Избранница. Наваждение 3

… Ага, — подумал он, лениво подставляя лицо лучам.
Ну вот и пришло оно, первое настоящее весеннее тепло — когда солнце уже не просто светило, а жарило, когда асфальт пах прогретой резиной и пылью, когда хотелось сорвать куртку и ехать.
Ехать. Ехать. Ехать.
Куда угодно, лишь бы ветер бил в лицо и заглушал всё остальное.
Но вместо этого он, уже совсем как приличный бюргер, торчал у багажника своего Круизера — массивного, чёрного, с царапинами на бампере и выцветшей наклейкой какой-то мёртвой группы на заднем стекле — и, таща оттуда с утра замаринованное мясо, краем глаза видел, как Марсик с Димоном разжигали мангал.
Дым поднимался неспешно, смешиваясь с запахом берёзового сока и прелой хвои.
Где-то справа орал Серёга, пытаясь заставить Димона признать, что Metallica после 91-го — уже не Metallica.
Димон материл его вполголоса, ковыряя угли. Неподалёку щебетали и все их тёлочки — обычная весенняя спонтанно пикниковая хрень.
Сам же он тупо курил самокрутку — табак дешёвый, но вкусный, бумага тонкая, всё как обычно — и чувствовал, как внутри разрасталась она, родименькая, — пустота.
Не злость. Не тоска даже. Просто... пус-то-та. Как будто кто-то вынул из него что-то важное — батарейку, что ли — и теперь он тупо… работал. По инерции: дышал, двигался, отвечал на вопросы, но не жил точно.
Он скосил мрачный взгляд влево.
Вот она. Алиса.
Она стояла у большого стола — скрепная блондинка, стройная, в джинсах с прорехами и белой — белой, млин! — футболке, которая уже подчёркивала её загар, хотя…
Млин, ну откуда загар в апреле-то???
Ах да. Ведь точно: он самый — солярий. На который он же сам ей на прошлой неделе и отбашлял.
Словом, видная она у него была — все друзья это отмечали.
"Повезло тебе, Максут", — говорили они, хлопая его по плечу.
И он кивал. Потому что…
Ну так надо. Наверное. Видная же.
И вот сейчас эта видная стояла вполоборота, и солнце било прямо в её левую руку — ту самую, где на безымянном пальце сияло кольцо.
И его купил тоже он сам. Неделю назад. Бухой в дымину. После гига, когда они с Димоном и этими своими тёлочками доползли до круглосуточного ювелирного — и такие бывают, оказывается!
Димон шипел: "Максут, ты чё, совсем… штоле???", а он, идиот, вёлся на эти бабские провокации, ржал и махал граблями: "Да пофиг, живём один раз".
А потом — на следующий день — проснулся и понял, что… скоро женится.
Не помнил как. Вспомнил только её визг, её слёзы, её "да-да-да!", и слушал теперь, как она звонила своей маме прямо с утра.
А сам стоял на её кухне, в одних трусах, с дикого похмелья, и думал: "Да твою ж… етить".
Но отыгрывать назад уже было как-то… не комильфо. Потому что она всё всем уже рассказала: и своим родителям, и своим подругам, и его друзьям — и теперь это кольцо горело на её руке, как проклятье.
Краем глаза он видел — подходит. Лёгкой девичьей походкой, с телефоном в руке, улыбаясь — ну просто красотка!
А он смотрел на эту улыбку и понимал: сейчас начнётся.
— Максик, я тут с Олей созвонилась, — затараторила она, плюхнувшись рядом — прямо на его ветровку, что он только что туда бросил. — Она говорит, что ресторан на набережной уже забронирован на август, но можно попробовать перенести на июль, если мы внесём аванс. Ты как думаешь? Июль или август?
Он затянулся. Так глубоко, что дым обжёг горло.
— Без разницы, — хрипло ответил он.
— Как это без разницы? — Она нахмурилась, но даже не взглянула на него. — Макс, ну это же наша свадьба. Нам же надо всё продумать.
Наша свадьба.
Он слышал эти слова уже раз сто двадцать за эту долбанную неделю. И каждый раз они звучали всё более нереально — как будто она говорила о ком-то другом. О какой-то параллельной жизни, в которой он действительно хотел жениться.
— Алис, — он скинул пепел на землю, — давай потом, а? Я щас отдохнуть хочу.
