще столько же болтает чиновник до и после – но на него плевать, ничего нового он все равно не выдаст. В школе нам про этот Эй-Ай мозг проели. Зачем он и почему. Говорят, несложный. Кто что умеет, тот то и пишет, без сюжетных рамок, без ничего. Даже если ты совсем тупой и едва можешь связать два слова, все равно пройдешь с полпинка. А кто же тогда срезается? Ну, роботы же, да? Я-то не робот.
Под утро я уснул, а может, нет. Сам не понял. А когда проснулся по звонку будильника, долго отпаивал себя кофе. Одна, другая чашка. Третья. Крепкий, черный - я морщился от горечи, но пил, и в голове перестало шуметь.
Позвонил Майе, ее тест был назначен через полчаса после моего. Пожелал ей удачи, ну, и доброго утра заодно. Сказал: люблю, встретимся. И, наспех одевшись, вышел на улицу.
Жара ещё только разгоралась, но в небе уже появились глитчи. Тонкие мазки зелёного, ложные солнца-отражения, самолёты с длинными серебряными крыльями, как у лебедей, которыми они медленно, лениво взмахивали. Стоило посмотреть на них пристально - и они растворялись в синеве, превращаясь в облака. Всякая ерунда, какой вокруг всегда полно, а в летний зной особенно.
Липы чахлые в горячей пыли.
Пешком я дотопал до Кэпчи, ну, то есть до конторы, где тесты проводят. Понятия не имею, как она расшифровывается - КЭПЧА эта, да и никто не знает. Слово из каменного века, в смысле - из двадцать первого. На ступенях и вокруг, прямо под палящим солнцем, стояли и сидели мои ровесники. И тридцатилетние тоже, и сорокалетние, и старше. Эй-Ай полагается сдавать каждые десять лет. Но только тем, кто его прошел. И якобы завалить можно в любом возрасте.
Не успел я приблизиться, как из дверей выпала девчонка. Обычная, короткая стрижка, футболка, джинсы... Ошалевшая от жары, но не только.
Она не плакала, а слепо хватала ртом мутный воздух, сжимая в кулаке серый бланк с печатью. Понимаете с какой, да? Две крупные красные буквы - Эй.Ай. Стертая, генеративная. Больше не человек. Была симпатичная девочка, а теперь - ноль без палочки.
От нее шарахались, как от чумной, пока она медленно, нелепо сползала с лестицы. Шарахнулся и я. Глупо - не подхватишь же от нее эту самую генеративность? Но стадное чувство, что б его. Мы, стадо дурных обезьян, брезгливо отшатнулись, а она побрела прочь, низко опустив голову.
- А что там за тест? – спросил я у парня постарше, тридцатилетнего.
Так он выглядел – бородка, усы, вид серьезный, а так, кто его знает.
Тот пожал плечами.
- Как всегда.
- Я первый раз.
Он смерил меня взглядом.
- Ага. А вот как. Дадут тему – и пиши что хочешь. Не важно, что ты напишешь. Хоть похабный анекдот, хоть колыбельную. Если ты Эй. Ай. – то текст по любому получится генеративным. Другой ты написать просто не сможешь. Они его тут же, при тебе через детектор прогонят. Если круг красный – стреляйся, пока не поздно. А если человек – то сам понимаешь. Круг зеленый. Если ни так, ни сяк, направят на пересдачу. А может, все равно припечатают. Так что, чувак, строчи, что попало. От судьбы не уйдешь, - усмехнулся.
Пошутил, называется.
Я помаялся еще немного на смертной духоте, глитчи уже не просто плавали в небе, а чуть ли не лезли в нос. А потом дверь приоткрылась, и вызвали меня.
Потная чиновница с красной шеей и забранными назад волосами, вяло перебирала что-то в компьютере, попутно обмахиваясь платком и им же вытирая лицо. Перед ней, около клавиатуры, буквами кверху валялась та самая печать, а рядом – чернильная подушечка.
- Джереми Хоффман, - не спросила, а припечатала она. Попробовал бы я оказаться кем-то другим.– Садитесь.
Я сел. Воздух в комнате обжигал, выдавливая соль изо всех пор. Солнце, затекая в окно, жгло, как печка, даром, что пряталось за тонкое облачко – фиговый, чтоб его, листочек.
- Жарко, - робко сказал я и присел к столу.
- Кондиционер сломался, - устало буркнула чиновница. – Сегодня. Погода. Вся техника к черту.
Кроме стола, за которым она сидела, в комнате торчал еще один – такой же, но пустой. Стул. Стеллажи с дисками у стены. Какой-то допотопный способ вести дела. И больше в ней ничего не было. Ну, еще пара дохлых мух на подоконнике, но они не в счет. И такой же дохлый кактус.
- Паспорт, - шумно выдохнула чиновница и промокнула лоб вдрызг промокшим платком. Я протянул ей раскрытую книжечку. – Прослушайте инструкцию. Тест «Эй-Ай» был введен...
Ну, и дальше, как в школе, все, что мы сто один раз уже повторили на уроках «этики». Про концепцию «мир как текст». Божье слово, то есть, мы, люди, против генеративного – тоже, вроде как люди, а вроде как нет. Ходячий слоп. И как наш всепланетный «Цербер», ну, то есть ИИ. Тот, на который завязана вся экономика, логистика, законы, суды, культура и что там еще? Стал вдруг ни с того ни с сего глючить и выплевывать в мир людей, кошек и куски реальности. И не спрашивайте меня, почему кошек и что с кошками стало – всем на них плевать, хоть настоящих, хоть нет. А вот генеративных людей отлавливают этим самым Эй-Ай, ставят штамп в бумаги и лишают всех человеческих прав, потому что они как бы уже и не люди. Не убивают, нет, мы же гуманные, но отправляют на такую каторгу, на которой сам лет через пять загнешься.
Все это я, конечно, знал. И слушал, и не слушал. Колени от ее слов мелко тряслись, хоть я и не боялся, нет. А может, боялся. Пот лился уже в глаза, а футболка прилипла к телу.