Она замолчала. Он видел, как её губы сжались в тонкую линию — знакомый признак. Сейчас она либо обидится и уйдёт, либо начнёт давить.
Она выбрала второе и только теперь соизволила на него посмотреть.
— Максик, ну ты понимаешь, что потом уже не будет ни места, ни времени? Всё уже почти забронировано. А нам ещё надо утвердить дату, заказать банкет, платье я ещё не выбрала, фотографа найти... Ты вообще в курсе, как это всё работает?
Он молчал. Просто смотрел на неё — и ничего не чувствовал. Ни нежности. Ни раздражения даже. Просто... усталость. Огромную, вязкую, беспросветную.
— Угу, — выдавил он. — В курсе.
Она вздохнула — театрально, с надрывом — и снова уткнулась в телефон.
Он знал: сейчас она напишет подругам что-то типа "он опять меня не слушает", и те ответят "терпи, мужики все такие".
И она будет терпеть. Потому что она хочет замуж. Даже не за него самого — за статус. За кольцо. За фотки с подписью "моя половинка".
А он... он просто хотел, чтобы она исчезла. Не умерла — боже упаси! — просто... испарилась. Чтобы не было этих разговоров, этого кольца, этой грёбаной свадьбы.
… Он насаживал мясо на шампур, когда подошёл Архипов и протянул пиво. Взяв его, он кивнул, а Архипов теперь просто стоял рядом и молчал, но потом всё-таки не выдержал:
— Максут, а чё кислый-то такой?
— Да нормально всё у меня.
— Да ну тя. — Архипов прищурился. — Ты уже неделю как зомби ходишь.
И он хмыкнул, сделал глоток. Пиво было тёплое, противное — забыли на солнце.
Он поморщился. И уже непонятно от чего больше.
— Да устал я просто, Марсик. Вот и всё.
— От чего? От жизни?
— От всего.
Марсик помолчал, потом кивнул в сторону Алисы, которая стояла чуть поодаль и что-то диктовала в телефон.
— Слышь, и ты… реально хочешь на ней жениться?
Он резко повернул голову — и замер. Как вкопанный. А Марсик смотрел на него серьёзно — без обычного стёба.
— Чё ты несёшь?
— Да я… так. Просто прикидываю. Ну вот сколько ей? Двадцать пять? М?
— Угу.
— Студенточка, короче, вчерашняя. И ты — старпёр уже хренов.
— Ну да. Только к чему ты клонишь?
— Ты не выглядишь как счастливый жених. Понимаешь? Ты выглядишь как чувак, которого ведут на плаху. Хотя… От чего бы? Ведь вон какая — видная вся да ладная.
И он хотел было уже огрызнуться, послать его три весёлых, но... не смог. Потому что Архипов, как всегда, попал в точку.
— Достал, — буркнул он и отвернулся.
Архипов постоял ещё немного, потом хлопнул его по плечу и ушёл от мангала. Но он видел, как они переглянулись с Димоном. И как Димон нахмурился — тоже заметил.
Они знали.
Всё знали: и что он и свадьбы этой не хотел. И что он застрял. И что он сам себя загнал в угол. И что не знал теперь, как выбраться из этого… дерьма.
А хуже всего было даже не то, что он был… ну тупо несчастен, а то, что все они это реально видели. Ну, кроме самой Алиски. А, может, даже она сама это видела, просто…
Он допил пиво, смял банку и швырнул её в траву, и она тут же одёрнула его:
— Макс, ну что ты как поросёнок! Подними!
Он поднял. Молча. Сунул в пакет для мусора.
Она кивнула — довольная — и снова ушла в телефон.
А он остался стоять посреди поляны — под два метра ростом, в центнер с лишним кило веса, весь в тату как чёрт, с Круизером за спиной, взятым не в кредит, — и чувствовал себя не просто маленьким. Он чувствовал себя беспомощным. Пойманным.
Ведь даже весна вокруг была яркая, шумная, живая. Берёзы шелестели. Сосны источали дивный аромат. Птицы орали-спорили на ветках. Друзья ржали у мангала…
А он стоял в центре всего этого счастья на Марсиковской даче близ Клязьмы — и был один. Потому что знал: счастье — это когда ты выбираешь. Сам.
А он не выбирал. Он просто плыл по течению — и течение это несло его к свадьбе, к ипотеке, к детям…
То есть, к жизни, которую он, может, и хотел бы. Где-то там — глубоко-глубоко. Но точно не с Алиской.
О Боги. Точно не с ней!
Значит, нужно останавливаться. Тормозить. Говорить ей: "Прости, я ошибся". Забрать это чёртово кольцо. Объяснять родителям, друзьям, себе самому, что он, тридцатипятилетний олух, опять ни к чему не готов.
Только как?
Он не знал, поэтому просто закурил ещё одну самокрутку, взял опахало и уставился на вставший столбом дым.
Тоска. Экзистенциальная. Беспросветная.
Зато Алиска, вон, повеселела. И правильно — у неё теперь хотя бы была цель: забрать своё.
А у него не было даже этого. У него было только это чёртово кольцо на чужой руке — и весна, которая ржала ему прямо в морду.
Ну и на дым от мангала, глядя на который, он задавал себе всего один вопрос. В сотый раз. Даже в тысячный уже, наверное.
Почему я с ней?
И каждый раз ответ был один и тот же: потому что так проще. Потому что инерция.
И так уже прошло два года.
Да, они встретились именно два года назад.
Он тогда только вышел из недолгих, но мучительных отношений — с Катькой, которая выжрала из него все соки, устраивала истерики, резала вены. Для вида, конечно, но зрелище всё равно было страшное. Даже угрожала покончить с собой, если он уйдёт.
Он ушёл. И чувствовал себя чудовищем.
А потом появилась она — Алиса. Лёгкая. Улыбчивая. Без драм.
И ему уже тогда бы задуматься — почему эта студенточка брянская так гладко обходила все острые углы.
Но он забил. Ему просто нравилось, что эта красотка не пилила его за то, что он пропадал с друзьями. Она не закатывала ему сцен ревности. Не требовала постоянного внимания. Даже закрывала глаза, когда он не приходил ночевать: ни к себе домой, ни к ней.
Удобная студенточка, в общем, была.
А, может, он просто устал.
Да. Устал. Даже не от жизни.
Воевать с этим дурным бабьём — вот от чего он устал. Устал доказывать ему свою любовь. Или не-любовь. Устал оправдываться. Устал спасать кого-то. Прежде всего, от самого себя. И докатился до того, что ему хотелось тупо тишины.
И вдруг понял: именно от Алиски её и было больше всего.
Так всё и устаканилось. Причём, настолько, что первый год он был даже счастлив. Ну или думал, что был счастлив: она довольно сносно научилась готовить (он оплатил ей курсы), он частенько привозил её по выходным на эту дачу — потрахаться с огоньком на природе. Иногда они ходили в бары да на концерты.
И всё было… нормально. Без надрывов. Без крови.
А потом...
Да, он понял, что тупо ничего не чувствовал: она целовала его — а он думал о том, надо ли менять масло в машине. Она обнимала его ночью — а он, пялясь в потолок и слушая её ровное дыхание, думал: "Что я здесь делаю?"
Но и уходить было страшно.
Потому что инерция. Потому что уйти — значит снова остаться одному. Значит, снова вернуться в ту пустоту, которая всегда была тут как тут. Особенно в тишине его собственных пенат, где эти ночи без сна были особенно долгие, а осознание, что ему даже позвонить в три ночи было некому, просто накрывало.
С Алиской же было не так одиноко — иллюзия, конечно. Только в ней не хотелось признаваться даже самому себе. И в скотском удовлетворении от того, что у него тоже был кто-то, кто сопел по ночам рядом, — тоже.
Даже если этот кто-то был уже абсолютно точно чужой.
А ещё был стыд. Перед самим собой. Перед друзьями. Перед её родителями.
И это было самое неприятное: он не знал, почему, но её отец, батя, как он называл этого Юрия Петровича, его почему-то прямо обожал, даже говорил: "Ну наконец-то нормальный мужик в семье появился. Хоть будет с кем поговорить".
Наверное, неудивительно. Он и сам знал, как непросто бывало в бабьем царстве, а тут их было аж четыре: теща будущая, сама Алиска — и две её сестры: Машка и Полинка.
Он сжал зубы. Во дебил. И ведь сам полез на рожон!
Потому что…
Ну вот как всё это объяснить, а?
«Слушай, бать, я сплю с твоей дочкой, но я её не люблю. Я её использую, потому что мне так удобно. А разорвать отношения, в которых меня всё устраивает — кроме того, что я не чувствую ни-че-го? Тоже не могу. Просто я слабак, бать, и не могу спать один по ночам. Я бы, может, и дочку-то твою не трогал, но ведь сама лезет. И красивая до кучи. Вот я и…»
Интересно, как быстро ему врежут там после такой речи? Или просто погонят со двора ссанными тряпками?