- Вот, - чиновница протянула мне серебристый ноутбук фирмы «логос» со стилизованной греческой буквой «лямбда» на крышке, заляпанной чужими пальцами. Я покосился, на экране было открыто окошко для ввода текста. – Опишите... – она задумалась, клацнула коротко по клавиатуре и уставилась в свой монитор. Губы ее шевелились, - э... сон. Тот, что приснился вам сегодня ночью. Минимум триста знаков. Форма – свободная. Сказка, стих, верлибр, эссе, миниатюра, зарисовка. Двадцать минут – время пошло.
Я взял ноут и пересел за свободный стол.
Сон? Я ведь я не спал. Я размышлял и глючил, и боялся. И, кажется, чуть не проглотил жука. Или жук чуть не зашиб меня. Я невольно потер лоб – то место, куда стукнулась ночью эта крылатая, жесткая тварь. С ладоней текло, и мысли путались – грязные бельевые веревки на ветру, а не мысли.
И стал писать, не подбирая слова, все, что на ум приходило. Стих, наверное. Я ведь немножечко поэт.
«И глитч как плач... втечет через окно помехами распаренное слово. А сколько в нем в процентах неживого, не знаем , да наверное, все равно.
Глотнём его, как муху, станем - чем? Чудовищем, запинкою, молчаньем? Неправильным падежным окончанием? Командою вне логов и систем?
И сами не заметим – уголёк на лбу, как датчик, тускло заискрится. И чертовщины злая вереница закрутит мир - и треснет поперёк».
Запнулся. На счетчике в углу загорелось – 412 знаков. Уф... Уложился. Я пожал плечами и выбрал в меню курсором «отправить на анализ». Нажал. Наверное, тот старший парень с бородкой на ступенях Кэпчи мне солгал. Я ошеломленно смотрел, как круг на экране наливается красным. Ярко-красным, кричащим, страшным, и голова распухла – вот-вот взорвется, и в ушах зафонило, как в поломанных наушниках. И перед глазами все расплавилось, потекло, заглитчило страшно и дико. Нет! Нет!!! Только не со мной! Ой! Сука, ну за что? За что?!
Мозг будто испекся и валялся где-то в глубоком обмороке. А ноги уже куда-то несли. Я едва дотащился до стола, подписал бланки, подсунутые потной чиновницей. Кивал, вытирал слезы со щек... Меня тошнило вовсю, крутило и трясло. Понятия не имею, под чем я там, вообще, подмахнул. Под подпиской о бездетности, что ли? А, ну да. Не плодить чтоб генеративных. Если мы с Майей... А что мы с Майей? Что теперь-то?
Мысль даже мелькнула подленькая. А вдруг и она тоже? Вдруг и ее тоже?
Смотрел тупо, как равнодушная тетка выкатывает в красных чернилах печать и лепит мне в паспорт эти самые Эй.Ай. Увесисто, от души так.
А потом выполз из Кэпчи, дохлый совсем, и от меня люди тоже брезгливо шарахались, как от заразного. Брел куда-то наугад по раскаленной улице, и никак не мог поверить, что вот так все закончилось. Кажется, напрочь позабыл дорогу к дому, в свою убогую общагу, которую ещё недавно мечтал покинуть. Покину, куда ж я теперь денусь - но совсем не так, как хотел.
Дома сразу залез под холодный душ. А теплого и не было - из-за какой-то поломки на теплотрассе уже пару недель как отключили горячую воду.
Я стоял под ледяными струями, снаружи охлаждаясь, а изнутри нарастал жар. Меня лихорадило, кажется, поднималась температура, а воспоминания давили, взвентившись почти до состояния бреда. Неужели все это сгенерировано? Вся моя жизнь? Дедушка и его сандаловая трубка? Разноцветные домики-лего, вросшие намертво в склон горы, утонувшие в зарослях дикого кизила. В одном из таких я вырос. Лестница с белыми меловыми ступенями, по ним приходилось подниматься и спускаться несколько раз на дню - дорожки в гору не было, только эти плоские, отполированные миллионами шагов углубления в камне. Кусты ежевики. Мама за фортепиано. Белая голубоглазая кошка с диковатой мордочкой, пьющая из водопроводного крана. Пруд с личинками стрекоз. Соседская девочка в выгоревших на солнце синих шортах. Все это билось в голове и не имело уже никакого смысла. Сгенерирован. Вода текла по лицу, мешаясь с соплями и слезами. А может, сбой системы? Ошибка, недоразумение? Глитч какой-то, вон их сколько летает.
В комнате, на диване, орал телефон. Но я и не думал к нему подходить. Я, вообще, не знал, что сказать Майе, да и кому бы то ни было.
А если она возьмёт, и заявится сюда? Я вылез из душа и, обернувшись полотенцем, прошлепал босиком по тёплому ламинату. Мобильник умолк, но по экрану лохматыми строчками плыли сообщения.
Писала, что отстрелялась, звала в кино как какой-то дебильный ужастик. Мороженое поесть предлагала. "Уснул?", - спрашивала. "Джер?" "Джер???"
Я торопливо вытер руку о полотенце и написал:
"Майя, я, кажется, заболел. Температура, горло болит. Я просто полежу сегодня, ладно?"
Сообщение улетело, и через минуту телефон зазвонил.
Я ответил, и Майя затараторила мне в ухо.
- Джереми, я сейчас приеду! Какое лекарство тебе привезти? Лежи, пей больше чая! Хочешь чего-нибудь вкусного?
Она даже не спросила, как мой Эй-Ай. Само собой, все нормально, да?
Я сглотнул.
- Майя, давай завтра. Или... я позвоню. У меня голубиный грипп.
- Какой?
- Обычный, - выдавил я, а хотелось завыть. - Птичий. Хреново мне, Майя, не хочу тебя заразить. Мне надо поспать. Я уже сплю.
- Хорошо, - отозвалась она чуть прохладно. А может, мне почудилось. - Прости, что разбудила.
Я без сил плюхнулся на диван. Телефон швырнул - ну нет, не об стену. Не знаю куда. И сидел так, пока в окне не полыхнул сперва закат, а следом зеленый неон дурацкой рекламы. Тогда я тяжело встал, зажёг верхний свет, сел к столу и разложил перед собой бумаги, принесенные из Кэпчи. Открыл паспорт. Эй.Ай. Ладно. Разгладил на столе серые бланки, памятки, копии с моей подписью и стал читать.