Оба варианта были одинаково унизительны, но он представлял себе и эту сцену: как он говорил об этом…
Не Марсику, нет. И не Серёге с Димоном — эти тоже не дураки.
Остальным. И уже видел непонимание. Потому что Алиска — хорошая. Чисто объективно. Она красивая, умная, адекватная. Она не пила, не изменяла, не скандалила.
Идеальная.
Ну а то, что он к ней ничего не чувствовал, — это его личная проблема. Его ущербность. Потому что нормальный мужик с такой женщиной был бы просто счастлив.
Значит, проблема в нём. Значит, он — дефектный.
И осознавать это было невыносимо.
Ведь…
Да, даже то предложение — пьяное, в ювелирном, в три ночи — было побегом от реальности. Такое же дефектное, как и он сам.
В конце концов, ну кто так делает предложение бабе?
А вот он сделал, потому что смотрел тогда на Алиску — она стояла рядом, смеялась над какой-то херней, светилась от счастья — и думал: "А может, оно так и надо? Может, любовь — это выдумка? Может, все так и живут — без чувств, по привычке? Может, это я просто слишком много думаю? Слишком много хочу"…
А ведь скрепная блондиночка уже была в его руках. И она просто светилась от счастья. Непонятного для него, конечно, но тем не менее зримого.
Ещё в его желудке булькал алкоголь.
Вот он и убедил его: «Да забей. Живём один раз. Сделай ей приятное. Женись — и всё наладится. Потом появятся дети, ипотека, заботы — и тебе будет не до этих экзистенциальных зигзагов. Ты станешь взрослым. Нормальным таким, эталонным бюргером»
И он поверил. На пять минут. Пьяный. Уставший от самого себя.
А утром понял: всё. Приехали. Потому что кольцо уже было на пальце. Потому что она уже кому-то звонила...
И он струсил. Не признался. Не сказал: "Прости, я был пьян, я ошибся".
Он просто кивнул и сказал:
— Да, конечно, я серьёзно.
Потому что и правда смог убедить себя: так проще. Так надо. Так делали все. Так должен сделать и он, ведь…
Да-да. Ведь не просто блондиночка эдакая, а самая что ни есть славяночка — натуральная. Скрепная. И самого что ни есть фертильного возраста — вообще комбо.
Ну а самое главное в ней было что?
С ней договориться можно было — вот что.
И вот пришёл этот день, когда он вдруг понял: а ведь эта Алискина «договороспособность» — это и была самая страшная часть их отношений. Просто потому что он…
Да, ведь он даже о смысле жизни поспорить с ней не мог — она стала для этого слишком, аж не по годам «мудра». И как разделить с ней настоящую боль или дикий восторг он тоже не знал — она очень так… хитро вкуривала «повестку» и делала ровно так, чтобы всё было… ровно.
И всё реально стало «ровно» настолько, что теперь с ней можно было «договориться» по-настоящему только о дате свадьбы или о цвете штор.
Наверное, это и было по-настоящему страшно.
И ответов, почему он всё это жевал, у него было несколько, и все — как обычно — трусливые: его попросту пугало одиночество.
Ибо даже сам «рынок невест» в его тридцать пять превращался в настоящую свалку: всех нормальных давно разобрали, а те, кто остался, был либо с приветом, либо с целым табором детей, бывших и алиментов.
А на другой чаше весов была она — прекрасная Алиса, уйти от которой прямо сейчас означало не просто рискнуть, а реально остаться одному. В звенящей пустоте. И, наверное, уже до конца дней.
Вот это и пугало его. И куда сильнее, чем женщина, которую он уже давно перестал хотеть.
А ещё ему было банально лень, ибо разрыв — это всегда тяжелая и очень грязная работа. Скандалы, слёзы, а самое главное — сам переезд и сбор собственных шмоток. Ведь он практически жил с ней в той квартире, которую снимал для неё.
А ещё были эти тупые вопросы родителей: «Как так? Почему? Ведь сам! Всё сам!»
Тратить на всё это силы ему было просто лень — он был слишком измотан, чтобы даже просто стать честным. Даже с самим собой, ибо…
Да, он же и в самом деле собственноручно разыграл неделю назад этот идиотский спектакль. Он сам — собственноручно! — скормил ей эти надежды. Он сам — самолично! — поехал в эту Богом забытую брянскую деревню, чтобы получить этот батин одобрительный тычок. И теперь сказать ей «я передумал»?..
Наверное, он просто размажет её жизнь по асфальту, а он дико не хотел снова чувствовать себя мразью. Он не хотел повторения истории с Катькой, которая до сих пор всплывала в памяти мерзким осадком.
А ещё он понимал и самое мерзкое: альтернативы нет.
Он же не просто не любил Алиску. Он вообще никого не любил. И теперь, даже зная это, опять был вынужден жевать этот силос: а способен ли он на любовь вообще?
Видимо, нет. Ведь он уже даже привык к этой чёрной дыре, что зияла внутри него. Привык к тому, что кто бы её ни заполнял — результат был один и тот же: пус-то-та.
А если в центре пустота, то какой смысл менять одно тело на другое?
И, наверное, именно эта пустота и давала эту жалкую, почти детскую надежду, что всё «само рассосется». Что эта свадьба сработает как выключатель. Что дети — если родятся — что-то всё же изменят — и нынешний трупняк окажется просто кризисом среднего возраста, который нужно просто перетерпеть и тогда…
Да, может, тогда этот «механизм» и заработает. Сам по себе.
Может...
Впрочем, он знал: не может. И не пройдёт.
Тупо потому что это не временное: когда ты смотришь на человека, с которым собираешься прожить жизнь — и не чувствуешь ничего.
Совсем не временное.
Это приговор.
Так он и гнил в этом состоянии — запертый между своим нежеланием шевелиться и ужасом перед тем, что эта серость и была его окончательным финалом.
Он докурил самокрутку и бросил бычок в траву — чисто из протеста. И тоже из чисто детского, но даже в этом был какой-то мрачный кайф: Алиска опять одёрнет — а он уже накрутил себя настолько, что запросто мог послать её.
Только Алиски рядом почему-то не было — жаль.
Тогда он тупо посмотрел на небо — голубое, бесконечное, весеннее — и ждал.
Чего — сам не знал.
… А потом они вернулись на квартиру, и она ушла в душ, вся какая-то… непривычно счастливая. Даже песенку какую-то мурлыкала себе под нос.
А он остался на кухне, налил себе виски — хотя обычно не пил его по будням. И, поставив стакан на стол, сел прямо напротив двери на балкон — и снова начал ждать.
Чего ждал — так до сих пор и не понял, но его и впрямь как-то странно мотало. Кажись, даже потрясывало, когда он репетировал эти идиотские фразы:
"Алис, нам надо поговорить". 
Нет, слишком пафосно. Как в плохих фильмах.
"Слушай, я тут подумал..." 
Нет, слишком мягко. Она не поймёт серьёзности.
"Я не уверен, что должен на тебе жениться". 
Вот оно — прямо. Честно. Совсем как мужик.
Он сделал глоток. Виски обжёг горло. Сердце колотилось — как перед дракой. Хотя драться было не с кем. Только с самим собой.
Дверь ванной тоже открылась, и через секунду на кухню вышла она сама — в его старой футболке, которую ещё год назад стащила из его гаража и теперь носила как пижаму, с мокрыми волосами, босиком.
Домашняя. Своя.
— Максик, ты… пьёшь??? Это???— удивилась она, вытирая волосы полотенцем.
Он глянул на неё.
— Чего молчишь? Я вообще-то вопрос тебе задала.
Он открыл рот. Слова были готовы. Они лежали на языке, как патроны в обойме. Надо было только выстрелить.
— Алис... — начал он.
Она остановилась, насторожилась. Он видел, как её лицо изменилось — из расслабленного стало напряжённым. Что ж, женщины всегда чувствуют это. Всегда.
— Что? — тихо спросила она.
А он просто смотрел на неё. На её мокрые волосы. На его футболку, которая была ей велика. На её босые ноги. На кольцо на пальце — оно блестело даже в тусклом свете кухонной лампы.
И не смог.
Потому что репетировать — это одно, а когда она смотрела на него с надеждой?
Да-да, как будто она реально ждала от него чего-то хорошего. Например, что он сейчас скажет: "Я тут подумал — давай свадьбу в июле, а не в августе" или "Может, в Испанию рванём на медовый месяц?"