Читал, и казалось, что потолок крошится мне на голову. Я сам, своей рукой, все это подмахнул? "Завтра мы отправим вас на скотобойню. И забьем на мясо. Согласны? - Согласен, валяйте. Вот моя подпись". Так, что ли, получилось? А с другой стороны, сделать-то я ничего не мог. Ну, отказался бы. Все равно со мной сделали бы то, что должны, только насильно.
Я уныло перебирал бумаги. Больно-то как.
Подписка о бездетности. Официально - отказ от распространения генетического материала. Конечно. Материал-то дефектный, люди из него получаются ненастоящие. А Майя мечтала о дочке... Как она мне тогда шепнула. Мы на автоматической парковке, в угол забились, чтобы никто не видел. Вжались друг в друга. Кто ж знал, что это в последний раз? "А ты, наверное, сына хочешь?" - спросила. А я беззаботно так ответил: "Что ты хочешь - то и я хочу". Я и не думал об этом тогда. В голове - лето, глитчи, ветер и ее глаза - в солнечную крапинку.
А теперь - ничего не будет. И никого.
Дочитал чёртову эту подписку до конца. За нарушение - дефрагментация. Это как диск, да? Убьют?
Я испуганно отложил листок в сторону. Взял следующий. Запреты. На образование, на такие и сякие профессии, занятие бизнесом, запрет занимать государственные должности, на медицинскую страховку, на членство в профсоюзах, участие в выборах, на проживание в центре города. И ещё целая куча. Со всем этим я согласился. Признал себя мусором никчёмным.
Я пожал плечами и отложил эту гадость тоже.
А вот и брошюра от распределительного центра "Исход". Глумливое какое-то название. А внутри - и вовсе мерзость. Работа для таких, как я.
Конвейеры и склады-терминалы. Это как Амазон, видимо. Неубиваемый, что бы его. Живучий, как сам Цербер, логистический хаб. Паковать посылки по десять часов в сутки. Ни присесть, ни воды попить. А по двенадцать не хочешь? По четырнадцать? По двадцать? Роботам отдых не нужен, так?
Городская логистика. Ремонтные работы. Кабели тянуть или асфальт класть на жаре.
Снова завопил телефон. Громко, требовательно, так что в ушах запульсировало. А вдруг, у Майи что-то случилось, и я ей нужен. Но если и так, помочь ей я больше не мог. Я подобрал аппарат с пола и вытащил симку. Хотел сломать, она пластиковая, хрупкая, но передумал, и вместо этого сунул в карман – и ее, и мобильник. Торопливо проглядел брошюру до конца.
Горячий цех. Утилизация электронных отходов. Одно другого хуже. Гидропонные теплицы. Ну, это джунгли, дышать невозможно. Дата-центр. На последнем слове взгляд завис. Это ведь там Цербер живет дата центр один из его домов, правда? ИИ, который меня приговорил. И тот... кто меня создал, получается. Дикость но так. Явка обязательна, к девяти часа, при себе иметь паспорт, смену белья, и заполненную форму номер пять. Я только мельком взглянул на последний лист эту самую форму. Обычная анкета. Сложил все в сумку бывшую студенческую, но сперва выкинул из нее учебники. Все, больше не нужны. Хотел их даже порвать, но глупость ведь. Может, эти книги еще кому-нибудь пригодятся, тому, кому больше повезло.
Я бежал из общаги, измученный и зареванный, хотя до явки с повинной (а в чем вина-то?) в этот самый "Исход" оставалась еще целая ночь. Но и оставаться в душной спальне уже не мог. Только оглядел напоследок кухонный уголок, простые полки с посудой, стол и стул, и грязные чашки в раковине. Помыть? А зачем? Спальню - одеяло на кровати сбито на сторону, не застелил постель, когда уходил утром.
Диван с пролежнем. Какой-никакой, а дом. Ключ оставил в двери, пусть сами разбираются, кто, что и как. И вышел в душный зелёный неон.
Где я слонялся до рассвета, по чертовой духоте, с сумкой, бьющей по ногам, уже и не скажу, наверное. Добрался до станции подземки, хотел последний раз постоять под окнами Майи. Она жила с родителями в городском особняке. Хорошая семья, богатая, человеческая. Не заносчивая. Меня, нищего студента, сироту, они приняли как родного сына. Да, сироту, нищего - но не Эй.Ай. Кто же знал, что я окажусь таким?
И я повернул назад. Не хочу даже подходить близко.
Спустился к реке. В черном пластике воды плавала бледной кувшинкой мутная и какая-то растрёпанная луна. Пришвартованный у другого берега ресторан-баржа гудел ночной музыкой, а на маленьком песчаном пляже на моем берегу компания ребят собралась в кружок с бутылками пива. Громко говорили, смеялись. Какая-то девчонка обернулась и помахала мне рукой, хоть я ее и не знал. А может, и виделись где-то раньше. В голове была каша. Я уже ничего не понимал и никого не узнавал.
В другое время я бы спустился к ребятам. Мог бы и сейчас спуститься. Они бы не спросили у меня паспорт. Но не стал. Пошел дальше вдоль реки. Вода лениво плескалась о борта пустых лодок и беспилотных катеров. Город то ли спал, то ли праздновал, а я не мог ни то, ни другое.
В голове крутились какие-то стихотворные строчки. «Кто там накодил лютейший морок?» «День шерстяной точно пытка...» «Фейл – значит, топай пешком до ада». Я гнал их, как кусачих комаров. Раньше надо было думать, что сочинять, а не вываливать первое попавшееся. А может, и правда, все равно что. У эй-ая и стихи такие же, как ни пиши.
Так и бродил по набережной, пока небо над крышами не начало сереть и луна поблекла, стала плоской жестяной бляшкой. Тогда я выудил из сумки брошюрку распределительного центра и, сверившись с адресом, пошел сдаваться системе.