Как странно. И идиотски — он же реально был готов разрушить и эту веру, и саму её жизнь. Прямо сейчас. Вот так — на кухне, в десять вечера, когда она только что вышла из душа и выглядела по-девичьи беззащитной.
— Я... — Он сглотнул. — Я тут подумал...
Скажи. Ну же. Скажи, дебил. Просто скажи.
—...может, нам действительно июль выбрать? В августе… у меня слишком много дел будет.
Тишина.
Она смотрела на него долго. Слишком долго. И он видел — она знала. Знала, что он хотел сказать что-то другое. Что он струсил.
Но — как обычно — давить она не стала. Просто медленно кивнула.
— Ну июль так июль. Хорошо.
И прошла мимо него — на балкон, курить.
Да, она курила только тогда, когда нервничала. И, наверное, ещё вчера он бы подошёл к ней и спросил: «Ты чего?»
Но сегодня?
Нет. Не пошёл. Не смог себя заставить. И к Джеку больше не прикоснулся — спать пошёл. Хватит.
Завтра реально трудный день. Налоговая. То, сё. Не до мелочей.
Однако сон опять не шёл.
Она тоже не спала — он знал по дыханию. Просто лежала. Рядом — спиной к нему, и смотреть на роскошные изгибы её чудесного тела под тонким одеялом было сущее удовольствие.
Чисто эстетическое, потому что между ними пролегало метра полтора. Может, два. Как пропасть.
Он смотрел в потолок. Темнота давила. И молчание это многозначительное просто звенело в ушах — значит, или сейчас, или никогда.
— Алис, — тихо позвал он.
— Угу.
— А ты и правда так сильно хочешь за меня замуж?
Пауза. Долгая. Он почти задохнулся от неё.
— Я отвечу. Но сначала ответь ты: а ты и правда сделал мне предложение?
И голос — ровный такой. Холодный.
Да, иногда настоящая Алиса действительно показывала это своё личико: всевидящее, всезнающее.
Он не знал, хорошо это было или плохо…
Скорее, плохо. Вот и молчал.
— Вот видишь, — сказала она. — Ты даже ответить не можешь.
Она резко повернулась к нему. Лицо в темноте — только силуэт, но глаза аж блестели — то ли слёзы, то ли просто свет фонарей из окна.
— Макс, вообще я не дура, — тихо сказала она. — И я вижу, что ты... что тебе тяжело. Что ты не хочешь этого. Может, вообще никогда не хотел.
Он замер. Сердце колотилось.
Точно. Она знала. Всегда знала.
Овца.
— Но знаешь что? — Она легла обратно на спину, смотрела в потолок. — Мне уже двадцать пять. И принца на белом коне я так и не дождалась. И любовь настоящую в этом городе найти просто нереально. А ты?.. Ты не бьёшь, не пьёшь каждый день, работаешь… Да, изменяешь наверняка, но я не проверяла. Потому что просто не знаю, что буду делать с этой информацией. Просто живу. Потому что ты — надёжный. Ты — скала. А это, знаешь ли, дорогого стоит.
Он слушал — и чувствовал, как внутри всё сжималось.
— И я уже давно не жду, что ты меня полюбишь, — продолжила она. — Может, это вообще в тебе сломано — не знаю!.. Да, я ничего не знаю, я… просто готова закрыть на это глаза. Потому что я хочу семью. Детей. Дом. Стабильность. А ты можешь мне это дать. Если не передумаешь.
Она повернулась к нему — снова. Лицо совсем близко. Он видел её глаза — сухие. Надо же, никаких слёз. Только усталость.
— Так что давай договоримся, — тихо сказала она. — Ты не любишь меня — ладно. Но не бросай. Просто... будь рядом. Это всё, что я прошу.
Он смотрел на неё. И понимал: вот она, та сермяжная правда.
И сама Алиска — она такая же… пустая, уставшая и сломанная, как и он сам. И не любили они друг друга взаимно, но им обоим было страшно остаться одним, ибо…
Ага. Привычка. Инерция. И прочие плюшки приличных бюргеров.
И брак этот будет совсем не брак. Это будет договор. Сделка. Ловушка на двоих.
— Ну… ладно, — хрипло сказал он.
Она кивнула — и отвернулась. Ещё через минуту заплакала — тихо, в подушку, чтобы он не слышал.
Но он слышал.
И тоже хотел плакать.
Но не мог. Потому что мужики не плачут. Мужики терпят.
Даже когда умирают внутри.