Ничего хорошего я от этой конторы не ожидал. Но реальность оказалась еще гнуснее. И скучнее. Нас – целую толпу несчастных, я не считал, но человек двадцать, а может, и больше – согнали в душную крохотную комнатку без кондиционера. Окна забиты – не открываются. Штор нет, свет хлещет так, что пол чуть не горит. Вначале было еще ничего, но очень скоро мы стали задыхаться. И держали несколько часов, без питьевой воды, там даже стульев не хватало и люди сидели на единственном столе, на корточках, на сумках, прямо на полу или стояли, привалившись к стене. Какой-то предбанник ада. Я поискал глазами ту девчонку, что на моих глазах чуть не хлопнулась в обморок на пороге Кэпчи. Не нашел. Потом стали вызывать по одному. А до этого у всех собрали паспорта и анкеты. В графе «где я хотел бы работать – выбрать из предложенного», со специальной пометкой, что пожелания эй-ая могут и не учитываться, я отметил: «дата-центр». Не потому что считал работу там легкой. Я на самом деле понятия не имел, какая она. Но словно бес толкнул под руку. Хоть бы в глаза посмотреть этому Церберу. Ну, не в глаза, то есть, а что там у него вместо глаз, в сердце его машинное. Спросить, за что он меня так? И зачем создал таким – если создал.
К тому времени, как меня вызвали, я так измучился, что готов был отправиться в любую дыру, хоть самую отстойную. Куда только пошлют.
Чиновник в кабинете даже не взглянул в мою сторону и не вернул паспорт. Просто швырнул через стол направление на работу – стандартный желтый бланк с логотипом Цербера. А потом меня затолкали в машину, в темный фургон без окон, швырнули грубо, как мешок, и долго куда-то везли. Наверное, за город.
Приехали глубокой ночью. В небе – ни проблеска света, словно и луна, и звезды сдохли за один этот кошмарный день. У входа в жилой корпус – тусклый фонарь. Спасибо, что меня хотя бы не припрягли сразу к работе, а дали пару часов поспать. В узкой комнатушке-пенале я сразу же упал на кровать и отключился. 

И вот, я уже два месяца прислуживаю своему цифровому богу. Цербер слепой и на меня ему плевать. Я не уверен, что он меня, вообще, видит или хоть как-то замечает мое присутствие. Он живет в гигантском подземном мегаполисе – ревет, как зверь, так, что через пять минут рядом с ним раскалывается голова. А выбравшись на поверхность, ходишь оглохший. И плюется машинным жаром с запахом озона и горячего масла. В горячих коридорах я вслепую перебираю пучки раскаленных кабелей, заменяю сгоревшие блоки питания, очищаю от пыли вентиляционные решетки. Там тесно и душно, задние стенки серверных стоек придвинуты друг к другу так плотно, что первое время я чуть не сошел с ума от клаустрофобии. Потом немножко привык. Но как привыкнуть к сорокоградусной жаре, от которой перед глазами не то что глитчит, а пространство рассыпается на огненные пиксели. И к струям раскаленного воздуха в лицо из тысяч крошечных серверных турбин. К едкой вони текстолита и паленого кремния, впитавшейся, кажется, в каждую пору. От пота спецовка – хоть выжимай. А потом тебя загоняют в холодный коридор, драить до блеска дырчатый фальшпол или заменять плиты в проходах перед стойками. Мимо ходят инженеры и техники в бахилах, в чистых халатах. Счастливчики, у которых не отобрали право на образование. Чью гордость не втоптали ниже уровня пола. Они смотрят на тебя как на мебель, а ты корячишься на ледяном сквозняке, пальцы немеют, из носа течет, и не вытереть – руки в технической смазке. Холодный ветер бьет снизу вверх, забирается под мокрую робу, иглами впивается в легкие. Уже через пару дней такой каторги я едва мог разогнуться или повернуть шею от боли. Застудил себе все, что можно. От кашля по ночам не мог спать. Но нам же, эй-аям, не полагается больничный.
Если падаешь с ног, бредишь, а жар у тебя внутри как в горячем коридоре - дадут таблетку от температуры, и все.
Телефон мой сдох в первые же пару дней. Батарея села, а зарядку я забыл в общаге. Но перед тем, как ему окончательно сдохнуть, я вставил симку. Не знаю зачем. Поковыряться пальцем в ране. Сразу посыпались сообщения от Майи. В каждом - паника. Я читал их в курилке, в крошечном бетонном боксе, отвернувшись в угол, чтобы никто не видел моего лица.
А последнее... Господи...
"Джер, - писала она, - скажи правду, что случилось? Не бойся. Ты провалил этот тест, да? Послушай. Мне все равно. Ты мой, мне плевать, что у тебя в паспорте. Давай убежим, а? Пока они тебя не схватили и не упрятали. Куда-нибудь далеко, где нас не найдут. В лес, в горы все равно. Я пойду с тобой куда угодно. Я люблю тебя, Джер. Ответь. Пожалуйста".
Я дернулся к ребятам, сидевшим тут же, за железным столом.
- Можно отсюда как-то выбраться?
Один из них, Маркус, почти старожил, пять лет в серверной, мотнул головой.
- И не мечтай.
- Убежать?
- Отсюда и мышь не сбежит.
И я вынул симку, положил в карман. А мобильник разбил о стену.
Я сидел на бетонном полу курилки, залипнув взглядом на собственных кроссовках. А в голове долбило. Если бы я ей сказал... То что? Мы, и правда, могли сбежать. Хотя бы попробовать. Нас бы поймали, скорее всего, и меня бы наказали. А Майю, наверное, нет, хотя кто знает. Я попытался вспомнить, что там в законе на этот счёт. Не смог. Мне-то что было терять? Я и так здесь скоро сдохну. А ей-то, Майе все это за что? Она - человек. У нее есть будущее. Поплачет и забудет меня, выйдет замуж. У нее все впереди. А я... я вытирал рукавом слезы и сопли, а они все текли. Лучше бы разбил телефон сразу, не вставлял симку.
Подошёл Маркус и грубо взял меня за подбородок.
- Эй, хватит киснуть. Ты, говорят, поэт?
- Кто говорит?
Он затравленно оглянулся через плечо. Но на нас двоих никто не смотрел, а камер в курилке не было.
- Не важно. Нам нужны стихи. Вот, - он извлёк из кармана робы замусоленный блокнот весь в машинном масле с пришпиленной на край шариковой ручкой. Ткнул его мне в руку. - Пиши. Хотя бы раз в неделю. Или в две недели. Главное, чтобы там всякие метафоры были, человеческие образы.
- Но зачем?
Бред какой-то, подумал я, шмыгнул носом и смигнул слезы. Издевается он, что ли?
- У нас, - Маркус наклонился так низко, что обдал меня запахом горячего пота. Я отстранился, - есть «свой» среди сисадминов. Сечешь?
- В смысле, свой?
- Поэт, не тупи. У него жена завалила Эй-Ай пару лет назад. И сам понимаешь. Принудительный развод. Ее – в теплицы. Дети тоже эй-аи, их прочь из школы. А потом и вовсе забрали в какой-то приют. Так что он на нашей стороне. Сам – чистый, но все потерял.
Я кивнул. Да. Попал человек. Не понятно еще кому хуже, такому, как я, или вот это все.
- А стихи при чем? Он поэзию любит?
- Ты до конца дослушаешь? – рассердился Маркус, но в этот момент беспроводной наушник в моем левом ухе ожил и заверещал: «Хоффман. Стойка 42, ряд В, заменить нижний блок».
Я рванул туда. Вытащил этот длинный раскаленный «кирпич» из серверного шасси. Он жег пальцы даже через перчатки. Руки-ноги дрожали от напряжения, а в лицо орала аварийная сигнализация сервера. В общем, было не до стихов. Да и потом тоже. Я чуть не уронил новый блок себе на ноги, пока вставлял его в пазы.
А наушник уже гнал в другой конец зала – ползать с пылесосом, собирая пыль с вентиляционных решеток.
Про Маркуса я вспомнил только вечером, когда уже засыпал в своем душном «пенале». Сполз с кровати, глаза закрывались от усталости. Потянулся за робой и вытащил из кармана блокнот. Стихи, значит. Может, этому чудаку, у которого в эй-аях жена, от них полегчает? Вряд ли, но мало ли. Только о чем писать-то? О серверной, что ли? О системных блоках? Да ну... Я крепко зажмурился, и перед глазами встала река – черная, пластиковая. Топорщатся словно нарисованные волны. Тут же – крохотный пляж под бетонным берегом. Ребята глушат пиво. А незнакомая девчонка машет мне рукой, не зная, что я эй-ай. Музыка из плавучего ресторана. Жарко, муторно, настолько, что хочется залезть в воду, и плевать, что она грязная.
«Кто там накодил... день шерстяной...»
Нет, не так. Строчки вспомнились и потекли дальше, как эта самая вода.
«Жарко, июль, и реальность глитчит. В небе не солнце - прожектор битый, рваный, расколотый, с непривычки. Кажется лето безумным скриптом.
Кто там накодил лютейший морок? Парочку лип - безобразно хилых? День шерстяной, точно пытка, долог. Плавится, душит, сбоит над миром.
Кто там у нас на съеденье снова? Ты? Или ты? Выходи и падай. Вот тебе лист - напиши полслова. Фейл - значит, топай пешком до ада.
Пот на глаза - ну, в аду-то жарче, печи до неба - пылают грозно. Ночь на траву уронила мячик - лунный... Сыграем? Пока не поздно...».

Я закрыл блокнот и снова прицепил ручку на край. Ну, пусть так для начала. Я мог, конечно, записать тот стих, которым провалил Эй-Ай. Но даже думать о нем не мог. А этот... пусть.

На другой день в столовой я сел за один столик с Маркусом. И ещё с одним парнем - Георгом, моим ровесником. Он работал на Цербера всего на полгода дольше, но уже харкал кровью. И за столом давился супом. Не то чтобы я сам поглощал эту бурду с аппетитом, на вкус и на запах она была гнусной. Как будто мясной, но понятия не имею, что они там варили. Мышей, крыс или генеративных кошек? Но надо было что-то есть. А Георг - не мог. Бледнел от каждой ложки, и казалось, его вот-вот вывернет прямо на стол. Маркус смотрел на него с жалостью.
- Вот, - я протянул под столом
 блокнот. - Написал. Годится?
Маркус раскрыл его и положил перед собой, а на Георга указал глазами, мол, в деле.
Быстро прочитал стих и кивнул.
- Пойдет.
- Ему понравится? - спросил я застенчиво.
Маркус усмехнулся.
- Церберу? Вряд ли.
- Как - Церберу?
Георг улыбнулся и хотел, вроде бы, что-то сказать, но закашлялся, совсем помертвел. Отер рукавом с губ розовую пену.
А Маркус открыл в блокноте чистый разворот, разгладил и написал наискосок страницы:

«ERR_BLOCK_21: FIXED».

- Глянь, поэт. Допустим, это логи Цербера...
- Что?
- Не в теме, а?
Я пожал плечами, черпая ложкой серую жижу с запахом дохлых кошек.
- Я, Маркус, чуть не стал филологом. Если бы не Эй-Ай. Диплом осталось дописать.
- Короче, у нашего Цербера есть мусоросборник. Логи. Он туда сливает всякую левую дрянь. Ошибки, сбои. Код крутится сам по себе. Никто его не читает. Ок?
Я пожал плечами.
- Ну.
- И мы туда вписываем... – он снова навострил ручку в блокнот. – Ну, пусть... ERR_BLOCK_21: FIXED. [Кто там накодил лютейший морок? День шерстяной, точно пытка, долог...] AUTH_USER: LEMANN_H.
Я поскреб ложкой дно тарелки. Гадко – и мало. Съел бы еще, но нечего. А в животе бурчало от голода.
- И что? Цербер их прочитает?
Маркус вздохнул.
- Ни хрена. Логи крутит машинная часть, не разумная. Для нее твои стихи – цифровой мусор.
- И зачем тогда?
Он помолчал. Георг рядом опять хрипел, вцепившись обеими руками себе в горло. А потом зашелся кровавым кашлем.
- Зачем, говоришь? – Маркус аккуратно закрыл блокнот и сунул в карман робы. – Да живые мы, потому что! Они нас за скот держат, за эй-аев со штампиком. Загнали под фальшпол. Тяните кабели в грязи и жаре, пока не загнетесь, а мы в чистом будем ходить. А мы берем и твою боль их Церберу в подкорку зашиваем. В морду ему плюем цифровую. Пусть ему пофиг. Это как в камере на стене накарябать, здесь был человек.
- То есть, – я посмотрел на Георга. Тот сидел, привалившись к стене, оползший на стуле, как куль с мукой. Похлебка в его миске так и осталась  почти не тронутой. – Это все равно, что орать в серверную стойку? Толку столько же, да?
- А ты поори, - спокойно сказал Маркус. – Думаешь, один такой? Мы все орали. Только он не слышит. А стихи, - он перегнулся через стол, - это песчинки в часах. Одна – это ни о чем. А если горсть песка сыпануть? То-то. Буффер когда-нибудь да переполнится, и Цербер начнет спотыкаться. Представляешь, оценивает он чей-то Эй-Ай, а в башке твой лунный мячик скачет? Не убьем гада, но заставим хромать. Что б он этими стихами...
Но тут в наушнике у меня зафонило, а значит, пауза закончилась, и мы все повскакивали с мест и побежали к выходу из столовой, сталкиваясь в проходе. За медлительность нас наказывали – сокращали часы отдыха.
А я после этого разговора словно задышал глубже. Нет, дышать в горячих коридорах так и так было нечем. Жар и химическая вонь выжигали легкие. Я уже кашлял как Георг, не кровью, слава Богу – но аж по-собачьи лаял, иногда до рвоты. Но стихи... Раньше я забывал их. Даже не всегда записывал или черкал на каких-то клочках, обрывках упаковок, чуть ли не конфетных фантиках. И терял, конечно. Да и не сильно из-за них переживал – эти или другие, одни пропали, другие напишутся. А сейчас я почему-то помнил из них каждое слово. Как будто это мне в логи, а не Церберу вбивал их Маркус строчка за строчкой.
«Скажешь «не верю» — из логов твой след сотрут. «Верю» — домчит за четыре часа до рая. Или до ада... А разница, в чем, дружок? Как коридоры в серверной — жар и холод. Скажешь: «я знаю», и будешь как в хлебе солод, «нет» – и затянет в трещины, в водоток...» – писал я, скорчившись на полу у серверной стойки. Воровато оглядывался, прятал в карман блокнот, уже в конец заляпанный – живого места нет, сплошь масляные пятна. А вечером, уже в полусне, сползал с кровати и, присев на корточки, продолжал: «Только сквозь трещины, взламывая кору, мхом прорастает зелёное наше небо...» И ведь прорастало. Зеленое небо, да. Там, где и неба-то нет никакого, только мертвый пластиковый потолок.
Георг умер спустя неделю после того разговора. Просто и буднично. Вдруг перестал выходить в столовую, место за нашим столиком пустовало, и никто из эй-аев его не занимал. Люди проходили мимо, косились вопросительно, переглядывались с Маркусом. Тот качал головой. Я старался не замечать их пришибленных взглядов – и без того тошно, а что можно сделать? А потом Маркус как бы мимоходом бросил в курилке: «Парень отмучился». Никто не переспросил, и так все поняли.
А я, и кто только дернул меня за язык или за что там, зачем-то ляпнул:
- А куда уходят генеративные души? В логи к Церберу?
Маркус посмотрел на меня тяжело.
- Ты сейчас дрянь сказал, поэт.
Я кивнул, закашлялся и выбежал из курилки. Не хотелось никого видеть, и в глаза смотреть никому не мог. Меня как раз послали заменять сгоревший блок питания. Вытащил это горячий кирпич, воняющий гарью, пышущий жаром так, что воздух аж бликует красным, тут меня и накрыло. Купол серверной надо мной пошел трещинами, и все вокруг глитчило, паршивая симуляция, а не жизнь. А я наклонился к машинному зеву – и кричал. О чем, и не скажу теперь, о Георге, о себе, о Майе, обо всех нас, здесь запертых, растерзанных, по фальшполу размазанных. Но, вы же понимаете. Можно орать в дата-центре на разрыв голосовых связок. Докричаться до дьявола в аду, а только данные вводят не так.
Маркус обнаружил меня, когда я уже рыдал, скрючившись на полу. Мокрый и дурной от теплового удара. Отхлестал по щекам и сунул в руку блокнот:
- Ну все, хорош. Хватит. Кричи сюда.
Я корябал по листу и плакал. Не Цербера о пощаде умолял, хотя кого, как не его? А... сам не знаю.
"Что там в щелях колотится? Пепел? Уголь?"
Дома чуть успокоился и дописал до конца.
"От жары купол неба растрескался - от жары ли? Что-то чёрное в щелях колотится - пепел? Уголь?"
И глюк из серверной перед глазами мерцал. Все плавилось, стены, кафель битый, а холодная вода обжигала горло.
"Или скрипт это просто, чудовищный и безумный? И корабль наш - файл, так куда мы на нём приплыли?
Что за гавань с названием странным?
Система пишет. Ставит штампы и в паспорт, и в душу - а что больнее? Эту боль я стерплю, только в коде я снова лишний, и закрыта программа. Из логов уйти сумею?
О дурацкие штампы разбилась не только память - мама, пруд с мотыльками, экзамен, поездка в Польшу.
Но и радость, и шутки с любимой вдвоём за чаем... Что там с небом случилось? А трещин всё больше, больше..."

За десять лет Цербер полностью обновил свои процессоры. Во всяком случае, так говорил Маркус, а он в железе кое-что смыслит. И Леманн скормил ему тонны моих стихов, правда, без всякого результата. А люди вокруг стирались, приходили, испуганные и в слезах, ломались, умирали. Их место тут же занимали другие. «Исход» наверху работал исправно, загоняя под серверную стойку все новых и новых рабов. Я почему-то выжил. Не закалился, все так же кашлял, хромал, потел, морщился от болей в спине, но и не захирел. Хоть и превратился в снулую тень – тощую и долговязую, с нечистой кожей, посеревшей без солнца, с пальцами, изрезанными об острые края серверных шасси.
Темнота под фальшполом не пахла озоном, этой единственной доступной нам, пусть и технической свежестью, а только тяжелой, спекшейся от перегрева волокнистой пылью. Я с усилием проталкивал себя вперед, лежа на боку под сорок шестым рядом, зажатый между бетонным полом и серыми пластиковыми плитами. Наощупь, сдирая кожу на ладонях, тащил за собой толстый силовой кабель и думал, что когда-нибудь силы закончатся, и я останусь здесь, в этом тесном гробу, среди проводов и металлических стоек. Пока еще мое тело найдут... А может, и не найдут вовсе, и оно мумифицируется, а душа уйдет в логи. Эти логи, сдались они мне. Ну, а куда еще? Человеческие души поднимаются на небеса, к Богу. Так говорят церковники. А мой бог – Цербер. Он не милостивый и не жестокий, а просто слепой, и творит сослепу. Когда-то я чуть ли не рыдал от таких мыслей. А сейчас не чувствовал ничего, только усталость. И не то чтобы даже смирение. Я смирился давно, с самого начала, только получив в паспорт проклятый штамп. А куда было деваться? Но боль, прежде жгучая, за годы остыла. Перегорело все внутри и не пекло больше. Теперь там гулял сквозняк, как под фальшполом в серверной.
Зафонил наушник. Господи, чего они сейчас-то от меня хотят? Да сделаю сей момент. Ведь не развернуться. Я закрепил кабель в лотке и уронил голову на холодный пол. Все, можно ползти назад.
В наушнике щелкнуло и раздался голос Леманна – глухой и какой-то непривычно растерянный.
- Хоффман, что там у тебя? Закончил?
- Да, почти, - отозвался я и сглотнул набившуюся в рот пыль.
- Давай, вылезай. На твой номер упал наряд сверху. Вызывают на Кэпчу, повторный Эй-Ай. Беги на КПП-1, там уже ждут.
- Что? Хайко, погоди... Какой, к черту, Эй-Ай?
Я зачем-то вынул наушник из уха и потряс. Вставил снова. Но Леманн уже отключился.
Меня уже трясло, пока я, пятясь задом в темноте и обдирая локти, выползал из-под фальшпола. Какой Эй-Ай? Того, что Леманн сказал, вообще не могло быть. Таких, как я, не вызывают на повторное тестирование. Эй.Ай - путь в один конец. Без шанса на обжалование. Это ошибка, Цербер заглючил, может, из-за стихов моих в логах, накормили мы его мусором на свою голову. Или они там в Кэпче что-то напутали. А я, значит, должен туда тащиться, что-то писать и опять смотреть, как этот чёртов круг наливается красным? Я не мог. Понимаете? Отказаться не мог, не явиться на тест не имел права. Но и пройти через это ещё раз я не мог! А может, мне и писать не дадут, а откроют мой паспорт - и... Что, собственно, "и", я не додумал. У меня в мозгах что-то коротнуло, какой-то провод, и я вдруг разрыдался, а вместо того, чтобы бежать на КПП, зачем-то поперся в курилку. Наверное, чтобы хоть кому-то рассказать, что случилось. В курилке, и правда, застал двоих эй-аев, Ханса и Янека, но выдавил из себя только:
- Я опишу им серверную стойку...
Свалился на пол, на голый бетон, забился в угол и выл, размазывая сопли по робе.
- Круто, - согласился Ханс. - Так и сделай. А кому им? Что стряслось-то, Джереми?
Кое-как я всё-таки сумел объяснить, мол, меня вызывают в Кэпчу.
- И что? - удивился Ханс. - Тебе поставят второй штамп? Или штамп в два раза больше? Станешь дважды эй-аем? Что ты страдаешь-то?
А Янек только присвистнул и сплюнул на пол.
Я, вроде, и понимал, что ребята правы. Терять-то мне по сути было нечего. Но...
- Поэт, давай выйдем, - сказал прямо надо мной Маркус и крепко взял за плечо. Я даже не заметил, когда он вошёл.
Он вытащил меня в технический коридор, узкий и темный, полный проводов. По потолку жгутами тянулись кабели. Да еще и кулеры гудели за стеной на всю дурную мощность.
Я вжался спиной в холодный бетон, а Маркус навис надо мной, приблизив лицо к моему.
- Хватит выть, поэт. Слушай. Пока об этом знаем только я и Леманн. А сейчас я скажу тебе. Время поджимает. Потом, может... и поздно будет.
Я всхлипнул и вытер нос рукавом.
- Думаешь, меня убьют?
- Не неси чепухи. Кому ты сдался, тебя убивать? Ты едешь на тест.
- Посмотрю на красный круг. И вернусь. Марк, я эй-ай.
- Ты эй-ай, - кивнул Маркус. – И я тоже. И другие ребята из серверной. И те, кто ходит в чистых халатах. И те, кто живет в городе. Джер, времени мало, так что закнись и слушай. Это важно.
Я замолчал и стал слушать.
- Леманн на днях рассказал мне. Он заглянул в корневые логи, ну, туда, куда никто не смотрит. Они не обновлялись десятилетиями. В глубокие архивные ядра Цербера. А там круг. Одно и то же каждый пятьдесят лет. Цикличный скрипт.
- И что? – я никак не мог взять в толк, к чему он клонит.
После истерики голова плохо соображала.
- Помнишь, «мир - текст»? Или как там нас учили? Что человек – это божье слово? А эй-ай – слоп генеративный?
- Ну?
- Так вот, поэт. Бог давно закрыл нашу книгу. И поставил на полку. А все вокруг, весь этот хреновый мир, и мы, кто провалил тест, и те, кто его сдали – всех нас генерит Цербер. И гоняет, как пластинку, по кругу.
- Нет, - выдохнул я.
- Да. Так что нет разницы между ними и нами. Это не значит, что приговор тебе отменят. Может, и нет. А может, и да.
У меня аж воздух в горле застрял. Встал комом, и не выдохнуть. Это жестоко, Марк, хотелось мне крикнуть. Но получился только тихий хрип.
- Я... Но даже если. Я не верю, но если... Я ведь уже ни на что не гожусь. Доучиться не дали. Что я там буду делать... Даже если представить...
Он пожал плечами.
- В крайнем случае, то же, что и здесь. Для какой-нибудь маленькой компании, куда не присылают рабов со штампом. Но уже как человек, с выходными, отпуском, зарплатой. Сможешь жениться, детей завести...
- Майя, наверное, уже замужем, - прошептал я, но он услышал, даже сквозь рев кулеров. А может, прочитал по губам.
- Наверное. Или нет. Жизнь, поэт... она разная. Ты свалял дурака. Так хотя бы сейчас не проворонь все, что можно. Найди ее и хотя бы объяснись. А там видно будет... Ну, - он неловко обнял меня, а потом, словно устыдившись, отстранился и хлопнул по плечу. – Иди, поэт. И не возвращайся.
На КПП мне выдали пропуск, проездной на электричку и чужую зимнюю куртку, потрепанную и провонявшую плесенью. А что делать, меня-то забрали посреди лета, в одной футболке, а сейчас на дворе – январь. Сказали: «Топай через лес, дорога прямая, выведет к станции. Не заблудишься». Мой несчастный паспорт тоже вернули - я не глядя, сунул его в карман.
И шагнул за ворота проходной. Дорога, и правда, шла прямо, широкая, обкатанная машинами, но уже припорошенная новым снегом. Он тут же набился мне в кроссовки. Но что такое мокрые ноги по сравнению с ледяным воздухом в легких и этой белизной вокруг, такой яркой, что слепнут глаза! Молодые сосны в снегу, из-под которого торчат только зеленые пальцы. Казалось, я в жизни не видел леса. А ведь катался на лыжах в детстве с родителями среди этих сосен. Но не замечал их. А сейчас залип. Птичьи, беличьи, а может, заячьи следы натоптаны на снегу строчками битого кода. Я невольно старался их прочесть, но куда-там. Природа кодит замысловато, не то что люди. А после гула и рева серверной тишина казалась давящей – но мягко, как подушка прижатая к ушам.
Я встряхнул головой и поднял взгляд к небу. В нем плавали зимние глитчи, синие и зеленоватые прозрачные слайды, тонкие пластинки слоистого льда, наползавшие друг на друга и странно преломлявшие солнечный свет, от чего их края казались обметаны радугой. А ведь это, действительно, глитчи, понял я. Если Маркус сказал правду. А зачем ему врать? Я-то считал эти странные штуки в небе обманом зрения. А они на самом деле галлюцинации Цербера. Следы генеративности в нашем ненастоящем мире.
Я запретил себе надеяться. Старался не думать о Майе, хотя ее образ то и дело вставал перед глазами, скроенный из небесных глитчей. Она, конечно, не ждала меня. Эй-ай – все равно что мертвый и похороненный, что его ждать-то? Оплакивать кого-то всю жизнь не станет ни одна девушка. Или станет?
«Джер, - звенели в голове слова ее последнего письма, - ты мой, мне все равно, что у тебя в паспорте... Давай убежим, в лес, в горы...»
Почему я ей не ответил? Ведь мог. А если бы – да, это что-то изменило бы? Нет, конечно. Горечь подкатила к горлу, я сплюнул ее на снег. Хватит врать себе, круг загорится красным.
А может... Мы с Маркусом не говорили об этом... но, может, Цербер надо мной сжалился? С чего бы. Он не мог прочитать мои стихи, а если бы и прочитал. Он же не знает, кто автор. Я для него даже не тень, не шум. Не масляное пятно в блокноте. Я для него все равно что радиация для нас. Глаза Цербера меня не видят, но не потому что он не хочет, а просто так они устроены – его глаза.
Я дошел до станции и сел в электричку. Примостился у окна в полупустом вагоне и смотрел, как серебряные пейзажи сменяются ржавыми башнями, водокачками, заброшенными бараками. Мелькали заснеженные коттеджи, какие-то сараи, бродячие псы, дети выбегали к путям. Да он поэт, этот Цербер, если сотворил такое. Что мы, я, Маркус и Леманн, пытались ему доказать моими жалкими строчками? Он вот собаку сделал – с хвостом и ушами, скачущую по сугробам. Кто там накодил лютейший морок? Да сами и накодили – мы, люди. А вовсе не Цербер.
На ступенях Кэпчи собралась небольшая толпа, только уже не распаренная, страдающая от жары, как тогда, десять лет назад, а озябшая, закутанная, топочущая ногами, чтобы согреться. Испуганные и легкомысленные парни и девчонки, и те, кто постарше – но тоже с беспокойством в глазах. А вдруг? Нет, но мы же настоящие, мы-то... С нами ничего плохого не случится. Я узнавал в них себя – прежнего. Я тоже так ждал и надеялся, что пронесет. Не пронесло. Кто-то из них после теста с облегчением выдохнет, да и побежит по своим делам, забудет про дурацкий Эй-Ай на следующие десять лет. А кто-то, как я, получит красный штампик в паспорт.
Я присел на нижнюю ступеньку и закрыл лицо руками. Ну, буду дважды эй-аем, какая разница? Рядом чей-то молодой голос спросил:
- А что там? Сложно?
Кажется, спрашивал не меня, да я и не знал ответа.
А потом меня вызвали в Кэпчу, и та же чиновница, только постаревшая, а может, и другая, взяла у меня паспорт и бросила на стол.
- Хоффман? Берите ноутбук, садитесь. Пишите в свободной форме. Тема, - она посмотрела в окно. – Зима. 
Я взял ноут, но садиться не стал, а немного помялся у ее стола.
- Это ошибка, - сказал жалобно. – Я эй-ай, меня уже тестировали. У меня в паспорте этот самый штамп.
Чиновница прищурилась на меня, без удивления, равнодушно. Открыла мой паспорт и показала чистую страницу.
- База данных обновилась, Хоффман. Пишите. Минимум триста знаков.
Я сел, совершенно сбитый с толку. В голове фонило, и картинки-слайды наталкивались друг на друга, сливаясь в сплошную кашу. Синий-зеленый-синий-зеленый. Генеративная мозаика, а красиво.
Я вздохнул начал писать.
«Брошу "эй" в пустоту, тишина отзовётся "ай". Не сложу воедино, не склею, и не спаяю. Как пригоршней воды, этим тихим сквозным эй-аем я взращу что-то важное, тонкий лазурный слайд.
Скол небесно-стеклянный, порежусь, кровят кусты волчьей ягодой – съешь и умрешь, возродишься волком. Будешь выть на фонарь, в чёрно-белой зиме по горло, безобразно, отчаянно, страшно - до хрипоты.
Что там солнце накодит поверх голубой сосны, по сугробам и сопкам, по белой лесной странице? Строчки кода бегут, обращаются вереницей тонких птичьих следов - злая летопись тишины».
Пятьсот пятьдесят три знака на счетчике в углу, значит, уложился. Ну, и славно. Все равно этот чертов результат загорится красным. Я зажмурился, выдохнул и нажал на «отправить». И смотрел, ошеломленный, как тает стих на экране, а вместо него из цифровых недр проступает круг, медленно наливаясь зеленью.